часть 12. и наступит утро

Когда он сидит на кухне, то вспоминает воробья, который так же прилетал к нему, садился на подоконник и сбивал с мыслей. Ему бы очень хотелось, чтобы что-то подобное прилетело ещё раз, поклевало со звоном внешний подоконник, чирикнуло что-то на своём и улетело. Чтобы мысль, сбитую и несчастную, нужно было начинать с начала. И чтобы он её начинал, развивал, а воробей возвращался ещё раз, долбил подоконник, улетал, обрывал вновь, заставлял идти по кругу формирующегося осознания. Чтобы осознание это, в конце концов, никогда к нему не пришло. Он знает заведомо, что его решение не злиться, а посидеть и порассуждать получше, абсолютно провальное. Ни черта у него не выйдет. Он не сможет сдержаться, всё наружу вывалит и если… Наруто не хочет думать, всё отгоняет от себя, но ощущение такое, что если вдруг он скажет, что всё знает, седьмая команда развалится окончательно. А он её буквально по частям собирал – как воробей крошки на морозе. С крыльца он тогда убежал, не смог представить, как зайдёт в дом и наверху что-то хлопнет, загрохочет и неловко замолкнет, а он не сможет подняться на второй этаж и будет только за голову хвататься, сжавшись на диване. Наруто убежал и вернулся только в десять утра, заранее всё отсканировав. Было тихо – если бы вдруг не было, он тут же сошёл с ума, он не знал, как ему пережить это чувство: с одной стороны – ну какая же здесь трагедия? какое ему вообще дело? а с другой – горло жало от злости, он был вне себя от горькой ярости. Но в доме стояла тишина, Сакуры внутри не было, Какаши стоял наверху, кажется, в ванной комнате, что-то делал. Наруто видеть его не хотел, но продрог до костей, да и что делать с собой никак решить не мог – ему, всё же, рано или поздно придётся с ним столкнуться. Он хочет оттянуть этот момент, как-то собраться, может даже не при помощи птицы, но закончить свою мысль, отпустить нагнанные чувства, но только замирает, вслушиваясь в шорох на втором этаже, сидя на кухне. Всё оказывается проще – Какаши спускается, ставит чайник и, повернувшись вполоборота, говорит: – Принеси, что ты там написал, я проверю. Принеси, что ты там написал, фыркает про себя Наруто. Убирайся к дьяволу! Наруто поднимается на ноги, поднимается на второй этаж, собирает в охапку исписанные листки и бросает Какаши под нос. Он успевает перебрать их и прочитать самый первый, прежде чем закипает чайник, – когда Наруто их собирал, конечно, знал, что уложит не по порядку. Какаши – странно – замечания не сделал. И страшно этим взбесил. Ведь если бы сделал, Наруто хоть так смог его узнать. Вот он: ворчливый, старый, постоянно чем-то недовольный, покряхтит что-то на своём взрослом и поможет. Но Наруто его не узнаёт – как он вообще мог такое сделать? Мир плывёт, теряет привычные очертания, казалось, в норму никогда не вернётся, ничего уже не будет, как прежде. Ничего у них не будет хорошо. Мир дрожит, шатается, когда Какаши впервые открывает рот: – Если собираешься упомянуть Саске, как своего друга, следует перед этим напомнить, какой вклад ты внёс в общий мир, и после, какой вклад внёс Саске. И какой может внести, если его отпустят. – Он поднимает на него глаза, Наруто сверлит взглядом стол и не может ответить. – Впрочем, эту часть я могу взять на себя. Но кратко её обозначить тебе не помешает. – Хорошо, – давит он из себя. – Где Сакура? – Пошла к экономке генерала, – отвечает он безэмоционально, – у нас продукты закончились. И что он собирается с этим делать? Они любят друг друга? Он женится на ней? А как же Саске?.. Почему она так поступила с Саске? Сакуру Наруто не обвиняет, но не видит в их действиях никакой логики, никакой искренности, никаких чувств – что это за чувства вообще такие? – Часть про старейшин вычеркни, – подаёт голос Какаши. Наруто изо всех сил давит слёзы в глазах. – Каге незачем об этом знать, это лишнее. Может, он слишком драматизирует? Может, они оба – два взрослых человека, которые сами могут друг с другом разобраться? Но разве Сакура?.. Наруто поднимает на Какаши взгляд: когда тот во что-то вчитывается, у него напрягаются брови. Совсем незаметно, он так пытается думать критически, но несколько морщинок появляются на лбу. Ещё несколько можно найти у глаз. Наруто так и не смог посмотреть, как он выглядит, но видит теперь: у него острое лицо, прямой нос, и здесь, в тени дома мрачным утром, выглядит Какаши страшно. – Я скоро приду, – бросает Наруто и поднимается из-за стола. Видеть его не может, Ками. Лучше уж сквозь землю провалиться. Но если бы провалился Какаши, было бы многим лучше. Они и без него могут справиться. Кто он вообще такой? Как он им помог? Его никогда рядом не было, ни с ним, ни с ней, даже для Саске – слепая декорация. Он ничего им не дал, ничего для них не сделал. Какой же это сенсей тогда? Наруто не сдерживается, пускает одну слезу, заколовшую холодом на морозе. И через них, застилающих глаза, видит её силуэт – Сакура идёт по дорожке с двумя пакетами, озирается по сторонам, что-то разглядывает. Как он мог, не понимает Наруто. Наруто всё готов принять, сделай Какаши что угодно, какой угодно глупости натвори, оставь их столько раз, убей столько людей, предай столько людей и не сдержи целый миллион обещаний, Наруто бы простил – но только не это. – Ты чего тут? – спрашивает Сакура, когда заходит на лестницу. – Воздухом дышу, – давит Наруто. – Мхм, – тянет Сакура. – А утром где был? Мы проснулись, а тебя нет нигде. Они проснулись – Ками – они проснулись. Наруто, собирая весь голос в горле, цедит через себя: – С самураями тренировался. – Проиграл, что ли? – спрашивает Сакура. – Вид у тебя такой несчастный. Он даёт себе слово, что ничего ей не скажет. Она не узнает, что он знает, ни о