часть 14. вслед

Страшное чёрное небо явно рисовало ему будущую жизнь. Что это за жизнь вообще такая, думает он, вытягивая из кармана сигареты. Два щелчка по поджигу, звучный выдох – так и закончится. Она была права, конечно, он сам не знает, что чувствует. Да и как здесь возможно разобраться? Если бы голова молчала – но сегодня у неё перерыв. Это не её чувства, не её воспоминания, не её любовь – любовь другой Сакуры, а у этой что внутри? Это не его чувства, не его воспоминания, и любовь, которую он так крепко ощущает, идёт не из сердца: по шее, вдоль позвоночника, собирая все позвонки, и вниз, прямо к человеческому началу. О человеческом у Какаши свои представления. У какого именно, Какаши пока определиться не может. Но то, что тянет его вниз, прибивает его прямо к ней и отрывать не собирается. М-да, голова, – он смотрит в небо. Там бесконечные звёзды, искры в черноте, и древние, мудрые боги. Какаши приблизится к ним на несколько метров этой весной на такую высоту, с которой толком не разбиться. Вот и ответ: так жизнь и пройдёт. От земли не отрываясь ближе к богам. Она тоже никуда не денется. Далеко Сакура не уходит. Не успевает уйти даже из этой ночи. Никуда не успевает. Какаши хочет позволить, но смотрит ей вслед, чуть склонив голову, осовело. Её длинная куртка шуршит при ходьбе, и он этим шорохом бесконечно очарован. Ему бы только этого и хватило на всю оставшуюся жизнь. Либо он успел надраться за это время. Честно, Какаши слабо понимает. Но поднимается следом, проходит по её следам, перекрывает своими грубыми, неаккуратными ботинками её мелкие шажки и думает, что выпей он ещё больше, он бы этот снег зацеловал. Его останавливает, алкоголь даёт по голове, сознание уплывает дальше и только несколько глубоких вдохов жгучего воздуха подталкивают обратно в душное, пьяное помещение. Он забывает имя девчонки, с которой его старался познакомить Генма. Это какая-то Шизунина подружка, и Какаши, оборачиваясь к барной стойке, чтобы решиться выбрать ещё, чуть не кличет её Лапшой. «Ты» – подобрать гораздо труднее. Но ты из его рта не звучит, он сразу забывает, что от неё хотел, игнорирует её существование и поднимается к бару. Сакуру с этого ракурса видно. Если бы Какаши напился чуть меньше, он смог бы зацеловать её. Она решила уйти, чувак, смирись, звучит где-то голос Генмы. Как будто прямо под ухом. Страшно надоедливый тон. Как бы эту фразу сказал Гай, интересно? Как бы он его утешил? Стал бы вообще утешать? Что бы он ответил, узнай, что Какаши переспал со своей бывшей ученицей? Личность Гая для него всегда оставалась загадкой, и Какаши, выбирая пиво, чуть зависает в пространстве, никак не сумев предугадать слова друга. Самые ценные слова – кроме него, Гай не скажет их никому. – Почему ты Гая не позвал? – спрашивает Какаши у Генмы, возвращаясь за стол. – Гая? – переспрашивает Генма, внимательно на него смотря. – Чувак… – У меня нет для него девчонки, – отвечает Генма, мотнув головой. Какаши кажется, что у него раздвоение слуха. Один Генма говорит ему в левое ухо, другой – в другое. Как будто Генма из двух измерений, дрожа, соединяется в одной точке. Как будто давно пора завязывать. Интересно, голова может существовать при похмелье? Каково бы ей жилось, заливай Какаши каждый вечер её существование? Он мажет глазами по бару, пытается найти Сакуру. Она куда-то пересела, поменялась с кем-то местами, и теперь ему видно только её розовую макушку. Такую тяжело не найти. Хоть куда смотри – всегда рядом будет. – Я очень ранимая, на самом деле, – говорит ему Лапша, отвлекая. От чего именно, сложно понять – сложно держать голову в одном положении, чтобы никто ничего не заподозрил. – Не мешает? – Смотря в чём. Ранимость и злопамятность друг другу не вредят. – Это часть какого-то разговора, который он ещё был в состоянии вести. Говоря начистоту, жизнь его и состоит теперь из таких отрывков: он ныряет в одном отрезке времени, выплывает в другом, пытаясь сопоставить эти куски. И кто кого сменяет, давно уже