часть 15. голова

Голова. Голова-голова-голова. Простое слово. По закону всех слов, совсем ничего не значит: если часто его повторять, оно потеряет всякий смысл. Какаши его даже не повторял, а смысл всё равно упустил. Ведь если рассматривать это слово по его предназначению, никак не отделаться от того, что оно – часть человека. Нет головы – и человека-то уже нет. А будет две – то это и не человек вовсе. Какаши понятия не имел, как себя охарактеризовать. Голова-то присутствовала, одна, на его плечах, думала, как он, действовала, как он, а выходило всё совсем не так, как бы он поступал. Он никогда и ни за что не столкнулся с Сакурой, он никогда и ни за что, даже если бы вдруг и столкнулся, не потерял рассудок, он никогда бы ей не навредил. А что голова? Она – всё. И даже сказать больше – невозможно. Всё. Он чувствует себя внутри, ничего перед собой не видит, вспоминает – и на момент, когда вспоминает, понимает, что всё же может себя ощущать, – он вспоминает, как говорил Сакуре про глухую комнату. Та не пуста, и если повернуть телом и протянуть руки, то можно на что-то натолкнуться, пощупать предметы, найти мебель, тактильно ощутить знакомые вещи. Но теперь ещё Какаши понимает, что комната – и не комната вовсе. Это – он сам. Как если бы астральное тело наконец нашло себя и начало заползать внутрь. Какаши карабкается по себе, сначала не ощущает совсем ничего, и только после нескольких усилий чувствует крошечные разряды в руках. Он чувствует, как ощущаются вены, как кровь толкается, кипит по ним, и они полно вздуваются, как где-то напрягаются мышцы, и тело находится в движении, которое пока что слишком тяжело ощутить. Это медленное движение, слишком сосредоточенное, будто есть в его движении что-то, что мешает ему продвинуться вперёд. Он чувствует теперь, как взмокла спина, и несколько прядей прилипли ко лбу. Как что-то крепкое и горячее сосредоточено в самом низу, и как туго ему в своём теле. Стоп. Он раскрывает глаза, и всё ощущается совсем неправильно. Всё, говорит голова. Принимай работу, папаша. Неправильно – тут уж как сказать. Совсем неправильно. Так он и сказал, да. Пальцы его вцеплены в её ягодицы. Он слишком мало здесь находится, чтобы услышать надсадный, хныкающий стон. Сакура накрыла рот ладонью и вдавила голову в подушку, она ворочается и слабо толкается, то сжимаясь вперёд, то поддаваясь назад, только с целью его от себя отодвинуть. Пока Какаши замирает в этом положении, и кажется ему сейчас, что картину эту он запомнит надолго: смятую наволочку, сжатые пальцы у влажного рта, покрасневшую щёку её и зажмуренные глаза, где через ресницы что-то блестит. Но запомнит он её тогда, когда поймёт, что натворил. Понимать ему ещё тяжело. Пальцы на её коже ощущаются всё же правильно, она краснеет, поддаётся, мнётся так, как мнуться должна. У Сакуры мягкая кожа, пусть и не скажешь, но где-то слишком тонкая. Такая краснеет после нескольких прикосновений. И закончись всё только на этой детали, он бы и не сообразил, что сделал не так. Только вот, кажется, не так он сделал всё. Понимает об этом Какаши косвенно, не сперва. Сперва он опускает голову и думает: странно, он никогда не занимался с ней сексом в презервативе. Шиноби стерильные с ног до головы, и прежде чем он продолжает ощущать, ему вспоминаются все бесчисленные медкомиссии, толпы в коридорах, суетливые медсёстры, ворох бумажек, передаваемых из кабинета в кабинет, сизый свет ламп и тишина, какая наступает, когда специально опаздываешь. Глупо, наверное, так полагать, и трахаться с кем попало без какой-либо защиты, но ведь и Сакура – не кто попало, и с ней всегда хотелось быть немного ближе. Но ближе она сейчас не ощущается. Ощущается совсем туго, зажато, как не ощущалась никогда. Через латекс ещё проступает тепло её тела, но какое-то совсем сухое тепло. Какаши вглядывается внимательнее, видит ямку на её пояснице, сжатые бёдра, красную, смятую