чём не догадается. Если они так любят друг друга, если они вдруг любят друг друга – Наруто ни о чём не расскажет. Он просто не сможет удержать это в себе, понимает он, когда возвращается в дом. Какаши читает его речь, Сакура разбирает пакеты. Она спрашивает у него: – Это убрать в морозилку? Какаши вглядывается в свёрток, отвечает: – Нет, оставь, пообедаем. – А что это вообще? – спрашивает Сакура, вертя свёрток в руках. – Стейк какой-то белой рыбы. Тебе не сказали разве? – Я забыла, может, минтай? – Возможно. – А чайник горячий? – Да, недавно ставил. И всё в таком духе – Наруто сейчас напросто вывернет. Он просто не может это больше слушать. – А ты чай будешь? – спрашивает она у Наруто. – Не буду, – скрипит он зубами. Какаши как-то странно трёт лицо в повороте головы, смотрит на него пару секунд, что-то выглядывает. У Наруто от этого взгляда душу вытряхивает. Будто он что-то понял – и Наруто не должен иметь к этому никакого отношения. Он вообще не должен сюда лезть. Будто Сакура уже ему принадлежит. Наруто пытается отдышаться в своей комнате, и не понимает, какого чёрта значил этот взгляд. Ему опять привиделось? Показалось? Или он и вправду считает Сакуру своей собственностью? А как она не заметила? Как она это не поняла? Что с ней вообще происходит, что она решила быть с ним? Или Наруто опять все преувеличивает? Он понятия не имеет. Он разрывается между тем, что это всё неправильно, отвратительно и ужасно, и между тем, что это его вообще никак не касается. Ну выбрала она Какаши, что ж поделаешь? Решила вот так и никак иначе. Наруто знает: если Сакура что-то решит, после её очень сложно переубедить. Лобастая, как говорила Ино, и ничего тут не попишешь. Быть может, лучше, чем развалить команду насовсем, ему смириться с её выбором – даже если он такой? А что скажет Саске? Наруто очень не хватало Саске рядом – он бы его понял. Если бы Саске был здесь, они бы давно обо всём узнали, никто бы не пытался водить его за нос, как идиота, никто бы даже спать друг с другом не смел – с Саске бы так не вышло. Наруто-то что, верно? Наивный дурачок. Как он выдерживает этот день, он вовсе не понимает. К двенадцати у него удаётся уснуть и проспать три часа. Когда он спускается вниз – спускаться вниз было, на самом деле, очень страшно – он осторожно пускал чакру по дому, проверяя, чем они занимаются – Сакура сидит в гостиной и читает книгу. – Какаши-сенсей обед приготовил, на плите, поешь, – говорит она ему. Какаши в доме не было. Наруто садится есть рыбу, долго ковыряет её филе, возит палочками по тарелке, всё думает, что от еды, которую готовил сенсей, его стошнит – и это, вообще-то, моральное предательство! Только правда в том, что сенсей готовит замечательно. И, пожалуй, это его единственный плюс. Листы его он оставил на столе в аккуратной стопке, выделил карандашом места, которые нужно переделать, даже заметки какие-то приписал. Он, наверное, на встрече с генералом. О чём они там могут говорить целую неделю для Наруто загадка. Ему бы, по-хорошему, брать его с собой, но сейчас Наруто как никогда счастлив, что эта участь его минует. Генерал – унылый скучный дед. Он даже дерётся уныло. В тот раз, сколько бы не старался Наруто разглядеть его движения, у него никак не выходило. Ему тут просто не нравилось. Снег, стены, скука. Ещё и это добавилось. К Сакуре на диван он заваливается впервые за весь день довольным. Нет Какаши – нет плохих мыслей. Уж как-нибудь бабуле Цунаде выслать весточку и оставить его здесь навсегда, пусть он тут зад морозит и о Сакуре даже думать не смеет. – А хочешь это… в город? – спрашивает Наруто у неё. – Только отпроситься нужно. – Жмёт она плечом. – Ой, да ну их. Что мы, маленькие, что ли? Сакура не торопится соглашаться: наклоняет голову, сжимает губы, волочет взгляд по потолку, что-то себе прикидывает. У неё такое смешное лицо, что Наруто кажется, что он сейчас не только довольный – он счастливый даже. Лучше бы она тогда вернулась без него. – Записку напишу, – говорит она. Когда она пишет записку и начинает с неприятного «Какаши-сенсей», у Наруто дрожит сердце. Он эту дрожь быстро успокаивает: они выходят на улицу, проходят по тёмному саду и сворачивают на дорогу к городу. Наруто до самой ночи не собирается возвращаться, ему совсем не хочется туда возвращаться – они столько всего успели сделать, им столько всего ещё нужно успеть. Пусть даже к десяти часам она постоянно зевает, прикрывает рот ладонью, отказывается от пива и всё поглядывает в сторону выхода. Наруто тянет всё до одиннадцати часов, доходит до того, что она без всякой лишней эмоции сообщает, что может уйти одна, а он пусть остаётся, раз ему так хочется. Наруто подрывается с места, приносит её куртку, берёт ещё пива с собой и выдвигается, надеясь, всё же, как-нибудь так растянуть дорогу, чтобы прийти не раньше двенадцати. Тогда он точно будет спать и из комнаты не выйдет – нет ни одной причины ему выходить из комнаты. Но уже на подходе Наруто понимает, что оказывается не прав, как ни глянь: Какаши в доме нет, и Наруто не ясно, что он чувствует – облегчение или волнение. Мог бы он как-то так спрятать чакру, что Наруто его не заметил? Но зачем? Он тормозит по дороге нарочно, придумывает всякие глупости, чтобы растянуть время, чтобы сообразить, что ему делать дальше. Но Сакура плевать хотела на его прятки – она поднимается по крыльцу, перешагивает через ступень, дёргает за дверную ручку, чуть подумав, возвращается к перилам, берёт ключ в цветочном горшке, открывает дверь и замирает на пороге. – Какаши нет ещё, что ли? – спрашивает она у пустого дома, снимая обувь. – Эй, Какаши-сенсей! Она проходит в дом, оглядывает тёмную гостиную, вглядывается в тени кухни, плечи у неё, невесомо