не разобрать. – Я лет с двадцати хотела с тобой познакомиться, – продолжает она. – Кхм… А сейчас тебе сколько? – Двадцать шесть, – отвечает Лапша. – Что же не познакомилась? – Познакомься, быть может, сложилось всё иначе. Одно только – блондинки ему никогда не нравились. Да и кудрявые к тому же. Но и кого он обманывает: Сакуре сон не помешал его полюбить. Или как там назвать её чувства. – Не знаю, – продолжает Лапша. И чуть щурит глаза: – Ты всегда такой страшный был. – Страшный? – Да, – подтверждает она. – Те, с кем ты спал, много не болтают, да? А я вот болтаю. – Она жмёт плечом, и Какаши пытается вспомнить с кем спал. Это какая-то слишком глубокая тема для головы. Она её волнует. Какаши ни одного лица вспомнить не может, они все в одно сливаются. Такие лица, что не разберёшь, из какой они жизни. Какаши ведёт в сторону – тяжело жить жизнь, которой в реальности не существует. Он вздыхает, смотрит на бутылку, которую взял, по ощущениям, уже полчаса назад, но так и не сделал ни единого глотка. Он, кажется, вовсе не пьян, но разматывает так, будто сейчас утра четыре, они с Лапшой доедают какой-то мясной рулет, сидя на заснеженном бордюре, а после условной невербальной переклички их ждёт очень нелепый секс. Какаши поднимает усталый взгляд на Лапшу. Она сидит, тонкими пальцами перекручивая бутылку по столу, на него уже не смотрит. Какаши вспоминает, как она хотела с ним познакомиться. Вот и весь страх. Пока не слышит: – Какаши-сенсей. – Это ему за плечом сказали. Он рад её видеть. Сакура пригибается ближе, укладывает ладонь ему на лоб, поднимает спавшую чёлку и заглядывает ему в глаза – прямо в его никчёмную душу. – Ты нажрался. – Нет. – А это что? – Голова. Она отнимает руку, сразу отшагивает назад и смотрит на него так, будто он полный идиот. – Голова, – повторяет Сакура. – Где твои друзья? Какаши оглядывается – женщина с лапшой на башке куда-то исчезла. Генмы с Шизуне тоже давно не видно. Кажется, она перед уходом ему что-то сказала, но ему никак не вспомнить, что. – Ты хочешь проводить меня до дома? – вырывается у него. – Не хочу. Ты сам дойдёшь. – Дойду, – подтверждает Какаши. – Что с тобой вообще такое? Никогда тебя таким не видела, – говорит она, натягивая куртку. Как они там оказались, Какаши не понять. – Постой, – вдруг обрывает она, снег, блестящий от уличного света, хрустящий, скрипит под её ногами. – Нет, не вспомню. Знаешь, а ведь и там тебя таким не видела. Это из-за меня? Какаши знает, что пьяным можно сказать всё, что угодно. И он надеется, что сейчас он молчит. Он находит что-то наощупь, натыкается ладонью, точно провёл рукой по темноте, а столкнулся с чем-то осязаемым и твёрдым, на что даже сесть можно. Сакура сначала пытается это отобрать, а после появляется перед его мыльным обзором, прямо перед его лицом. – Это всё из-за головы, – ворчит он. – Головы? – не понимает она. А после как-то соображает: – Из-за того, что с нами случилось? – Ты хочешь знать? – Расскажи, – просит она. – Пойдём ко мне. – И как-то находит её руки. Сакура хмыкает, лицо её замирает, застывает. Она отнимает свои пальцы и встаёт на ноги. – Я знаю, чем это заканчивается. – Чем? – смеётся Какаши. – Я отсюда даже встать сам не смогу. Чем я могу это закончить? – Тебе будет стыдно. – Мне и так будет стыдно. – Ты обозвал ту девушку «макарониной». Почему-то это из их разговора Какаши запомнил лучше всего. Как строго она это сказала. Порицательно. Будто осуждает его за эти слова. Будто когда Лапша устроила громкий скандал и оставила его одного, сердце её не дрогнуло и несколько ударов не пропустило. Он помнил снег ещё: белый и блестящий. Он это говорил уже. Но снег этот блестел как-то особенно, как блестеть не должен был. И шаги чувствовались так, точно сейчас он нагребёт этого снега себе в ботинок. А после Сакура, его отругав, всунет ему чашку чая дома и накажет выпить всё, прежде чем он уснёт. – Сакура, – просит он, чувствуя её маленькую ладонь в своей руке, – я хочу чтобы утром мне было стыдно, хочу, потому