кожу, слышит наконец этот звук и застывает. Он подаётся назад, член, крепкий, всаженный только на половину, ещё блестящий от холодной смазки, сухо выходит, и у Какаши мутнеет в глазах. Он не знает, почему они в спальне, почему включен тусклый жёлтый свет, почему за окном сыплет мелкий, январский снег. Ведь проснулись они совсем недавно, буквально вчера, и на улице ещё было лето, было жарко и влажно, и она приходила по ночам играть с ним в го и просила почитать ей книжку. Она приходила, ложилась рядом, впадала в дремоту и слушала, закрывая веки. И так тепло, так тоскливо было на душе, что сейчас Какаши никак не может понять, почему, когда он тянется к ней, Сакура выдыхает жалобно воздух и вздрагивает. Приходит в себя он позднее. Тошное, тянущее грудь непонимание отступило, сменилось грубым оцепенением. Это всё он сделал, никакая не голова. Это он допустил. Он её впустил, позволил себе, он сделал вид, что без Сакуры он даже мир окружающий видеть не в силах, он соврал ей, что сегодня они будут лишь друзьями, и он прикоснулся к её плечу, прекрасно понимая, кто придёт вместо него. Она пришла – и он прекрасно об этом знал. Голова хотела обладать Сакурой, голова напоминала, что Какаши её не достоин, и пока он хватался за Сакуру, как за последнюю надежду своего здравого существования, голова решила, что если она не достанется ей, она не достанется никому. Голова решила её уничтожить. – Болит? – спрашивает он через себя. – Я ирьёнин, – сухо отвечает Сакура, встав в проходе после душа, смурная, зажатая. Он хочет сказать, что раны бывают не только телесными, но пока не знает, как следует извиниться. – Это был не ты? – спрашивает она. – Я просила тебя остановиться. – Я не послушал? – Ты сказал, что в этом ничего такого нет, и что мне понравится. Я просто должна расслабиться. – Ками. – Он выдыхает, чувствует, что злость эта, тупая и беспомощная, вскоре его до слёз доведёт. Он смотрит на неё и вспоминает, как так же она стояла на крыше госпиталя, жала руки, боясь к нему прикоснуться, желая к нему прикоснуться. Как быстро обернулась и влетела ему в грудь, делая всё так, будто это касание её – финальное, последнее. И как, дрожа губами, обещала, что всё это в первый и в последний раз. И была такой красивой, такой трогательной, что если вдруг он и не любил её тогда по-настоящему, влюбился именно в тот момент. И как сейчас она холодно стоит, опираясь плечом о дверной косяк. В глазах её нет ни единого намёка на прошлое, ни одного отпечатка – одна тёмная комната и тусклый свет, совесть, давящая виски, холод по спине. У Какаши рябит перед глазами, и на мгновение думается, что всё это ему привиделось. Никогда бы не могла она так выглядеть: как человек, который ищет его душу. Сакура не застывает на месте только потому, что ей хочется, в самом деле, его утешить. Она всё видит: как он отстранённо поникает, исчезает в пластах вымышленных мирозданий, появляется здесь вновь и оказывается там, что так сильно ему напоминает о том, что он сделал. Её только покачивает из стороны в сторону – она хочет – она боится к нему подойти. Какаши, поведя головой, хрипло проговаривает: – Я призову Паккуна, он тебя проводит. Сакура соглашается, находит свои вещи: чёрные колготки, юбку, свитер. Ловит его взгляд завороженный, смотрящий на её худую, хрупкую спину. Ей жаль его так оставлять, но Какаши скорее сам себя уничтожит, если она останется. Она просит пообещать, что с ним всё будет хорошо, что он придёт в себя, а после ей расскажет. Или может ничего не рассказывать – просто приди ко мне. И если вдруг будет способ избавиться от головы – обязательно расскажи. Я помогу, чем смогу. Я очень хочу помочь тебе, Какаши. И если ты думаешь, что как-то мне навредил, для меня это ничего не значит. Это мне не помешает стать когда-нибудь счастливой, но я хочу, чтобы счастливы мы были оба. Когда он призывает Паккуна, нинкен, сбросив с