дрогнув, опускаются, она тянет шею, рассматривая белый клочок бумаги на кухонном столе. – И записку не читал, – бормочет она. Наруто, правда, не хотел. Не собирался. Но увидел своими глазами, как она зашла, как мелькнул цветной носок на пятке, когда она стягивала ботинки, как с каждым шагом её плечи опускались ниже, и каким становилось её лицо – восковым, непроницаемым – печатью окаменевшего беспокойства. Она даже куртку не сняла. – Я всё знаю, – выпаливает он. – Что? – не понимает Сакура. – Я всё знаю, – повторяет тупо он. Сглатывает. – Что ты знаешь? – Она качает головой, склоняет на долю шею – здесь так темно, что ей никак не разглядеть, как у Наруто остекленели глаза, и как дрожит его горло, пытаясь найти нужные слова. – Про вас. Всё знаю. – Не понимаю. – Она хмурится, мотает головой. – Про кого что ты знаешь? Наруто бы поверил. Не увидь он всё воочию – он бы с радостью поверил, что она действительно не понимает, о чём он говорит. Но утром их чакры так отчётливо сливались друг с другом, импульсами цеплялись друг за друга, что перепутать ему это ощущение невозможно. Он не мог перепутать. И всё же… – Что ты с ним спишь, – давит он едва движимыми губами. И всё же, когда она обретает ясность в глазах, открывает рот, чтобы что-то сказать, и выражение её лица ломается – Наруто очень хочет ей поверить. Пусть бы она сказала ему, что вышла страшная ошибка, что он не так всё понял, что случилась такая досадная глупость, что накрутил он себя зря и зря волновался весь день. Но всё происходит назло. За его спиной скрипят половицы крыльца, густой шаг льётся к двери, и Какаши-сенсей застревает в проходе, угловато вмещаясь в коридор, – Наруто с порога так и не ступил ни шагу. – А ты чего хмурый такой? – спрашивает он со смешком. Наруто сам выпил, но от сенсея не то чтобы пахнет – разит перегаром. – Сакура в дартс обыграла? – Я всё знаю! – повторяет он громко. Какаши хлопает глазами, выглядит так по-дурацки, будто его это совсем не касается, снимает с себя куртку, неловко поворачивая пьяным телом и плечами, проводит ладонью по волосам, стряхивая запавшие снежинки с капюшона, вклинивается между Наруто и стеной, стягивает обувь и собирается, в целом, кажется, уходить. Только замечает дрожащий взгляд Сакуры и перед ней останавливается. – Я знаю, что вы двое спите, – повторяет Наруто. Они молчат, как воды в рот набрали. Сакура устало ведёт головой. Какаши только немного оборачивается в её сторону – что это такое он говорит? – Я видел утром. Чакры почувствовал. Как вы тут… – он не договаривает, сжимает губы и тупит взгляд в пол. – Это… я думаю тебя, Наруто… – подаёт голос Какаши. – Это тебя не касается, – перебивает Сакура. – Не касается, ну да, – повторяет Наруто. – А то, что вы развалили команду меня касается, сенсей? – При чём здесь он вообще? – отвечает Сакура. – Команда сама распалась. Саске ушёл… – А что скажет Саске? – Это его тоже не касается. – Вы её развалили, – говорит он и смотрит на Какаши. – И как вам вообще в голову пришло? С Сакурой это сделать? Вы же… Вы же её ребёнком знали. – Я уже не ребёнок, Наруто. – Не отвечай за него! – Мы взрослые люди, Наруто, – повторяет она. – Пусть сам это скажет! Пусть ответит, что ты уже взрослая, чтобы тебя… Ками, да у меня никак не укладывается, как это возможно. Вы нашим учителем были, наставником, и теперь вот так?.. Хотя и наставником были поганым, – цедит он, – нихрена у вас не вышло, только жизни нам испортили и раскидали по свету. И Саске, и меня, и Сакуру, всех предали, а теперь позволяете себе такое. Какаши молчит, и не сильно Наруто хочет его слышать, слушать эти оправдания, но вид его этот выносить тоже не может. Будто в нём действительно есть что-то человечное, будто это не нравственное изнасилование, а действительно их выбор – её выбор. И как она отвечает – тоже её выбор. – Ирука-сенсей меня предупреждал, что вы плохой человек, – договаривает он тихо, потупив голову, – и только почему вместо Джирайи-сенсея… – Достаточно, – обрывает он его. – Лучше бы тогда это были вы, – договаривает Наруто, замолкает, отступает, срывает с себя куртку и бегом поднимается наверх. Сакура не может пошевелиться от шока. Какаши тоже застывает. Ей никак не прочитать, что сейчас происходит в его голове, точно он со всеми его словами согласен – и вместо Джирайи должен был погибнуть тогда он. – Он зря это сказал, – говорит она, – потом жалеть будет. – Не будет, – отвечает Какаши, – я бы не жалел. Он опускает на неё взгляд, и её как током прошибает. – Что ты говоришь такое?! Совсем с ума сошёл? Как можно самому себе смерти желать? – Достаточно легко, Сакура. Она никак не понимает выражение его лица. Отшатывается назад, хватая воздух ртом, глушит, давит слёзы в глазах, мотает головой. Как-то всё это спутывается между собой, комкается в одно: они же просто уснули, при чём сейчас развал команды, смерть Джирайи, предостережение Ируки-сенсея? Что такого страшного было в их сне, что сейчас стоит обвинять их во всех смертных грехах? Что он сделал такого? Только её полюбил? – Мы знали, что так выйдет, – говорит он совсем тихо, обречённо – как всегда это проговаривал. Она часто кивает, соглашается, смазывает слёзы по щеке, ей вовсе не хочется соглашаться, но от правды – от него, сколько лицо не отклоняй, всё равно не сбежишь. Как странно, что Какаши от неё бежать тоже не собирается: стоит с ней вот здесь, только молчаливым присутствием успокаивает её тихую истерику. – Ну, – говорит он ей, когда она не сдерживается и роняет лицо в ладони, начинает рвано дышать, – не стоит, – говорит он, легко касается её плеча, – у вас всё образуется. – А у тебя? – И у меня. – Я тебе не верю, – говорит она наперебой. – Я тебе пообещаю. Она фыркает, мотает