часть 13. укрыться изморозью

– Ты ещё встречаешься с ним? – Это второе, что спрашивает Наруто после двухнедельной разлуки. Первым он спросил, на каком бульоне она хочет рамен. На свином, – ответила Сакура, не желая думать. Она делает вид, что не понимает, про кого он спрашивает. – Ты о ком? – О… Кхм… – Наруто кашляет, стучит себя по груди, будто в горле что-то встало. – О Какаши. – Нет, – отвечает она. Сакура знает, что дальше спрашивать он не рискнёт: а почему расстались, а как давно, всё серьёзно у вас было – эти вопросы канут безмолвием. Если Наруто вдруг вздумает их проговорить, сам себе сделает больно. Сакура хлебает бульона. Горячий, солоноватый, несколько таких ложек, и она забудет, что утром пришла метель, а через пару дней, прямо на самый новый год, всё растает и превратится в бесконечные, хлюпкие лужи. Смотрит на Наруто – она понятия не имеет, зачем он спросил про Какаши – на лице написано, что возвращаясь в Коноху, Наруто думал совсем о другом. Уже как полтора месяца мысли его заняты одним. Тем, что доставили в деревню в закрытом, узком паланкине из страны Травы. Забавно вышло, Сакура отчётливо помнит, как даже у неё замерцал, завибрировал мир, когда они задержали дыхание, чувствуя, что скоро из-за поворота кто-то выйдет, и они наконец его увидят. Но увидели они тогда ничего – в паланкине были узкие щели для воздуха под самым потолком, ничего лишнего, выглядел тот так, будто из металла сделан, будто вздумай Учиха Саске сбежать, этот ничтожный кусок стали его остановит. Они задирали головы, заглядывали, но в щелях не увидели и его тени. А потом что-то случилось, и Наруто она видит теперь второй раз за два месяца. – Мне уже новую дали, – говорит ей Наруто за раменом. – На три недели. – И что, даже на новый год не останешься? Наруто качает головой, грубо хмурит брови, отстраняя взгляд к окну. Честно говоря, ей плевать, останется Наруто на новый год или нет. Ей – им – это даже на руку. Пусть и выходит у них всё кувырком. Наруто она, конечно, обманула. С Какаши она встречалась. Не в эти скупые дни, когда Наруто был в деревне. Да и встречами это тяжело назвать: случайно столкнутся на улице, кто-то кого-то будет поджидать у госпиталя или резиденции, в баре – по выходным. Всё невольное, ненамеренное. Сакура не врёт: каждую из этих встреч они ни разу не планировали. И то, что всё не зайдёт слишком далеко, тоже старались друг другу обещать. В тот день она его даже заметила не сразу. Ино крепко держала её за руку, пока они толпились у барной стойки, выбирая напитки. Думать вновь не хотелось, на вопрос «а тебе что?», она пробормотала «то же, что и тебе». Ино верила, что Сакура такая отстранённая из-за работы – как-то всё разом навалилось, знаешь. И иногда выпытывала, что там с Саске. Ничего, пожимала плечами Сакура, что ещё может быть с Саске? От вопросов о Саске её, честно говоря, воротило. Воротило прямо в сторону Какаши. Она и тогда повернула голову, не донеся руки до стакана, как заметила его, уткнувшего лицо в подставленную ладонь за дальним столиком. Он прямо на неё смотрел, и Сакура только по одному этому тёмному, острому взгляду поняла, где проведёт эту ночь. Они как с ума сходили, как намагниченные друг к другу тянулись. Один взгляд, одно движение, даже голос услышать – и всё к чертям летело. Что только не приходилось ей вытворять и выдумывать, чтобы избавиться от своей компании. Она ему даже завидовала: все знали, что Хатаке Какаши сам себе на уме, когда захочет, тогда и уйдёт, когда захочет, тогда и объявится. Сакуре приходилось имитировать болезни одну за другой, городить оправдания и воображать внезапно спятившего родителя, который желает, чтобы явилась она до девяти. – Съехала бы что ли от них, начала сепарацию, а то как маленькая, – подсказала ей Ино в тот вечер. – Так и думаю сделать, – пообещала ей Сакура – видеться с Какаши, живя с родителями, выходило ещё