себя густое облако, не совсем понимает, где оказался. – Какаши? Что тут… Какаши хочет избежать лишних вопросов, перебивает: – Проводи Сакуру до дома. Паккун больше ничего не говорит, поднимает морду на Сакуру, проходит в коридор, и Какаши едва хватает сил, чтобы встать в дверях и посмотреть, как они выходят из квартиры, – формально попрощаться. Он возвращается в комнату, садится на кровать, наклоняет голову к коленям и останавливается. В спальне слишком сильно пахнет недавним сексом: потом, горячими телами, латексом и человеческими смазками. А он весь день ходит без маски и только ловит её запах – её кожи, её волос – и здесь так отчаянно ещё пахнет ею. Он втягивает воздух носом, прикрывает глаза и не знает, какую сторону выбрать: тонуть в этих ощущениях или вернуться туда, где нет места никакому наслаждению, где мысли его – как удавка, давящая шею. Какаши находится в обоих местах одновременно, и чувствует, как омерзительное желание подходит к горлу. Он в ужасе от него, он продолжает пялиться в тусклую пустоту воспоминаний, где полупрозрачно виден её силуэт. Первое, что он почувствовал, когда проснулся в госпитале, – ненависть и жалость. Ненависть и жалость к самому себе. Он неистово себя ненавидел, он искренне себя жалел. Он ненавидел себя так сильно, что когда приступ ненависти проходил, его окатывало холодным потом – разве можно так себя не любить? Какаши никогда не опускался до такого отвращения к себе. Кроме как – сейчас. Сейчас он ненавидел себя так же неистово, так же искренне себя жалел. Быть может, и сна никакого не было, и вместе они никогда не были? И ненависть эта, и жалость – лишь репрезентация будущего. И всё, что он тогда ощущал, ощущал лишь потому, что был приговорён сделать это вскоре, был обязан так поступить? И то, что сидело в горле – лишь его собственное будущее, неизбежное и злое. И голова – только лишь его собственная. Одна. И комната, в которой он заточён, – лишь он сам. И никого, ничего в ней больше нет. Всё. *** Его окликает голос Паккуна. Какаши не замечает, когда нинкен возвращается, как хлопает – или беззвучно остаётся закрытой – дверь. Он поднимает голову и видит: вот он, сгорбленный, старый, сидит перед ним и хмуро на него смотрит. Надо же, а ведь Какаши подобрал его ещё щенком. Помнит его совсем крошечным, по-молодому злым, ощерившимся, и признающим его своим хозяином. Никудышный из меня хозяин, прости, Паккун. – Что здесь произошло? – спрашивает Паккун. – Ты не призывал нас больше года. Какаши забыл. Какаши совсем забыл, что за всё это время так и не призвал стаю, просто пропал на целый год. Стоило призвать Булла, чтобы избежать лишних вопросов. Хотя даже Булл наверняка бы научился говорить, когда увидел его спустя год. – И что здесь делала эта девочка? – спрашивает Паккун и многозначительно смотрит на подножье кровати. Какаши переводит взгляд за ним, медленно поворачивает голову и упирается туда, куда так красноречиво уставился нинкен. Его как током прошибает, захлёстывает большой, штормовой волной. Одна минута оцепенения – и вот он вновь здесь, в бесконечной жалостливой ненависти к себе. Там, в углу, лежит использованный, вытянутый презерватив. И Какаши вспоминает, что он натворил. – О, Господи. – Он хватается за голову, давит виски, и хочется только сжать череп и проломить голову руками. Он не особо понимает, как доходит до балкона, как вываливается на морозный, стылый воздух в одной майке, тонких штанах, босиком. Первые несколько затяжек – как в тумане. Как в тумане ощущение, что чем дольше он тянет сигарету и не отвечает на вопросы, тем труднее будет объясниться. В конце концов, не остаётся совсем ничего. Голова очищается: голова выветривается из головы. А после приходит она – идея. *** Он приходит к ней на второй неделе февраля. Срок недолгий, но Какаши готовится ко встрече тщательно. Ещё той ночью он просит Паккуна за ним присмотреть, не показываться