головой и собирается его оттолкнуть и рассмеяться – истерично почти, ненормально – только сталкивается с мизинцем, им протянутым, и замирает. – Обещаю, – говорит Какаши. Сакура собирается – это же целый ритуал, очень важный для них ритуал, у них его никак не удавалось правильно провести. Она заправляет волосы за уши, трёт лицо ладонями и принимает его, как должно: тянет свой, сцепляется, зажимает пальцы в кулак и толкается большим к его. *** Уснуть он не может всю ночь. Наруто знает, что так выйдет, даже не надеется на эту ночь. Только позволяет им мирно разойтись внизу, не контролируя чакру, но когда слышит, как Сакура тихо поднимается по лестнице, больше не может сдерживаться – пускает чакру и слушает, чувствует, как Какаши сидит внизу, слышит даже, как хлопает дверь шкафчика на кухне и бренчит стопка, как он шуршит запиской, крутя её в пальцах. Он долго там сидит, до двух ночи, поднимается наверх, скрипит дверью и заваливается в одежде на кровать. Наруто быть уверенным не может, просто чувствует, как течёт чакра в теле сенсея, и понимает, сколько движений ему требуется, чтобы лечь в постель. Сакура к этому моменту уже спит. Иногда он засыпает, проваливается в дрёму, выныривает из неё с приступом паники, смотрит, не изменилось ли чего, и укладывается обратно – Сакура спит тревожно, сенсей – как убитый. Она просыпается несколько раз, один раз идёт в туалет, один раз спускается на кухню, возвращаясь, застывает напротив чужой двери и не очень нравится Наруто. А что будет, когда они вернутся в Коноху? Она же с ним не порвёт, а Наруто ничего не сможет сделать, чтобы это случилось. Это даже отношениями назвать нельзя – никому они не признаются, что спят друг с другом. И никто и никогда не будет об этом знать. Только если Наруто не расскажет. Наруто недолго думает – никому рассказывать он не будет. Из-за Сакуры, конечно. Он даже о себе жалеет – он зря им сказал. Уж лучше бы ему было заткнуться вовремя и от неё сбежать, ничего не объяснив. Было бы многим лучше, но он не мог это в себе удержать, весь день пытался, а ничего толком не вышло. И у них не выйдет, понимает Наруто. Он за ними весь день наблюдал – ничего хорошего там не получится. И рано или поздно, говорит себе Наруто, она его бросит. Как раньше только ничего не выйдет. Но это уже не имеет никакого значения. Пока он смотрит на потолок, отчего-то вспоминает свой вчерашний дурной сон про самураев, как они плыли высоко в облаках, и лезвия их катан рассекали далёкий воздух, красные и широкие рукава их предвещали скорый рассвет, и весь мир утопал в крови, смотря, как по небу, далеко-далеко, плывут журавли-самураи. Наруто просыпается, вслушивается в тишину дома, поворачивается на бок, поднимается с кровати и, пока ещё никто не проснулся, делая завтрак, наконец себе признаётся. У края стола лежит смятая записка – сенсей её не скомкал специально, просто долго держал, и та истрепалась. Рядом – липкий потёк от стопки. Стопку он помыл и убрал, бутылку тоже спрятал, потёк не заметил, наверное, а почему не выбросил Сакурину записку, Наруто не понимает. Зато может себе сознаться: ты просто не понимаешь, почему она выбрала его. Ведь если ей так хотелось сбежать от Саске, она могла прийти к нему, к Наруто. В десять утра им сообщают, что прибыла Мизукаге и расположилась в соседнем доме. Наруто с напряжением ждёт, когда придёт ещё одна слуга и сообщит, что генерал приглашает их на обед или ужин. Сидеть за одним столом с Какаши Наруто разительно не хочет. Но вот Какаши возвращается с пробежки, вот готовит им обед, вот качает головой, когда видит застывшего в проходе Наруто, напряжённо ожидающего, пока он освободит кухню, вот поднимается наверх и не издаёт ни единого звука, вот проходит несколько часов, а приглашения никак нет. Приглашение приходит к трём дня, и то не из того разряда, которого так боится Наруто, – сообщают, что теперь прибыл Казекаге и остановился в городе. Формально, никакого приглашения нет, но для Наруто это сильный и весомый повод сбежать из дома. Только вот… – Пойдём со мной, – просит он у Сакуры, когда сбегает с лестницы на первый этаж и натыкается на неё в гостиной. – Куда? – не понимает она. – К Гааре. Канкуро и Темари тоже будут. Ты ведь их так и не видела, как вернулась, – вспоминает он, – они тоже волновались, часто спрашивали. Сакура отклоняет взгляд, смотрит в одну точку, думая. – Только Какаши предупредить нужно. – Зачем? – В смысле? – Мы же не маленькие уже. Сам справится. – Мы члены одной команды, Наруто. Он должен знать. Мы и вчера ушли, ничего не сказав. – И что, требовалось ему твоё предупреждение? – нервно спрашивает он. – Я скажу. – Она встаёт с дивана, делает несколько шагов навстречу. Наруто перебивает: – Я сам. Наруто не знает, зачем он это делает. Он не может запретить им общаться, не сможет свести их контакт до минимума, не сможет встать посреди них и сказать «хватит», никто из них в принципе ни во что его не ставит. Он не может запретить им трахаться, не может запретить Сакуре чувствовать, а сенсею быть таким мудаком. – Хорошо, – говорит ему Какаши, на одну долю секунды отрываясь от своей книжки. Будто им нужно его разрешение, фыркает Наруто. План удачный только на пятьдесят процентов: когда Наруто видит Гаару, он отвлекается, когда наступает восемь часов, Сакура начинает нервничать и уставать. Они сидят, в целом, нормально. Хорошо даже, по сравнению с той злой тоской, что Наруто чувствовал, сидя запертым в четырёх стенах. Он слабо отдаёт себе отчёт, что это только его чувства – его персональные ощущения. Сакуре здесь не нравится с самого начала. Они не собираются сразу спрашивать, что с ней произошло, но спрашивают, чем они занимались здесь всё это время и делают только