что будет чего стыдиться, понимаешь? Иначе всё это картинки моего больного воображения. Поэтому… – Я не уйду, – обрывает она его. – Тебе должно быть очень стыдно, чтобы больше ты такого не повторял. – Боюсь, что это единственный способ. Не сойти окончательно с ума, не договаривает он. *** Утром ему не стыдно. Плохо, но очень хорошо. Сакура спит на диване, поджав колени к груди. Под старым, колючим пледом. Спит так, будто диванная подушка и плед, который, честно говоря, пахнет собаками, – самая лучшая колыбель на земле. Какаши не понимает, как в этот момент течёт время. Ему этих глубин не постичь. Но Сакура от его присутствия просыпается, трёт глаза, находит его в дверном проёме, хрипло стонет что-то невразумительное, и Какаши наконец решается подойти. Он подходит, будто они незнакомцы, чудом и чередой нелепостей оказавшиеся в одной квартире, с небольшой заминкой садится на пол, прислонившись к дивану спиной, и опускает плечи, не зная, что с этим делать теперь. Сакура поднимается через несколько минут. Просто поднимается, сбрасывает плед с голых ног, скрещивает их в коленях и тянется вперёд. – Ты можешь, – говорит он, к ней повернувшись, – остаться сегодня? – Как друзья? – спрашивает она после недолгого раздумья. – Как ты хочешь. – Как друзья, – подтверждает она. – Хорошо. – Только, как друзья. Ничего больше, да? – Да, – соглашается Какаши во второй раз. – Потому что по-другому… Это будет тяжело, – сбивает она себя другой мыслью. Какаши ничего не отвечает, он знает, что она имеет в виду, как им будет тяжело. И тяжело ему стало уже с этой же секунды. Как он целый день с ней воображает, не представляется разумным. Взгляд её застывает на нём, Какаши чувствует, что лёгкие наполняются жжёными углями, попадают в пищевод, прожигают тело и исчезают в его сущности. Прожжённая сущность – и этого достаточно. – Только душ приму, – говорит она, поднимаясь с дивана. Говорит как-то сквозь него. Какаши возвращается в свою изначальную позицию, укладывает лоб на скрещенные руки и думает, как ему здесь не сойти с ума. Не сойти с ума – вот его главная задача. Хотя бы ещё немного продержаться, остаться в этом мире, схватиться за персональный якорь и держаться за него хоть зубами. Просто чтобы не сойти с ума. Иначе. Иначе Только если – иначе – он захлебнётся, потеряет управление, захлестнётся волной, а когда вспомнит, как грести, вынырнет кто-то иной. *** Она удивляется, что он оставил её вещи. – Нужно было выбросить, как мусор? – смеётся он, передавая майку и хлопковые шорты. – Не знаю, чем занимаются люди, когда кого-то ненавидят. – Сакура пожимает плечом. – Я тебя не ненавидел. Да и в конце концов, это просто неразумное потребление – так вещами разбрасываться. – Неразумное избавление, – фыркает она. Всё же, выведи она его из себя, Какаши не знает, как смог бы сдержаться. Но она его не вывела. В борьбе с головой он давно забыл все числа. Сложно злиться на кого-то, когда не то чтобы причины для злости не ощущаешь – не ощущаешь даже самого себя. Завтракают они молча. Ему нравится думать, что это первый завтрак, который он для неё готовит. Какой-то особенный завтрак. Приглядеться – самая простая яичница, но сделанная не тем же образом, к какому она когда-то привыкла у себя дома. И кофе здесь совсем другой. И концентрация запахов отличается. Какаши всё вглядывается в её лицо, когда она ест, но ничего в том разглядеть не может, кроме лёгкого стеснения и опущенных в стол глаз, ничего другого оно не выражает. И после вспоминает, что обещал быть ей другом. На целый день. Захочет ли она, интересно, вернуться после этого? В правду ли она решила уйти навсегда? Сможет ли он смириться, что станет для неё когда-нибудь кем-то-вообще-таким. После всего, что было. – Хочешь обсудить наш сон? – спрашивает он, когда они возвращаются в гостиную. – А ты что-то вспомнил? Нет, думает он, глубоко в неё всматриваясь, но вчера я хотел рассказать тебе о голове. – Нет, но я бы послушал тебя, если у тебя есть какие-то