на виду, просто понаблюдать денёк-другой. Большего Какаши ему не говорит, никак не объясняется, выпивает убойную дозу снотворного и спит до утра зыбким, тревожным сном. На следующий день голова не появляется, ничего не происходит. Ничего не происходит и через неделю. Он так же пьёт снотворное, с каждым днём действующим на него всё слабее и слабее, ходит в резиденцию, получает под ответственность несколько отделов, сидит допоздна, заваленный бумажками, думает, что устал так, что свалится на кровать и без таблеток, а когда оказывается дома, укладывается на спину и понимает, как быстро пропадает сон. Таблетки становятся неизбежным ритуалом. И, к счастью, самым неприятным ритуалом за день. К пятнице ему даже надоедает быть самим собой. Он пялится в очередной отчёт, задумчиво выводит на нём хаотичные линии, прикрывает глаза от скуки и думает, неужели кто-то добровольно мечтает о такой профессии – быть Хокаге? Ему невольно, разочарованно вспоминается Наруто. Может, он это по глупости тогда ляпнул и уже передумал, – Какаши, всё же, не видел Наруто несколько месяцев – но пусть лучше он сделает так, как сказал, и сбежит из Конохи восвояси. Веселее становится только к концу рабочего дня: в одном из кварталов, на самом отшибе деревни, прорывает канализационную трубу. Экстренный вызов специалистов проходит так медленно и плохо, что Какаши для чего-то вызывают на место. Вызывали изначально Цунаде, сказали, что без Хокаге тут никак не справиться. Хокаге чувствовала выходные заранее, еще в обед накидалась так, что бедная Шизуне, сжавшись от страха, имитировала её под Хенге, всё думая, не дойдёт ли до старейшин, что Хокаге пьяная вусмерть спит в баре. Какаши, всё стараясь не греть замёрзшие уши ладонями и всё ещё не понимая, что он здесь забыл, дышал полной грудью человеческими испражнениями, и наконец чувствовал себя живым – чувствовал себя собой. В субботу он пускается во все тяжкие. Он встречается с Генмой, Генма спрашивает, не хочет ли он пригласить ту девку с кудрявой башкой. Давай не сегодня, вяло отвечает Какаши, а через несколько бутылок пива говорит, что легче, чем охомутать девчонку, только её купить. Генма понимающе кивает головой, Какаши крутит пиво по столешнице, смотрит на приятеля, вспоминает, как вчера Шизуне неловко, стыдливо признавалась, что если появится там, где прорвало трубу, её тут же стошнит, и думает, готова ли она сделать такой выбор: сойтись когда-нибудь с Генмой по-настоящему, чтобы он ей изменял. Трахал проституток, когда у неё болит голова или приходят месячные, флиртовал со всякими девками каждый раз, когда они мужиками выбирались в бар, заводил романы на миссиях. В конце концов, Какаши знал уйму таких пар. Даже покойный Асума. Не каждый вечер в баре заканчивался в борделе, но те, что заканчивались, Асума не пропускал. Они не поняли, что у них с Куренай отношения только потому, что в один день Асума отрубался от опиума в постели проститутки, а на следующий мило болтал с Куренай. Он думает об отношениях с Сакурой. И когда смотрит на Генму, никак не может в толк взять, как это возможно: так любить человека, чтобы в принципе осталась возможность смотреть на кого-то другого. Какаши ждёт весь вечер, что его накроет. Что он опьянеет, что его захлестнёт пьяное поганое марево, что голова придёт – хотя бы после того, как он впервые согласится покурить опиум. Какаши почти соглашается, почти даёт хозяйке себя уговорить, но голова такая трезвая и чистая, что даже не представляется вероятным появление головы. – Так и будешь там стоять? – спрашивает его девушка. Он её знает, её зовут Кейко. Бесполезное имя, бесполезное лицо, бесполезный халат на голом теле; вся Кейко – лишь тело, которое можно купить за деньги. Она выглядит моложе, чем есть на самом деле. Не совсем в его вкусе, но с тех пор, как Какаши очнулся, он имеет слабое представление о своих вкусах. – Нет, – отвечает он ей и