сложнее. Пусть каждый раз она и клялась себе, что вот этот – точно последний. Лёжа с ним в темноте, она знала, что он хочет сказать. «Дело не в этом. Не в том, что я старше тебя и у нас разные статусы. Дело в том, что я тебя даже не знаю. Как ты – однажды проснулась, и меня полюбила», – тут бы Сакура возразила, но не могла подобрать нужных слов, – «вот и я не знаю, кого полюбил. Спроси меня что-нибудь о себе, я ни на что не отвечу. Какой у тебя любимый цвет? Какую музыку ты слушаешь? Какой несчастный писака-алкоголик на тебя повлиял больше всех? Как ты думаешь, имеют ли эти вопросы значение в настоящей любви?.. Я полюбил воспоминание, Сакура», – заканчивал он, и Сакура всё собиралась возражать, но так и не знала, что сказать. «Я полюбил воспоминание, которое даже не помню». Он ничего не говорил. Она знала, как сильно он хочет ей это сказать. Но когда она поворачивала к нему голову, когда тянулась ближе к его телу, что-то внутри перекручивалось, западало и забывалось. Как столкнуться с ярким светом посреди темноты – и вот ты уже ничего не помнишь. Сакура не сталкивалась со светом, в комнате всегда было темно. Одеяло, сбитое к ногам, иногда шуршало. Стыла холодом мокрая от пота кожа. Из звуков – только череда глубоких вдохов, попытка перевести дыхание. На какой-то момент ей удавалось ни о чём не думать, лежать бревном после секса, морщиться от мокрой простыни, разморенно представлять, как нужно подняться, принять душ, принять решение вернуться домой или остаться с ним, принять решение… Сакура вставала, мыла тело едва нагревшейся водой, узнавала, что он постирал её бельё с прошлого раза, молча кивала, когда он спрашивал про чай, думала, смотря в стенки кухонного гарнитура, как бы всё забыть и просто уснуть в той тёплой постели с чистой, свежей теперь простынью, и как ничего у них не получится. Честно, признавалась она себе, держа в руках горячую кружку, она так и не понимала, что здесь забыла. А потом видела его ещё раз и оказывалась как гвоздями прибитая к его телу. Теперь у нас всегда так будет, всё хотела спросить она у него. Дело даже не в этом, всё никак не мог ответить ей он. Она всё ещё встречалась с ним, но так и не могла сообразить для чего. Какаши, впрочем, тоже едва понимал. Это даже не казалось истерикой, она не билась в агонии, думая, что совершила какую-то страшную ошибку. Про него знала тоже, что засыпает он спокойно. Без неё – чуть тревожнее. Но ни разу не вырвалось у них слов про взаимную ненависть, неприязнь и фатальные обстоятельства, которые друг от друга их разомкнуть не могли. Мертвы, но не похоронены, – такими казались эти отношения. – А ты не могла бы у неё попросить… – говорит ей Наруто, перегибаясь через паром пышащую тарелку, – ну… сместить мне миссию. Руку даю, там какая-то несусветная неважная ерунда, а не миссия. А с тем фактом, что у меня всего одна рука… – Наруто, разогнувшись, усмехается. Сакура натянуто улыбается – да, забавный пассаж. Она тоже может дать свою руку – после разговора с Цунаде Наруто потащит её к Саске. Всё, что вызывает у неё интерес в их отношениях, один вопрос: сейчас, когда она сказала, что больше не встречается с Какаши и всё между ними кончено, в действительности ли Наруто захочет уйти из деревни или это была пустая болтовня? Первое время Наруто был настроен уверенно. Цунаде отвечал резко, всеми сотрудниками резиденции яростно пренебрегал, сам закон для него становился пустой бумажкой, долг и честь шиноби оказались позабыты. А вот сейчас… Сейчас Сакура присматривается – не похоже. Даже на эту миссию, разлучавшую его с друзьями на праздники, Наруто смотрит снисходительно и просит её об одолжении совсем формально. Не могла бы ты, Сакура-чан попросить, пожалуйста, никуда-никуда меня не отправлять. Сакура-чан не может – Цунаде нет в резиденции. – А где? – спрашивает она у Какаши. – На выходных. Великий праздник же, – отвечает