хуже. Наруто старается брать весь удар на себя – и это его идея, он знает. Но скучать Сакура начинает сразу после закончившейся закуски к пиву, и ничего на свете не способно втянуть её в разговор. Она далеко отсюда, понимает Наруто, и она давно не здесь. Но всё равно тянет время, чтобы остаться с ребятами подольше. – Хочешь, можешь сидеть, я пойду, – говорит она, резко поднимаясь с места. Наруто не может никак понять: они же совсем недавно сюда пришли, а она, как села за стол, так и не отрывала взгляда от часов. – У меня после комы сил намного меньше, ещё не восстановилась, быстро устаю, – объясняет она ребятам, когда понимает, как выглядит со стороны. – Наруто, правда, оставайся. Ничего страшного. Наруто молится всем богам, чтобы не сказать это вслух. Но позволяет – позволяет ей уйти. Смотрит, как она забирает куртку с вешалки, одевается на ходу, исчезает в проходе и оказывается на её месте. Тоже прикованный к часам с невозможностью спокойно усидеть на стуле. Он даёт им один час, задерживается ещё на сорок минут, а возвращаясь назад, не понимает, правильно ли сделал или поспешил – Какаши опять нет в доме, чакра его тянется из соседнего, где остановилась Мизукаге, и Сакура сидит там совсем одна. Наруто делает вид, что не замечает: – Ты одна? – Да, Какаши с генералом Мифуне ушли к Мей Теруми, – отвечает она бесцветно, отворачивается обратно к телевизору. – Понятно. Ещё раз Наруто спускается к ней через два часа. Сакура в той же позе: спина согнута, плечи напряжены, дыхание рваное и частое, лицо беспокойное. Наруто смотрит на неё из темноты, она за две минуты, что он там стоит и её разглядывает, не пошевелилась ни разу. Навряд ли даже понимает, что происходит на экране и ни за чем там не следит. Свет отражает её бледную, густую тень. Он думал, что там, в баре, она была не на месте, но и сейчас видит, что она до сих пор не здесь. Интересно, если у неё спросить о Какаши, она вернётся обратно? Наруто не решается, цепляется за перила и думает издать какой-нибудь звук – скрип, шорох, что угодно, – чтобы она просто обратила на него внимание. Она же куноичи, это просто невозможно, чтобы он так тут стоял, а она даже не знала, что сидит не одна. И только где она оказалась из-за него?.. – Зачем ты его ждёшь? – спрашивает он вслух, спускаясь с лестницы в холодный свет телевизионного экрана. – Я не жду, – врёт она, никак на Наруто не реагируя. – А чем ты занимаешься? – Смотрю сериал, – говорит Сакура. Наруто делает вид, будто шёл за водой, набирает стакан и поднимается наверх. Уснуть, представляя плывущих в небе самураев, не выходит. Он ничего с собой поделать не может, так чётко, явно ощущает её одинокую чакру внизу. Он ничего не может с собой поделать, он признаётся ещё раз, что выбери Сакура его, она бы сейчас так себя не чувствовала – она бы никогда себя так чувствовала. Ни одного дня в жизни ей не пришлось бы быть где-то там, одной, одинокой, его ожидая. Наруто переворачивается на бок, цепляет наволочку пальцами, шепчет ей хриплое: «почему, Сакура-чан»; и, пытаясь себя оправдать тем, что у него ни разу такой мысли на самом деле не возникало, наконец засыпает. Просыпается Наруто в каком-то бреду, всё ещё не оставляя попытки найти объяснение, что о Сакуре в таком ключе он давным-давно не думает, но сбивается тут же – всё становится неважным: они сидят внизу и Наруто всё слышит. Он слышит, как трещит телевизор, слышит её приглушённый смех и его тихий, шелестящий голос. Он ей что-то говорит, а она смеётся. Она что-то глубоко отвечает, голос её – как вовнутрь. С Наруто таким она давно не разговаривала. – Что вы тут делаете? – спрашивает он, сбегая вниз. – Болтаем, – отвечает ему Какаши. Наруто надеялся, что Сакура сохранит традицию – будет отвечать за него. Что он его в принципе больше никогда не услышит. – Время позднее, – ворчит он и опять идёт за водой. Когда Наруто поднимается и хлопает дверью, Сакура толкается и падает лбом в его плечо. Какаши притирается щекой к её волосам и ловит её глубокий, усталый вздох, понимая всё без слов. Ему это тоже смертельно надоело. Но что всё закончится так, Какаши, конечно, представить себе не может. Он никогда бы вообразить не смог, что то, к чему они готовились, – правда, готовились, коллективно трудились, выбирали тактику и просчитывали пути, может закончиться этим. – Отпустите Саске, пожалуйста, – говорит Наруто сбитым, мёртвым голосом всем Каге, опускает голову и садится на место. Зал замирает в шокированном молчании. Какаши сам не понимает, что только что услышал. У него ещё тлеет, исчезает, облетая пеплом, слабая надежда, что он попросту потерялся в пространстве, выпал из него, и это не вся речь Наруто, а только её заключительный, жалостливый финал. Он смотрит на остальных. Мизукаге, подняв брови, что-то разглядывает в своём блокноте, Райкаге обращает взгляд к Киллеру Би, Гаара, вперившись и хмурясь, рассматривает понурое лицо Наруто, Цучикаге трёт усы. Какаши видел утром, как нервничал Наруто. Отказался от завтрака, на каждый шорох на улице реагировал как-то остро, дёргано. У Какаши возникла мысль подловить где-нибудь Сакуру и попросить её спросить у него, готовился ли он вчера. Ни черта он не готовился, ответила ему Сакура, я это и так знаю. Какаши тогда ещё понял, что у них проблема. Достаточно серьёзная проблема. И на что надеялся, не особо представляет. Но что Наруто начнёт и закончит именно так, даже подумать не мог. – Может, есть вопросы? – спрашивает генерал. – Да какие тут вопросы, – смеётся Эй. Какаши не знает, как расшифровать этот смех. – Касательно моей просьбе к Госпоже Цунаде, – говорит Мизукаге, – она рассмотрела её? Было обещано, что ответ озвучат через вас на совете. – Да, – отвечает Какаши, как-то щупает