проходит дальше по комнате. За стеной Генма заставляет свою барышню визгливо хохотать. Какаши никогда толком не понимал, как можно растрачивать шутки на проституток. – Поболтать, что ли, пришёл? – спрашивает Кейко. Какаши опускается на стул, понятия не имеет, как сказать: не знаю. – Разденься, – просит он её. Кейко развязывает пояс, легко сбрасывает одежду. У неё маленькая, круглая грудь, аккуратный живот, тонкая тёмная полоска волос на лобке. – Мы тебя тысячу лет не видели, – говорит Кейко, опускаясь обратно на постель, – девочки сказали, что ты был в коме, а очнулся осенью. Но сейчас-то уже февраль, так давно не приходил, что там у тебя было, миссия? – Ага, – отвечает Какаши. – Вернулся с какими-то новыми фантазиями? Она жмёт плечом, совсем сбитая с толку. С одной стороны – в таком роде гостя ничего плохого – смотрит, не трогает. С другой – они, в конце концов, и оказываются полными извращенцами. Она его знает, познакомились в первый же год, как она появилась в этом доме. Он любил снимать девочку на всю ночь, быстро, интенсивно занимался сексом, заказывал алкоголь в баре, угощал, просил включить музыку, – которая тебе нравится, – болтал, спрашивал какую-то ерунду, занимался сексом ещё раз, всегда отказывался от наркотиков, а после запойно, без сна, лежал до самого утра, и если не засыпала, брал ещё раз. Он нравился девочкам, лица никогда никому не показывал, они пускали слухи, строили теории и доводы, их же опровергали, делились наблюдениями, никогда не приближались к истине. Он редко приходил, в самом деле, с Кейко он спал раза два или три. Считалось, что если кто-то из них тебя купил, – ночь будет хорошей. Кейко иногда спрашивала его про семью, про цели, про будущее. Какаши отвечал монотонно одинаково, без всякой сути. А вот сегодня выглядел так, будто спроси она, готов ли он теперь попробовать, он разведёт руками и почему-то ответит «да». Сегодня Хатаке Какаши пришёл к ней глубоко влюблённым. Кейко была полной дурой, но некоторые вещи видела невероятно точно. А когда замечала, начинала уныло скучать. Но всё же что-то в его взгляде ещё теплится, пялится на неё с чарующим гипнозом. Какаши глубоко вдыхает. У Кейко красивое тело, совсем голое. Сидит она так, будто понятия наготы не существует вовсе. Она его и не стесняется – она его просто не признаёт. Но и, если подумать, всего пленительного в ней – одно тело. Так будешь невольно, нечаянно смотреть на любое голое человеческое тело. – Хочешь выпить? – тянет она. – Да, принеси. – А опиумом угостишь? Какаши знает, что курят тут не только посетители. Госпожа, крошечная, худая, старая женщина, настолько старая, что помнит ещё те времена, когда, будучи обычной девкой, второсортной проституткой, им объявили, что Тобирама Сенджу решил закрыть все бордели в Конохе. Тобирама Сенджу тогда быстро передумал, а после из резиденции начали приходить странные заказы – на мальчиков. Когда Какаши был моложе, Госпожа травила эти байки на первом этаже, потом в резиденции села Цунаде, и старый маленький рот прикрылся, зато открылось другое: несколько лет назад стало так тяжко, что Цунаде разрешила борделям торговать опиумом в строго ограниченных количествах. Когда Кейко уходит вниз, Какаши, задрав голову к потолку, всё думает: как ему теперь разгребать это дерьмо и запретить в короткий срок то, что так благосклонно разрешили до него. Он недолго думает, она вскоре возвращается, тело её теряет завораживающее очарование, становится самым обычным, и Какаши, продолжая её рассматривать, упускает всякий смысл. Кейко ещё пытается завязать разговор, не знает, с какой стороны подступиться: когда на тебя так смотрят, гость либо извращенец, что она уже обдумала, либо импотент. Какаши смотрит, но выглядит не взволнованно, не смущённо – безучастно, скорее. Кейко знает диагноз – импотенция душевная. В его любви, понимает Кейко, Какаши приходится очень не сладко. – Нравится