ей, усмехаясь. Чему смеётся, ей не ясно, то ли алкоголизму своей Хокаге, то ли Сакуриной боязнью подойти ближе – знает она его, подойдёт ближе – Наруто закатит скандал. Всё этим и закончится. – И до января её здесь ловить бесполезно, как полагаю? – Правильно полагаешь. – А ты, – думает она, сощурив глаза, – можешь отменить миссию Наруто или передать её, например, кому-нибудь другому? – Подумать… могу, – соглашается он. – Но зачем? – Полагаю, больше ты ничем помочь не можешь? – спрашивает она. От его нечитаемой, скрытой маской усмешки в глазах у неё рябит. Какаши не циклирует их диалог, уклончиво кивает головой, косит шею и спрашивает: – Когда он, напомни, уходит? – Послезавтра, – проговаривает Сакура через дрожь в голосе. – Послезавтра, – повторяет Какаши. Послезавтра он берёт её в туалете бара. В этом туалете они уже в третий или четвёртый раз. Поганее места не придумаешь. Не дело им сношаться в такой обстановке, но поделать они друг с другом больше ничего не могут. Видят только – сразу срывает крышу. Стоило только Наруто выйти за ворота, проходит два часа, и Сакура оказывается прижатой к сколотой, разбитой уже когда-то раковине. Тогда, пока Сакура горячо дышит в воротник его свитера, мозг её отключается. Она не представляет почти ничего: как они закончат, как разойдутся, как встретятся вновь, пообещав, что больше видеться не будут. – Скажи мне, что это… всё, – просит она его. Слушает ли её Какаши, её не совсем интересует, но она скорее умрёт, чем сможет сдержать это в себе. Он вдруг останавливается. Незавершённый толчок застывает в месте, в котором быть никогда не должен. Она чувствует его в себе. Какаши отгибает голову, старается внимательно заглянуть ей в глаза. В виде его нет никакого здравого смысла. – Скажи мне, – повторяет он, – ты сама в это веришь? Переместившись в его квартиру и исчезнув из ночи совсем незаметно, она думает, что это самый искренний разговор, который состоялся у них за последние два месяца. Он скоро выйдет из душа, и у неё есть время прийти в себя и поразглядывать спальню. Ничего нового она не найдёт и всё думает, что он ей когда-то рассказал про пачку сигарет – закончится эта пачка, и я тебя забуду. Забуду воспоминание, которое так люблю. В самом деле, думает Сакура, он меня совсем не любит. Тут Какаши возвращается. Проходит поступью по тёмному коридору, сбрасывает полотенце с бёдер перед комодом, многозначительно она рассматривает его голый зад несколько секунд. – Что-то интересное увидела? – Нет, – отзывается она. – Самая обыкновенная… – Не продолжай. Она и не собиралась. Иногда ей совсем не хочется быть воспоминанием. – И всё же, – говорит он ей, поворачиваясь. По телу ещё карикатурно стекают капли воды, западают в ямки мышц, и чёрные тени неестественного света мерцают на коже. – Что-то ты определённо нашла. – Нашла, что это было самое интересное зрелище за последние десять минут в моём поле зрения. – Что же так? – Ты на меня попал. – Вот как, – не удивляется он. – Какая досада. Он делает так каждый раз. Реже – спускает себе в кулак, но чаще просто забывает вытащить. А когда не забывает, всё равно оставляет на ней что-то. Чтобы потом прийти и самому всё убрать. И взять её ещё раз. Сакура не сопротивляется, ей самой так нравится – как его длинные пальцы, разведя её колени в стороны, стирают сперму с промежности и заталкивают её вновь. Он делает это долго, тщательно, будто каждый раз действительно только хочет помочь. Но когда она на него смотрит, исподлобья-горячо, всё думает, мог ли он предположить, почему Наруто так негативно отреагировал на их роман. Особенно – сегодня. Сегодня Сакура не может выбросить это из своей головы. Пока Какаши вбивает пальцы ей во влагалище, трёт клитор другой рукой, гладит по бёдрам, и тело её издаёт самые пошлые звуки на свете, Сакура не может перестать думать, что спроси он, почему она, уснув в семнадцать лет, наутро