этот вариант – быть может, сработает, – мы заберём эти заказы. – Все с архипелага? – не может поверить Мизукаге. – Да, – подтверждает Какаши. Мизукаге хмыкает, что-то отмечает в своём блокноте, кидает ещё один взгляд на Наруто, и один – на Какаши. – С экономической точки зрения, – думает Райкаге, – есть ли выгода держать Саске Учиха на свободе? – Вполне, – врёт Какаши, – Коноха не станет удерживать его в тюрьме, старейшины быстро вынесут решение о его судьбе… – Не без вашей помощи, полагаю, – перебивает Эй. Какаши кивает головой. – Мы в этом заинтересованы, да. Но мы не сможем удержать его в деревне. Он сможет брать трудные заказы в ваших странах, на которые вы не хотите или не имеете возможности отпускать людей. Его сила вам прекрасно известна. – Только если уж он не разорвётся, – говорит Цучикаге. Кто-то вторит ему смехом. Какаши ещё не может собраться с мыслями, чтобы полноценно следить за процессом. – У вас будут дополнения, Хатаке-сан? – спрашивает у него генерал. Какаши, опустив подбородок в ладонь, качает головой. Спасает их только чудо. Обязанный им продажей самураев генерал решает вмешаться в голосование, когда видит, как невозможно Каге прийти к консенсусу, и отдаёт свой голос Конохе. Что бы они делали без Гаары и без просьбы Мизукаге, Какаши даже представить себе не может. – Только ничего ему не говори, – просит его Сакура, когда они возвращаются в дом. Она цепляется хватко, остро, почти с мольбой в глазах. – Не буду, – обещает Какаши. – Собирайтесь в дорогу. Конечно, он, чёрт подери, зол. Эта злость естественная почти. Выйди они оттуда с безусловной победой, он наверняка бы так же злился. Самый натуральный процесс. Только если раньше эта злость была пространственной, эфемерной, сейчас у неё есть реальный объект – хмурый, молчаливый, не собирающийся искать себе оправдания. Хуже даже – злящийся в ответ. И его наверняка обвиняющий. Всё идёт наперекосяк, и когда Наруто спускается вниз с рюкзаком, Какаши это явно понимает. Он, быть может, и выдохнул, но гнев свой никуда не дел. Какаши с этим гневом может смириться и справиться, он такие эмоции давным-давно в себе топит и глушит, а то, что Наруто удержаться не сможет, знает наперёд. С Каге и генералом они прощаются второпях, благодарить за это тоже можно Наруто. Это он, только заканчивается собрание, говорит, что они выходят сейчас же. И ставит Какаши в ещё более неловкое положение, чем после своей речи. Таких манер от них не ожидает буквально никто. Приходится городить всякие глупости про срочные дела и срочные вызовы в Коноху. Даже с Гаарой Наруто не объясняется. Когда на горизонте среди провожающих появляется дочка генерала, у Какаши с сердца отлегает: вот же он – крах мира, и ничего уже не поделаешь. Не исчезни она вовремя, всё могло быть куда хуже. Но хотя бы так в их пространстве есть баланс, безграничные загадки Вселенной. – Идём цепочкой, вы – первый, Сакура замыкает, – командует Наруто, как только они выходят из города. – И свобода действий ограничена, – пытается пошутить Сакура, замерев с глупой улыбкой на лице. Наруто её шутку не слышит. – Выполнять. Выполнять, обалдеть. Какаши ошалело встаёт в строй, не может вспомнить, когда им последний раз кто-нибудь так командовал. Даже Минато-сенсей избегал этих суровых формальностей. А он, если посудить, был самым главным его командиром. Третий, конечно, тоже, но у Хирузена даже не было надобности разговаривать с ним таким тоном. Как и у Цунаде. Представляя неизбежную встречу с Цунаде, ему начинает становиться хуже. Она сказала сделать всё наоборот. Из её кабинета Какаши вынесут вперёд ногами. И даже гнев Наруто не так яростен, как то, что ожидает его впереди. Какаши ошибается, конечно. Он надеется на его благоразумие всё время и не думает, что дойдёт до такой дурости – к пяти часам дня, когда небо уже густеет в уверенных, блёклых сумерках, Наруто объявляет, что теперь они будут экономить деревенские средства и привалы делать своими силами. – В каких палатках, ты с ума сошёл? – возмущается Сакура. – Зима на дворе. – Сакура права, в лесу оставаться нельзя. – В палатках, это приказ, – повторяет Наруто. – Палатки свои в зад себе засунь, – вырывается у неё. – И приказы туда же. – Она обиженно скидывает рюкзак в снег и от них отворачивается. – У нас ещё не восстановилась чакра до конца, – говорит ему Какаши тихо, – мы не можем поддерживать нужную температуру с помощью чакры, как это можешь ты. Если будем заниматься этим всю ночь, завтра и пяти километров не пройдём. – Мы много потратили, пока шли вперёд. У нас почти ничего не осталось. – Если проблема в деньгах… – Нам не нужны ваши подачки, – договаривает Наруто и от него отходит. Какаши готов взвыть от бессилия. Он не знает, как ещё втолковать этому озлобленному упёртому мальчишке, что на него он может злиться, сколько влезет, но команду под удар подставлять нельзя. Сакуру под удар подставлять нельзя. Позже он командует, что дежурить в этот раз вторым будет он. Какаши – первым, Сакура, как обычно, последняя. – Утром холоднее, – говорит Какаши пространственно. Наруто не соображает сразу, но позиции меняет. Сначала – Сакура. Правда от холода её это не особо спасает, в шесть утра она вылезает из палатки, трёт плечи, подбирается к костру и даже не сразу отнимает руки, чтобы взять чай. – Я больше на улице спать не буду, – говорит она, стуча зубами. – Он и меня умудрился выбесить. – Ты бежать сможешь? – спрашивает Какаши у неё. – Если и сегодня не пройдёт, лучше нам перейти на бег. Дома будет не так холодно. И миссию эту быстрее закончим. – Я могу, – отвечает она, – но на улице ночевать всё равно не буду. У тебя есть карта? Лучше тебе спланировать маршрут. Они планируют маршрут вместе. Не самый