мысли, – говорит он вслух. – Мысли… – повторяет, прокручивая, Сакура. – Мне снятся сны теперь, которых я не помню. Знаю, что вижу в них тебя, но очень быстро забываю. Почти сразу же, как проснусь. Но некоторые запомнила… – Какие? – Это неприличные сны. – Улыбается она, сдвигая плечо. К её плечу Какаши ещё вернётся – как-нибудь позже – сейчас ему ещё нужно сдерживать своё обещание, хотя бы сделать вид, что он его сдерживает. – Что ж, раз неприличные, пожалуй, говорить о них не стоит. – Пожалуй, – соглашается Сакура. – Я всё вспоминаю один дом, – говорит он, чтобы как-то увести разговор в нужное русло – иначе – впереди только одно плечо. – Перед глазами всплывает. Ощущения такие, будто посреди комнаты стоишь. Все предметы знакомы. То есть, даже если их не видишь, знаешь интуитивно, где они находятся, сколько нужно пройти, чтобы с ними столкнуться. Но даже если я открываю глаза, ничего не вижу. – Это пустая комната? – Нет, – он качает головой, – в ней что-то есть. Сакура задумывается, опускает взгляд и рассматривает ладони на своих коленях. Какаши старается не засматриваться на них – чувствует, как от их вида жжёт нутро. – А что такое «голова»? – спрашивает она. – Вчера ты сказал… – Я помню, – подтверждает Какаши. – «Голова»… Как бы… Она знает, что находится в этой комнате. – «Голова» – ты оттуда? – Я не знаю. Она говорит только одно слово. Всё. Сакура умолкает, наверное, как-то пытается смириться с тем, что он сходит с ума. Что пройдёт какое-то время, и от него совсем ничего не останется. Что блеск этот в чернеющих глазах – не его вовсе. Что есть внутри какая-то вторая личность, которая всё себе заберёт. Лишит рассудка одним простым словом. – Как мы можем быть уверены, что видели одно и то же? – спрашивает она, поворачиваясь к нему. Как будто разговор стал менее зажатым, открытым каким-то, и теперь Сакура готова на любые откровения. – Я думала, – объясняет она, – что мы будем реагировать по-разному. Представляла, что ты видишь такие же сны. И что то… что мы с друг другом делаем… – Занимаемся сексом? – уточняет он. Ему жизненно-необходимо было это уточнить. – Да, – подтверждает она. – Занимаемся сексом. Я думала, что мы занимаемся им из-за нашей реакции на наш сон, что из-за него нас тянет друг к другу. Но мы реагируем по-разному. Быть может, и сны видели разные? – Тебе интересно, что мы видели, а не почему мы это видели? – Если мы поймём, что мы видели разные сны, то можно будет объяснить и почему мы их видели. Всё же одновременная кома двух людей в одно и то же время по неявной причине имеет маленькую вероятность, но не совсем её исключает. – У меня нет никаких предположений. – Какаши пожимает плечами. – Меня больше интересует, что мне делать с этим дальше. Я так жить не могу. – Ты чувствуешь себя лучше рядом со мной? Может, я могу… – Дружить со мной? – Ему бы очень хотелось взять её лицо в ладони, придвинуть к себе ближе, чтобы получше рассмотрела всё, что с ним происходит, точно всего лишь за одну минуту она зрения лишилась. Но Какаши сидит, боясь хоть как-то сдвинуться. – Я люблю тебя, Сакура. Я не могу с тобой дружить. Ты знаешь, что сегодня я тебя обманываю. Ты знаешь, что ничем хорошим это не закончится. – Меня любишь ты или твоя другая часть? Он качает головой. Не говорит, что даже не думал об этом. Говорит: – Я не знаю, как их разделить. Быть может, предположит она позднее, если сон наш был всё же общим, со мной в нём что-то произошло, и теперь твоя «голова» хочет вернуть меня обратно. Это бы всё объяснило, подумал Какаши, но голова задавала ему лишь один вопрос – и вопрос этот не звучал так, будто голова хочет, чтобы Сакура ему принадлежала. Скорее, намекала, что Какаши её совсем не достоин. Всё? Он включает им какой-то фильм. Первое, что попадается. Какую-то фантастическую комедию про мир, где все говорят только правду. Сакура его тоже не смотрит. Следит за кем-то на экране, водит глазами за персонажами, но находится явно не здесь. Какаши думает о голове. Впервые голова прозвучала, когда