оказалась не девственницей, Сакура бы ответила правду. Но ни за что не рассказала, как это произошло. Потому что в самом деле Наруто к её первому разу не имеет никакого отношения. Стоя под душем уже вместе с Какаши, мысль её ненадолго светлеет. Он так вымотался и устал, что стоял под лейкой минуты две, и ей пришлось испугаться, не закончится ли горячая вода. Какаши тянет её на себя под напор, улыбается последней улыбкой и сбивает её мокрые волосы со лба. В следующий раз, обещает себе Сакура, они просто посмотрят фильм. Или займутся своими делами. Усядутся в одной комнате и будут заниматься кто чем хочет. Так и поступят, и, быть может, ещё она не забудет у него спросить, имеет ли для него это вообще хоть какое-нибудь значение. Сакуре невдомёк, что всё, что имеет значение для Какаши, – его голова. Стоит ей исчезнуть из его пространства, к Какаши возвращается голова. Кому на самом деле эта голова принадлежит, ответить невозможно. Да и разницы никакой нет – звучит-то она всё равно внутри него. Возможно, он её прямой владелец. Уметь бы ещё эту голову затыкать, но с возвращения в Коноху та болтает, не умолкая. Несёт одну ерунду за другой и никак не хочет его оставлять. Одно решение Какаши всё же нашёл – стоит вот сейчас к нему прилипнув, разморенно клюёт носом и щурит глаза от близкого сна. Мокрая и смешная. И голая, конечно. Но голова его сейчас по-приятному пуста и нет в ней совсем ничего. Сохрани она себя в таком состоянии, Какаши вправду мог сказать, что это – всё. Что здесь забыла сама Сакура, Какаши, честно, не совсем понимает. На следующий день, когда мысли его ещё пусты, он может себе позволить об этом подумать. Как-то её пожалеть, посочувствовать, придумать дрянной план, чтобы больше её никогда не увидеть и оставить девочку в покое. Но стоит только пройти этап бессмысленной рефлексии, чтобы перейти к непосредственному плану действий, в жизнь его возвращается голова. В покое она оставляет его только до обеда, а после заполняет собой весь мир, и кажется, что кроме головы не остаётся больше белого света. Как его ещё не выперли с должности – большой секрет. Большую часть времени Какаши делает заумное лицо и сидит, уставившись в одну бумажку по несколько часов. Он не утрирует даже. Первое время голова не посещала его так часто, с ней ещё можно было совладать и даже жить спокойно, но чем чаще она приходила, тем сложнее от неё становилось избавиться. А во второй половине декабря она поняла, что больше ей ничего не мешает – Цунаде исчезла в один из дней после обеда. Замкнувшаяся в себе, озлобленная на что-то Шизуне только невнятно пробормотала какую-то нелепицу, взяв на себя половину дел. Другую половину дел он под видом чрезвычайно важных поручений отдавал на попечительство Шикамару и мог по часу подписывать один-единственный документ. Иногда он перекладывал их местами, сменял один на другой, выходил в коридор, таинственно пропадая, оправдывался перед секретаршей каким-то происшествием и, пока не обнаруживалось, что никакого происшествия не случилось, очень хмуро замыкался в себе так, что никто иной подходить к нему не рисковал. Это было единственным, что могло замаскировать симптомы. Лекарство он принимал по вечерам. Находил Сакуру из-под земли, и как зависимый, раз за разом её поглощал. Что бы в конце не осталось ни головы, ни самой Сакуры, ни даже Какаши. Если сравнивать голову с чем-то более описываемым, Какаши знает, что такое мигрень. Со вспышками света, заполняющими поле зрения, давящей, пульсирующей болью, когда любое действие или звук сводят мышцы и ломят череп. Как-то так и его голова сковывала его в одной точке времени, муровала в своё собственное измерение и выталкивала только тогда, когда он, внутренне сгибаясь от изнеможения, каким-то чудом находил Сакуру. Лёжа с ней в постели, он, одной рукой оглаживая её спину, думает, а существует ли голова в действительности? Если