интенсивный, размеренный бег. Какаши по утрам и то быстрее двигается. Наруто они его не показывают, он всё равно выставит Какаши впереди. К последней на дороге развилке, договариваются они, Сакура встанет в позу. Быть может, ерунды какой наговорит, она за себя не отвечает. Но говорить не приходится, всё решается немного раньше. Наруто удивляется их решению. Это Сакура предлагает не идти пешком, а бежать. К обеду они уже оказываются у границы и заходят в город перекусить. Наруто, без аппетита ковыряя еду, и всё находясь в своём тихом, злом мире, им объявляет: – Я уйду вместе с Саске. Какаши этот выпад игнорирует, Сакура замечает: – В каком смысле? – Когда его освободят, я пойду вместе с ним. – Уйдёшь из деревни, – понимает она. – Да. – Он кивает головой. Взгляд у Сакуры начинает дрожать. Она злится на него, конечно. Но он это не со зла всё делает – не со зла на неё. Она поднимает глаза на Какаши, просит как-нибудь помочь, хоть что-нибудь сделать, хотя бы видом своим пообещать, что она не потеряет их. – Это не так просто, – говорит Какаши. – Шиноби на службе не отпускают из деревни просто так. Решение должна принять Цунаде. – Когда Саске отпустят, – подмечает Наруто, – в резиденции будете сидеть уже вы. – Не только я. Если вдруг я буду там сидеть. Но ещё и старейшины. – Джирайя-сенсей ушёл. Почему мне нельзя? – Джирайя-сенсей был учеником Хирузена Сарутоби, а старейшины – его друзья. Я не друг старейшинам, будет сложнее. И учти возраст Джирайи, когда он ушёл. Он уже достаточно послужил деревне на тот момент. – А я – недостаточно? – возмущается он. – Только старшие джонины, – шепчет Сакура, уткнувшись в тарелку супа. – Что? – не понимает Наруто. – Старейшины рассматривают отставку только старших джонинов, а ты ещё им не стал, – говорит она. – Значит, устроить можно? Какаши клянётся: когда она его обнадёжила, он впервые за эти дни увидел отражение радости на лице Наруто. – Формально, – соглашается Какаши, – да. Но на деле всё немногим сложнее. Они всё равно спросят с меня. – Придумайте что-нибудь. У вас хорошо выходит всякую хрень городить. – Наруто! – вмешивается Сакура. – А что? Какаши-сенсей, что, не сказочник и фантазёр? Вон какую лапшу тебе на уши навешал. Никуда из этого города они сегодня не уйдут, понимает Какаши, – Сакура, покрасневшая в миг и уставшая уже от этой едкой, концентрированной злобы, не выдерживает и опрокидывает тарелку на Наруто. Это движение у неё выходит ловко-театральным: тарелка медленно переворачивается, содержимое её выливается постепенно, так размеренно, будто ещё есть шанс от него спастись, Какаши своими глазами видит каждую каплю и каждый кусок, выпадающие из-за краёв. Наруто не успевает ничего ответить – Сакура поднимается с места и, даже немного задрав подбородок от гордости, уходит восвояси. Какаши знает, куда он направит свою злобу, поднимается следом, у хозяйки за стойкой просит помочь молодому человеку, случайно пролившему на себя суп, и направляется на улицу. Какаши понятия не имеет, как ему не встревожить эту несчастную, тонкую душу; что он ни сделай и какие мотивы не вложи в свои поступки, Наруто разозлится в любом случае. Многим было лучше, исчезни он прямо сейчас. Но исчезнуть Какаши не может. Её, как минимум, одну оставить. Хотя Сакура не подозревает: исчезни Какаши, лучше стало бы даже ей. Хотя бы потому, что иногда его посещает голова. Эти визиты самые странные – голова молчит. Он никак не смог бы понять, что она пришла. Но голова пришла, заняла своё место, расположилась удобно и стала молчать. Слышать, как сипло дышит голова, – самое отвратительное. Голова ждала. Какаши решил больше никогда не давать ей поводов заговорить. В тот вечер всё прошло так гладко, как у них в принципе могло пройти. Он пораскинул и решил снять один номер на всех с несколькими комнатами, такой нашёлся только за двойную оплату от его реальной стоимости. Он подгадывал момент, чтобы сообщить Сакуре, что завтра им всё же придётся перейти на бег, весь вечер. Он весь вечер наблюдал и за ней и за Наруто. Она держалась так холодно и отстранённо, что ему стало совсем не по себе. Казалось, что ночью точно придёт голова и начнёт свои бестолковые разговоры. Голова не приходила, а Наруто отстирывал пятна со штанов в ванной целый час. Он решительно обиделся и на Сакуру тоже, но отжать брюки одной рукой оказалось не так просто. Такого злого «помогите» Какаши ни разу в жизни не слышал. На следующий день они преодолели тот путь, какой шли дня три в прошлый раз. Сакура сама сказала Наруто, что в этот раз они и правда могут ночевать в палатках – погода стояла хорошая, снега не было, ветер в низине дул тёплый, южный, невесомый. Какаши крутился всю ночь. Через тонкий тент был виден её силуэт, он слышал, как она ворочает угли в костре, как поднимается, разминая ноги, как шуршит высохшая, жёлтая трава. Он ждал голову, но голова только шумно дышала. Ему жутко хотелось выйти, сказать несколько, пусть и бессмысленных, слов. Но ещё больше – настоящих слов, слов, которые будут значить хоть что-нибудь, что-нибудь пообещают, дадут понять, не оставят её одну. Он вспоминал их последний раз. В то утро, когда Наруто ушёл на тренировку к самураям, она пришла к нему сама. Ему почти было невозможно от неё оторваться, эта мысль оказалась невыносимой, он без неё себя не представлял, точно наконец нашлась другая часть него и оторви его от этой части он никогда не станет прежним. Он уже разучился быть собой. Какаши уже не был в неё влюблён, он был от неё зависим. И теперь, всего за одну-две ночи, ему требовалось избавиться от своей зависимости. Он видел её силуэт, слушал её звуки, вспоминал, как мягко жалось к нему её тело когда-то уже давно, каким тёплым, сонным оно было. Она