смотреть? – спрашивает она, поднимаясь на плече. Он со стула так и не сдвинулся. Какаши ведёт головой, невнятно ей качает, бормочет: – Не знаю. – Может, тебе ещё кого позвать? Сегодня Момоко работает, – предлагает Кейко невзначай. Какаши фыркает, ему даже смешно становится – пусть Кейко призовёт сюда целый бордель, они все разденутся, он будет пялиться на них всю ночь, и голые женщины, как клубок змей, будут лежать на постели, он по привычке, не уснув, дождётся утра, и когда слабый хмурый рассвет совсем неясным образом сменит ночь на день, он выпотрошит себе кишки, закончив жизнь свою бездарную, беспомощную, как отец когда-то и навсегда, в том же месте, где сделал отец, и найдут его только ближе к майской жаре, и то долго не поймут, чем это так несёт от старого дома Хатаке, и соседка будет долго на него ворчать и проклинать, не понимать, как можно так забросить дом, с трудом воздвигнутый предками. Какаши качает головой – голая Кейко лежит на постели. Что он там пытался увидеть? Что было в том сне? Какое будущее, о чём была речь? Такую любовь он искал, такую нашёл? Что оно значит вообще? О чём всё трещала голова, чем Какаши обладать не должен? Он и не получил ни черта – разве возможно, что пусти он её в себя хотя бы раз, один раз – и ведь всего лишь один раз за всю свою жизнь – он заслуживает вот этого? Неужели он правда её не достоин? Он уходит оттуда, нарушая привычку и не дожидаясь утра. Сколько времени сейчас не разбирает; когда он оставляет Кейко, Генма ещё не заканчивает. Он спускается на первый этаж, расплачивается с Госпожой. Госпожа смотрит на него подозрительно, прожорливо, – Какаши нарушает традицию среднего чека, а Кейко, спустившаяся следом, просит взять самый минимум: за болтовню, пиво и опиум по скидке для неё. Кейко, в халате, в шелках, стоит рядом с хозяйкой и слабо представляет, что этот размытый образ старого шиноби, – последнее, что останется у неё от Хатаке Какаши, что у них у всех, не только этого убогого борделя, от него останется. Какаши доходит до дома быстрее, чем ему предполагалось. Он думал, что у него ещё будет время на размышления, пустые мысли, глупые ощущения мреющих под ним шагов. А оказывается – времени нет, ничего нет, и самое главное – нет никакого выбора. Ему невозможно – нужно вытянуть голову, встретиться с ней и поймать за горло. И способа иного он найти не в силах. *** Всё выходит ненамеренно, специально. Какаши раньше думал, что такое невозможно, что если и возможно, то только в происках головы, в её злых фокусах, но каждый шаг к ней он ощущает собой, своей личиной, крепко держащейся внутри. Сначала он, конечно, планирует иначе. Сейчас ещё одна суббота, выходной, хмурый и одинокий. Утром ещё он не планирует совсем ничего. Обычно встаёт, долго с собой борясь, завтракает, пережёвывая пресную еду, вспоминает Сакуру и её невозможность пользоваться специями, моет посуду, смотрит на квартиру, показавшуюся ему грязнее обычного, вспоминает былое, детство, в котором каждую свободную минуту проводил в перчатках и с тряпкой. Было же время, несчастный ребёнок, единственное развлечение – убийства и уборка. Ничего не изменилось, в сущности, только вот Райкири уже больше года не пользовался. Когда он заканчивает с кухней и перебирается в гостиную, кажется, что время это, время убийств, кипящей крови и тока по венам, никогда больше не вернётся. Что оно из какой-то иной, другой жизни, и жизнь эта теперь от него так далека, что почувствовать её больше невозможно. С уборкой он заканчивает к обеду, скептично рассматривает книжные полки, никак не избавляется от назойливой мысли, что ему, этому глубоко травмированному, бесцельному человеку, только одного не хватает – хорошего шопинга в книжном магазине. Он оставляет его на вечер, старается растянуть день, хоть как-то его улучшить, обезглавить голову, не чувствовать совсем ничего, – и выходит на пробежку. Он тут же по