на самом деле всё, что ему требуется сделать, это просто однажды её не пустить? Закрыть все входы и выходы, остаться совсем одному и не слышать даже своих мыслей? И голова просто оставит его в покое – этот навязчивый нежелательный голос воспоминаний. Пока свет за окном чертит тени по потолку, и Сакура, засыпая, обмякает в его руках, сделать это кажется проще простого. Что ты в самом деле такое, спрашивает он. Всё, отвечает голова. *** Опоздав на работу следующим утром, Сакура, чертыхаясь в сестринской на шёпот коллег, обещает себе, что больше этого не случится. В самом деле, её ничего не держит рядом с этим человеком. Даже ощущения ото сна сделались мёрклыми, прозрачными – всего лишь отпечатками в душе. Ей не то что бы перед Наруто некомфортно, или перед кем-то ещё – ощущения после этих встреч такие, что даже просиди ты безвылазно в онсене год, никогда от них не отмоешься. На обеде она специально возвращается в тот же бар. Садится за столик, где сидела вчера. Взглядом сканирует стол, где он сидел. Возрождает в воспоминаниях то, как он выглядел и как на неё смотрел, думает, как ненормально искрился его взгляд, тёмно, возбуждённо. Разглядывает долго меню, заказывает банку газировки и, сделав для вида несколько глотков, уходит в туалет, запирается внутри, под тусклым светом рассматривает раковину, находит такой знакомый скол на боку, об который однажды уже порвала колготки, мыльницу, плохо прикрученную к стене, которую они каждый раз сбивали, мыльную лужицу, сохшую синим красителем, в которой она липко пачкала пальцы, и чувство возбуждения вновь начинает греть её живот. Она садится на унитаз, не снимая штанов, подпирает подбородок ладонями и возвращается в госпиталь, ещё раз опоздав. Обещание Сакура сдерживает – следующий раз видятся они только под конец января. На новогодних из дома она не выходит, ссылается сначала на время с родителями, после – на самочувствие, и потом – настроение. Все шансы случайно встретить его минимизированы. Первые рабочие дни она ещё оглядывается на улице, боясь проходить повороты, долго выжидает в кабинете, прежде чем уйти, сканирует чакру, до дома идёт чрезвычайно осторожно, а если вдруг у матери находятся какие-то дела, Сакура непременно желает к ним присоединиться. Ей даже начинает казаться, что всё налаживается. Вот он исчез из её жизни, стало очевидно, что сам не придёт, вот шаги её из робких начинают становиться увереннее, в мир возвращаются знакомые, приятные чувства: время с родителями, семейные ужины, вечерняя болтовня с подружками. У Ино однажды выходит вытянуть её на шоппинг, и Сакура, совсем забыв об этом, начинает вспоминать, что ей это на самом деле нравилось. И вещи, что ей нравились когда-то, тоже начали возвращаться. Как будто до того, как Какаши не ушёл из её жизни, она сама была всего лишь неполным воспоминанием с пробелами пустоты. Чужим воспоминанием, которое кто-то когда-то полюбил и всё не желал отпускать, – заложником памяти. То, что Какаши ушёл не навсегда, Сакура, впрочем, знает тоже. И то, что вернётся она сама – для неё не секрет. Вопрос времени и расчётливости. Спустя несколько дней нового года, Наруто возвращается в деревню, проходит пару дней и ему вновь выдают очередную ссылку. Но глаза у него отчего-то горят. Он только выходит из резиденции, сжимает в руках несчастный свиток и подмигивает Сакуре. Ей потребуется около недели, чтобы сообразить, что тогда он видел Какаши, и видел его состояние. Дальше она не думала: она просто найдёт его и с ним объяснится, выяснит все их невыясняемые отношения, поставит в них точку и расстанется с ним той, кому и должна приходиться – чуть больше, чем обычной подчинённой, кем-то на грани знакомого друга, которому, несмотря на не самую явную близость, всегда придёшь на помощь. Ищет его она ещё целую неделю. Для поиска Сакура прикладывает минимальные усилия – просто ждёт, когда сам