они занялись сексом. Он не вспомнит ни один свой половой акт так отчётливо. Как сейчас перед ним её разведённые колени, скрытый в ладони стон, нетерпеливое желание и этот вопрос, совсем отчаянный. Всё? Но он ещё не закончил. И чем чаще он не заканчивал, тем чаще появлялась голова. И спрашивала одно и то же. Теперь, спустя несколько месяцев, она начала им владеть: отключать мозг, когда ей вздумается, толкать в места, о которых он не предполагал, – просто открывал глаза и видел перед собой Сакуру. Голова осуждала его, но вела Какаши по её следу, и когда приводила, задавала вопрос. И даже если представить, что голова – это он сам, и голова – часть его самого, быть может, голова – подсознательный Какаши, и на самом деле всё, чего он хочет – то, что так усердно сейчас пялится в экран? И никакому объяснению голове быть не может. Никакого смысла её объяснять нет. Она ведёт его, и куда – он уже прекрасно знает. Осталось только решить, что из этого больше похоже на правду. Выбери Какаши первый вариант, где голова – он сам из другого мира, придётся отвечать на много вопросов. Выбери он второй вариант, ни на какие вопросы отвечать не требуется – объяснять подсознательное бессмысленно. Какаши нравится больше третий вариант: где голова превращается в пыль, и где у неё не остаётся никакого шанса на существование. Всё. – Я бы съела чего-нибудь, – объявляет Сакура через полтора часа. Он так долго думал о своей голове, что умудрился тихо разозлиться. Не прерви это его жизнь, он бы с удовольствием взял голову и раздавил её собственными руками. – Чего-нибудь с нори, – продолжает Сакура. – У тебя есть нори? Вопрос его обескураживает. Он… не имеет понятия? Наверное, у него есть нори. Наверное, у него есть душа и тело, которые сейчас разлетятся на куски. – Было, вроде. – Кивает он. – Ты умеешь готовить онигири? Я бы съела что-нибудь такое, но я… – Не умеешь готовить онигири? – Они просто ужасные, – сознаётся она. – Я тоже. Не умею их… как бы это… сворачивать? – Да ну? – Улыбается она. – Не умеешь оборачивать онигири в нори? Как же ты прожил один… сколько? Пятьдесят лет? Даже если я прожил пятьдесят лет, милая, тебе нравилось, как я тебя трахал. Выясняется, что оборачивать онигири в нори Сакура умеет. Выясняется, что они замечательная команда и принцип его условной командной работы так и проявляется – друг друга дополнять. Выясняется, что Сакура не умеет варить рис. Но если Какаши хочет рискнуть, может придумать что-нибудь с начинкой. Я хочу провести хороший день, отвечает ей Какаши, и свести все риски к минимуму. Свести свой единственный, реальный риск, у него выходит с трудом – Сакура трётся слишком близко, и шорты её всё же коротковаты. И Какаши не имеет понятия, как короткие шорты могут влиять на течение времени, но если бы могли, он бы очень хотел, чтобы именно они исключили из мироздания это бесполезное понятие. И ещё кое-что. Пока она крутится у стола, лепит рис в треугольники, тоже на порядок неряшливые, и всё чему-то улыбается, Какаши с безукоризненной чистотой понимает, как счастлив сейчас. Как бы он мог быть счастлив, исчезни из него голова, пройди какое-то время, он мог бы сказать ей, что познаёт в её отражении вечность, и это знание – самое ценное за всю его жизнь. И что ничего иного он постичь уже не способен. – Всё дело в том, – объясняет она, когда нори хрустит у неё во рту, – что я не так чувствую вкусы. Когда вкусно – чувствую, а когда невкусно – не понимаю. Поэтому и готовить не получается. Точно, если бы это только было возможно – он бы так и сказал: я в тебе вижу истину. – Добавляй больше специй. Самое неприятное – пресная еда, – говорит он. – Когда есть какой-то вкус, уже всё становится съедобным. Знаешь, как сошли с ума люди, когда обнаружили соль? – Не знаю. – И я не знаю. Но наверняка все одномоментно спятили. Она улыбается, прячет улыбку, прячет себя от него. Какаши с очерствением думает, что в голову ей когда-нибудь придёт жуткая мысль, что у них получается дружить. Он не