почти не понимала, что именно делала, как осталась без одежды, как скользнула к нему на грудь, как ничего не собиралась делать, но перекрыла ему кислород, и он понял, что дышать иначе у него уже не выйдет. Он не мог больше терпеть, отстегнул спальник, поднялся и приоткрыл вход. Сакура сидела на бревне, подперев подбородок ладонью. Он знаком показал ей, чтобы она не двигалась. Она посмотрела, коротко кивнула. Какаши понятия не имел, что сейчас делает, но смотрел ужасно долго. Она не выдержала в конце концов, дошла до рюкзака и вытащила блокнот. Крупными символами она дала понять, что это неприлично – так на неё смотреть. Он улыбнулся и не смог остановиться, пока не наступил час смены её караула. Ему ещё нужно столько ей сказать, столько объяснить. У него ещё было время, у него почти ничего не было. Какаши знал, что как только они перейдут ворота деревни, она тотчас с ним попрощается. Они так друг с другом и не поговорят. На следующий день им не хватает пятнадцати километров, чтобы добраться до деревни. Они бегут до поздней ночи, но останавливаются на этой отметке, понимая, что сил никаких уже нет. Наверняка, отчитавшись в резиденции и получив большой выговор, ни Сакура, ни Какаши несколько дней не встанут с кровати – Наруто оклемается немногим быстрее. Хотя Цунаде, узнав, что Какаши натворил, ни за что не позволит ему выйти в положенный двухдневный отпуск. Сразу же отправит на каторгу, которую он сам себе и устроил, приняв предложение Мизукаге. Но странно другое. Какаши вынесет сейчас всё, что угодно, любое своё будущее, все его мрачные перспективы, но то, что они не говорят друг другу ни слова, его как-то медленно убивает. Это молчание прорастает в него, тянет тупой болью, ширится невидимыми метастазами. Он с седьмой командой успел позабыть, что были миссии, были отряды, были люди, с которыми перекидываешься двумя-тремя стандартными фразами и больше за день ничего не скажешь. Тогда, в юности, он этого не осознавал, а сейчас, с драматизмом, с невыносимой тяжестью признаёт, как можно оказаться одиноким в компании близких. Когда он видит ворота, вспоминает, какими они отсюда уходили. В каком он был настроении, как Сакура бросала на него заискивающие, возмущённые, злые иногда взгляды. Какими надеждами жил Наруто. И как сейчас ничего этого не осталось. – За миссию сами отчитаетесь, – бросает Наруто через спину. Сакура стоит изумлённо, но соображает быстрее него. – За политические... – начинает она. Наруто перебивает: – Что? – За политические миссии отчитывается вся команда. Что у тебя стоит в свитке? – В свитке? – переспрашивает он. – Чёрт. – Он совсем забыл про этот свиток. В свитке так и стоит – политическая миссия. Наруто чертыхается ещё раз, убирает свиток в рюкзак и злобно направляется прямо по дороге. Какаши выдыхает, у него есть ещё немного времени перед самой тяжёлой разлукой. Он себя обманывает, конечно, ни за что ему не хватит этих жалких, никчёмных сорока минут, когда давно признался себе, что рядом с ней не будет достаточно целой жизни. – Повтори, – требует Цунаде. Какаши повторяет. – Ты должен был сделать ровно наоборот, Хатаке! – Выбора не было, Цунаде-сама. Нам нужен был голос Мизукаге. Другим Каге мы ничего не могли предложить. – Как так вышло, что вы вообще были вынуждены им что-то предлагать? Никто не отвечал. Какаши мог что-то придумать, нагородить всякой ерунды, что не продумал момент, когда встанет резонный вопрос о выгоде других стран в свободе Саске, что поддался крайней прагматичности и исключил всю экспрессию из речи Наруто так, что она стала менее эмоциональной и не произвела должного эффекта, что он вообще во всём виноват и берёт всю вину на себя. Он так не делает, конечно, – сохраняет безупречное молчание. Сакура тихо дёргает Наруто за пустой рукав и спрашивает, о чём вообще речь. Наруто рявкает коротким «не знаю» и делает страшно оскорблённое выражение – никто его не предупреждал, что у Мизукаге какие-то просьбы к Конохе. – Значит, – решает Цунаде, недоумённо выдохнув, – сами и пойдёте отрабатывать эти мизерные миссии. Она передумает на следующий же день, знает Какаши. Ей не выгодно отпускать Сакуру из деревни, его отправлять из резиденции, а Наруто посылать на миссии такого ранга, где ему легче спалить эти острова ко всем чертям, чем получать меньше тысячи рё за один заказ. Этого едва хватит на рамен в «Ичираку». Она расписывается в какой-то бумажке, выдыхает ещё раз, бросает один быстрый, почти неуловимый взгляд в угол, в сторону шкафа, где на нижних полках явно припрятано хорошее саке. – Мы можем идти? – не терпит Наруто. – Да, свободны, – отвечает она отстранённо. За дверью, уже в коридоре, Сакура тормозит. Какаши чуть не сталкивается с ней. Она поднимает на него глаза, точно хочет что-то сказать, но обрывается со стороны: – Ты идёшь? – спрашивает Наруто. – Да, – отвечает Сакура, заминаясь. Какаши коротко кивает, даёт понять, что если она сейчас уйдёт, ничего страшного не произойдёт. Никуда он не денется – будет так же ждать её. Не здесь, возможно, но ждать будет долго и верно. Сакура уходит. Он глядит ей в спину и что-то вспоминает. Так давно не было этих воспоминаний, совсем странно ощущать их сейчас, видеть перед собой её удаляющуюся спину и понимать, что видел это где-то раньше. Пожалуй, видел всегда и никогда не придавал этому значения. Когда они скрываются за поворотом, его отшатывает к стене. Он понимает, что не дышал всё это время, пока она уходила. Он сразу знал, с самого начала знал, только когда руки её дотронулся, что закончится эта дорога, пройдёт ночь и наступит утро, она его оставит. Он знал это с самого первого её движения и всё равно оказался не готов. Всё, спрашивает голова. Заткнись, паршивая сука.