появится. И пока Какаши не торопится, ей всё любопытно самой сделать несколько шагов навстречу – добежать до угла и заглянуть, как он идёт, нерасторопно сунув руки в карманы и спрятав лицо в воротнике куртки, как он идёт, совершенно не подозревая, кого встретит через несколько шагов, несколько часов или несколько дней. Как бросить курить, понимает она, подслушав однажды Шикамару. Когда не куришь долгое время, после появляется мысль попробовать одну лишь сигаретку: такие же ощущения она у меня вызовет, так же будет выкуриваться, так же будет хрустеть бумага. А за ней последуют ещё несколько, всё оправдываемых тем, какой я молодец и как долго я не курил. И то, что Какаши вновь появится в её жизни, – тоже лишь одно случайное совпадение. Всего лишь одно – больше Сакура не допустит. Он сидит на ящиках позади бара. Они приходят сюда с ребятами пятьдесят минут назад. Какаши, сразу её заметив, только кивает и остаётся сидеть на месте. Они делают заказ и располагаются за столом. Сакура ждёт примерно, ждёт какого-нибудь знака, что он встанет и выйдет на улицу, перед этим на неё обернувшись. Ждёт, когда он подойдёт к стойке, чтобы повторить. Но Какаши сидит смирно, видно, с кем-то болтает, а к стойке почему-то отправляют Шизуне. Сакура весело ей улыбается и чувствует, как внутри всё отмирает, когда отворачивается и ловит его взгляд. В нём нет ничего знакомого, никакого страшного ощущения, чтобы она поняла, где закончится эта ночь. Выходит Какаши только через пятьдесят минут. Она тут же поднимается следом, они сталкиваются в проходе, и он неизбежно помогает ей набросить куртку. А после сворачивает с протоптанной в снегу дорожки к оборудованной курилке и садится на ящики на заднем дворе. – Привет, – говорит она, сжимая руки в карманах пуховика, всё думая, как выглядят её колени в этих колготках. Она знает, что ему так нравится – её короткая юбка и угловатые колени, худые линии бёдер и совсем невинный вид – Какаши обводит её взглядом и слабо улыбается. – Привет. Сакура выдыхает. Облако пара, клубясь, исчезает в темноте. Больше она не придумала, что сказать. – Извини, что так получилось, – говорит она, пряча взгляд в наклоне головы. – Исчезла и ничего не сказала. – Не стоит. Глупости. Всё правильно сделала. Я умею понимать намёки, верно? – Ты меня искал? – Немного, – соглашается он. – Ино долго ворчала, какая ты зануда, когда я у неё спросил, где они тебя забыли. – Когда? – На новый год. Не переживай, она уже была пьяная. Много нового про тебя узнал. – Например? – Что Харуно Сакура самая страшная предательница, – отвечает он, улыбаясь, – и, несмотря на свой огромный лоб, мозгов внутри у неё с грецкий орех, которыми она, при скромной их величине, так и не научилась верно распоряжаться. А потом Ино, вцепившись мне в локоть, начала донимать меня, почему мы с Цунаде не научили её как следует ценить друзей. – Ты с ней не спал? – С кем? – С Ино. – Ками, – выдыхает Какаши, – зачем? – Не знаю. – Резко жмёт она плечом. – Мне отомстить. – За что? – Я тебя бросила. – Я не сопротивлялся. Ты верно сделала. Мы же об этом договаривались, да? – И ты не злишься? – Нет. – Качает он головой. Она делает шаг ближе. Сыплет тихий, сухой снег, и когда они закончат этот разговор, её вдавленный след от подошвы на земле уже исчезнет. – Не знаю, что ещё тебе сказать, – говорит она тихо. – Неделю думала, как тебя увидеть. Просто хочу знать, в порядке ли ты, и как ты себя чувствуешь. Но думаю, что это может быть слишком эгоистично с моей стороны, потому что стоит мне об этом спросить, и, если вдруг ты так себя чувствуешь, тебе станет ещё хуже. И что я в принципе не имею права задавать тебе такие вопросы. Потому что когда люди расстаются, они никогда не спрашивают, какую боль они друг другу причинили. Она стоит совсем рядом с ним, и пока говорит, Какаши, всё не спуская с лица эту свою блаженную, мягкую улыбку, невесомо