знает, как ещё помешать этой мысли, как бы её так расстроить, чтобы больше она у Сакуры не возникала. Какаши может не переживать – голова с этим прекрасно справится. Но пока Сакура допускает на короткий момент, на самый маленький момент, что Какаши сможет не видеть в ней истину, и бесконечность не чувствовать, когда она ходит рядом. Она начинает исследовать его дом. Странно даже, говорит она, доставая какую-то книгу со стеллажа, я и не думала никогда посмотреть, что тут у тебя есть. Думала, одна порнуха. Одна порнуха у меня в голове, милая, усмехается сам себе Какаши, её разглядывая. Вот в чём дело – Какаши был слишком изобретательным – он вставил книжный шкаф в стену над кроватью. И чтобы достать хоть что-нибудь, Сакуре пришлось забраться на кровать. И теперь он, сидя на стуле, видел с ещё большей отчётливостью, насколько всё же короткие её шорты. Сложись всё иначе, он мог бы видеть эти шорты каждый день. И несколько раз в неделю она могла так же забираться на кровать, находить себе какое-нибудь непримечательное чтиво, и вечность консервировалась, исчезала, забирала с собой все лишние аспекты мирового существования, и больше не было бы ничего. Даже в той комнате, где он поневоле оказывается – только одно счастье. Какаши было не интересно, что прячет в себе эта комната. В ней было счастье, и иное его уже не волновало. Он думает прогнать её, когда она спускается на пол, и начинает что-то листать. Он не может с ней дружить, и с каждой минуты подделывать это отношение ему труднее. Она замечает. – А слушаешь ты что? – спрашивает почему-то. – Слушаю? В гостиной. Он слушает старые народные песни, немного старого уже (от отца достался, признаётся Какаши) инструментала, немного современных групп, или хотя бы такого, к чему Сакура ещё может прислушаться. Ничего интересного, одним словом. Когда она просит его что-нибудь включить, Какаши ставит иностранную песню для древнего мюзикла. – Если будешь выбирать музыку для вечеринки, всех усыпишь. – Улыбается она. – Или заставлю рыдать навзрыд. – Или так, – соглашается она, и улыбка с её лица исчезает. – Выключи. Лучше посмотрим что-нибудь. Прошлый фильм мне понравился. – А ты разве его смотрела? Он сильно ей очарован – на лице у неё появляется такое выражение непередаваемого возмущения, что Какаши понятия не имеет, как его описать, но от такой гримасы так и тянет расхохотаться. И влюбиться в неё ещё сильнее. Он что-то включает, даже не обращает толком, что именно. Ей вроде нравятся комедии, пускай их и смотрит, сам он смотреть будет вряд ли в состоянии. Через двадцать минут Какаши вспоминает, что одним сентябрьским днём начал курить. Он выходит на балкон, и чувствует, как начинает черстветь, опустошаться его душа. Эта любовь ни к чему его не приведёт, он с этим чувством останется одинок. В конце концов, останется вместе со своей неосуществимой любовью. А Сакура, возможно, через пару лет, через несколько свиданий, подумает: кто это вообще такой? Он не забудет ни до каких пор. – Тебе нужно с этим что-то решить, – говорит она очень серьёзно, когда он возвращается. Она сидит, сжав угловатые колени у груди. И поза её – слишком каменная, чтобы Какаши как-то смог возразить. – Если всё так серьёзно, – говорит она, – это нельзя просто так оставлять. Я не могу придумать, что можно с этим сделать, но решение нужно найти, обратиться к кому-то за помощью. Ты станешь Хокаге. – Да, – подтверждает Какаши, – у них будут тесты ближе к весне. Не знаю, когда. Дат не назначали. Но когда они пройдут, всем станет очевидно, что я не в порядке. Физически я уже восстановился, но с головой никогда не было так плохо. Её морщит от этого выражения – она вспоминает, что когда-то он чувствовал подобное, через что-то подобное проходил, и всё равно оставался в здравом уме, чувствовал всё по-настоящему, чувства эти полностью ему принадлежали. – Если у тебя не получится, скажи мне, я помогу, – просит Сакура, – я не знаю, как именно, но я очень хочу тебе помочь. Не хочу одна всё