касается её головы. Сакура вздрагивает, ощущает её знакомый вес, толкается в ту темноту воспоминаний и крепче сцепляет свои пальцы. – Ты сможешь быть счастливым? – Ты во мне сомневаешься? Она не отвечает, рассматривает знакомое лицо, натянутое выражение, абсолютную пустоту в сощуренных глазах. – Я тебя не знаю. – Ка-ка-ши-са-ан! – обрывает кто-то со стороны. – Ты путаешь право и лево? Курилка была в другой стороне. – От переработок дезориентация, – отмахивается он. – Ой, ты с подружкой? Под фонарь вышатывает девушку, она скользит ботинком по наледи и у неё едва удаётся удержаться на ногах. Чуть позже, вспоминая этот разговор, Сакура не вспомнит ничего, кроме её волос. Волосы у неё были такие кудрявые, что голова напоминала цветок, лепестки которого топорщатся во все стороны. – Харуно Сакура, – говорит он. – Ученица Пятой Хокаге. – О, знаю, наслышана, – улыбается девушка. – Исе Соба, регалий лишена, ничем не примечательный, второсортный шиноби. – Это я, – поддакивает девушка, пьяно улыбаясь. Сакура улыбается, кивает головой, думает, насколько искренно она могла выглядеть. – Мы тебя ждём, ага, – говорит девушка и, резко разворачиваясь, уходит обратно. Сакура провожает её взглядом, чувствуя, как отчётливее в груди забилось сердце, и как отчётливее ей теперь хочется, чтобы он никуда не уходил. – У Конохомару… Ты помнишь его? – Конохомару, внука Третьего Хокаге? Разумеется, помню. – У него был друг… Удон. Это его сестра? Соба?.. – Без понятия. Познакомились пару часов назад. – Соба, – повторяет, фыркая, Сакура. – Забавно. Она злится, и он это видит. Смотрит, как снег засыпает чужие следы. Сжимает губы, сводит брови, а после поднимает на него очаровательно печальные глаза. – Да брось, – выдыхает Какаши, понимая, о чём она подумала. – Не могу от этого избавиться, извини. Сама же и хотела. Как глупо-то. Она так и не понимает, что должна чувствовать. Что ей правильно чувствовать, как правильно ей поступить. Чем она занимается вообще. Только какую боль она ему причиняет. Сама же и исчезла, сама и пускает сейчас сопли, представляя его с другой. Будто могло быть иначе. Она бы так и стояла, опустив голову, ни разу её не подняв, всё сгорая от стыда, но Какаши делает что-то странное – тянет к ней руку, и Сакура видит его мизинец. От этого вида ей хочется сквозь землю провалиться. Какаши делает ещё хуже. Когда она протягивает свой в ответ, вместо того, чтобы завершить жест, он тянет её на себя, вливает в свои объятия и, тихо прижавшись щекой к её макушке, проговаривает: – Я не забуду тебя до тех пор, пока ты сама не подумаешь обо мне: «Да кто это вообще такой?» – Не говори так. – И я могу пообещать тебе всё, что угодно, – продолжает он, – только чтобы приблизить тебя к этой мысли. Я очень хочу, Сакура, чтобы ты так подумала. Мне очень жаль, что тебе придётся это делать одной, но, кажется, ты единственная, кто поможет нам забыть всё, что с нами произошло. Как и договаривались, да? В виде его что-то скользит. Что-то настолько завораживающее и страшное, как космические пустоты чёрных дыр. Смотри она в его глаза чуть дольше, уже никогда не смогла бы от него отойти. Какаши сам отгоняет, когда она уклоняет голову и говорит: – Не нужно ничего обещать. Делай то, что тебе хочется. Можешь даже с этой лапшой сегодня уйти, я не против. – Сакура… Сакура поднимает на него взгляд, в нём мелькая быстрая, едкая злоба. Какаши сейчас расхохочется. Она так искренне выглядела и так мимолётно умудрилась разозлиться, что от выражения её сердце его сейчас в прах рассыпется. Я никогда тебя не забуду. Ни до каких пор. И подумай ты обо мне, кто это вообще такой, меня это никак не отвратит. – Иди, – говорит он, опускает руки и её отпускает. Зная наперёд, что это не последняя их встреча, и не последний разговор, когда смотрит, как она шагает по снегу и как медленно заволакиваются её следы. И даже не последнее касание.