забывать. Хочу, чтобы и у тебя это когда-нибудь получилось. Ты же мне обещал быть счастливым, помнишь? – спрашивает она, и Какаши ощущает, как в ладони возрождается прошлое движение: её мизинец, сцепленный с его, большой палец, совсем не большой на самом деле, нелепость его обещания – тоже проходит по ладоням. Я очень счастлив сейчас, милая. Я ничего не могу с этим поделать. И даже с тобой – навряд ли получится. И после он видит её плечо. Какаши обещал к нему вернуться. На фоне вспыхивает телевизор, голоса актёров превращаются в потусторонний шум. Она похудела за прошлый год. Он тоже, но пока сидел в резиденции, успел за несколько месяцев всё себе вернуть. У Сакуры не получалось так быстро набирать вес – на пресной еде, которую она не умеет готовить, много не наберёшь. Он не помнит, как она выглядела раньше, Какаши знает только настоящую Сакуру. У настоящей Сакуры худые руки, давно забывшие, в какую пыль они могут стирать её врагов. Какаши они стирают до атомов, это даже пылью не назовёшь – они обращают его в простое ничто. Она не успела загореть, и кожа её совсем бледная, тонкая. Возьми он её и поверни за локоть, увидит, как явно проступают лиловатые вены в сгибе, как тянутся к запястью, а прислушайся – услышит, с каким шумом по ним толкается её горячая кровь. Чуть ниже, там, где кожа особо мягкая, чернеет маленькая родинка. У локтя – ещё две. Однажды она глубоко чем-то зацепила руку. Была на миссии, и когда пришло время себя осмотреть, даже не поняла, что произошло, и откуда натекло столько крови. Так что шрам тоже где-то остался. И чуть больше – на тыльных сторонах ладоней; мелких незаживающих царапин. Какаши мог вспомнить, что от солнца у неё лезли веснушки. Сакура пропустила всё солнце в этом году, и сейчас веснушек у неё не было, но Какаши мог их себе представить – окончательная деталь, которая бы его в конец свела с ума. Но сводит его другое – он вспоминает, что утром она уходила в душ. Он вынес ей одежду, она пошутила, они посмеялись. Но кроме одежды она ничего здесь не оставляла. Понимаете, совсем ничего? И дело в том, что Какаши не выносит запахи. Совсем никакие. Он сказал ей про специи, но не задерживай он дыхание, собираясь их куда-нибудь добавить, лучше бы ел пресную еду, которая совсем ничем не пахнет. Ничего в его доме пахнуть не должно. Он и людей часто не выносит только по этой причине. Как с Наруто справлялся – тот ещё вопрос. В его доме пахнуть должно совсем ничего – и Сакура ничем не пахла всё то время, пока он об этом не думал. А когда увидел её плечо, понял, что пахнет она собой, Сакурой. Она ещё пытается смотреть фильм, но когда он вернулся, и она сказала ему свои слова, – очень ценные для него слова – фильм у неё смотреть больше не получалось. – Ты ничего не отвечаешь, – говорит она тихо, сломано – всё чувствует. – Не отвечаю, – подтверждает Какаши. Она сидит чуть к краю дивана. Он понятия не имеет, как у неё это удаётся – так сжимать колени и сидеть с краю, – но это совсем ничего не значит. Значит то, что она на него оборачивается. Даже забавно, умей Какаши ещё рассуждать в таких категориях, – она его пугается. Этот страх её завораживает, к нему приковывает, ничего более жуткого она ещё не встречала. Это потаённая магия, совсем не заметная, проявляющаяся так невесомо, что скорее поддашься её очарованию, чем отпрянешь назад. Сакура поддаётся, всё всматривается в него, видит совсем чёрные глаза – темнота в них не разливается даже – будто стягивает, уплотняет самый мрак в себе. Какаши моргает, темнота меркнет на какой-то момент, в нём у него дрожит грудь от дыхания. Сакура размыкает губы, едва их облизывает, понимая, как туго воздуху в лёгких. Она пообещала ему помочь, сделать всё, чтобы она его забыла, а он смог её отпустить. Но только, пожалуй, именно в этот момент она осознаёт, как теряет его насовсем – друзьями им никогда не стать. И даже этот день они провести так не смогут. Только ничего не спрашивай, просит Какаши у неё, прежде чем двинуться Сакуре навстречу.