неясной, неощутимой причине передумывает, поднимается в квартиру, переодевается, выходит на улицу и идёт. Какаши идёт, и знает наперёд, ещё когда переодевался узнал, куда он идёт – к кому идёт. Сейчас ещё одна суббота, и логичнее ему было бы пойти к её дому. Он знает, где она теперь живёт, он был там иногда, в этих далёких, дивных, беспорядочных воспоминаниях, но идёт Какаши в совсем другом направлении. Даже понятия не имеет куда. А идёт так верно, что разочаровывающий вывод о голове, что голова – он сам, и нет в нём больше никого, кажется поспешным выводом. Он идёт так верно, что вновь начинает верить в существование головы. Потому что иначе прийти именно к ней, стоящей посреди пустыря, не представляется возможным. И сразу день как-то меняется, обрастает чувствами. И всё внутри него дребезжит, гнётся, крутится, пухнет, теплеет. И Сакура сразу оборачивается, улыбается, и Какаши видит, что пришла она сюда так же, как и он, – специально, ненамеренно. – Так и знала, – говорит она, не переставая улыбаться, радостная его видеть. Пустырь, заросший, припорошенный мелким снегом, стоит в конце улицы. По улице идти ему было не особо приятно, но неприязнь эту он совсем не ощущал, сразу знал, что её тут найдёт. Почему именно здесь, голова, спрашивает Какаши. Голова не отвечает. Отвечает Сакура. – Знакомое место, да? – спрашивает она, загребая ботинком снег. – Будто уже были здесь. – Не знаю, возможно, – говорит Какаши. Ему-то оно, конечно, знакомо. Здесь недалеко тропинка в лес, по которой он привык уже бегать, а сзади, недалеко, он половину жизни своей пробыл. Но сам по себе пустырь – лишь пустырь. – Вот и мне так кажется, – говорит она. – Как будто были здесь раньше. Жили, быть может. Я думаю, – добавляет она после паузы, – что это квартира была. Очень похоже, по ощущениям. А тебе? – Высоко квартира была? – перебивает он, запрокидывая голову к сумеречному небу. – Не знаю. – Жмёт плечом Сакура, тоже вглядываясь в небо. – Не то чтобы близко, но и не далеко. А может, всё же дом? Не вспомнить никак. Какаши не позволяет себе рыться в вымышленных воспоминаниях, смотрит на землю, рассматривает узор по снегу, выведенный её ботинком, оборачивается назад ненадолго, говорит: – Думаю, высоко я бы жить здесь не стал. Да и дом строить никакого смысла. Там дальше по улице дом отца. – О, с зелёным луком который? – вспоминает она. – Технически, пока без него. – Всё ещё планируешь посадить? – спрашивает она со смешком. – Возможно, – отвечает он и щурится, чувствует себя наконец счастливым, наконец на своём месте. – А рядом находиться с ним всё равно не можешь, как же садить собираешься? – Ну, – тянет Какаши, – глаза завяжу. Тренировка тоже своего рода. Сакура хрипит смешком, переводит взгляд вниз, переводит момент, и где-то в нём Какаши чувствует, как трещит воздух. – Что, такой ужасный? – спрашивает она, и сердце его в груди жутко колотится. – Да, – отвечает он бесцветно, уже обречённо. – Покажешь? – спрашивает она, и сердца его больше не существует. *** Он приходит в себя, когда в дверь стучат. В этот раз всё выходит быстро. Он быстро пропал, быстро появился. Он появляется, чувствует голову, её присутствие, не свои движения, не свои ощущения, даже кожа будто, нутро его – ему не принадлежат. Попалась, поганая тварь, думает он, но удержать голову за горло не удаётся, она ускользает, мреет, из него исчезает, и Какаши отмирает постепенно, по кускам себя возвращая. – Хатаке-сан, – слышит он где-то позади себя через прерывающийся стук, – ты домой перебраться решил? Столько тебя не видели! – Назойливая старая сука, – говорит он не своим голосом, толкается вперёд, всё понимает наконец и вдавливает ладонь Сакуре в рот, чтобы не пищала. У неё забавный, расхристанный по столу вид. Под ней, на грязном столе, куртка, и соски на оголённой груди через спущенную, стянутую, вязаную кофту стоят крепко, сжато. Она очень красивая. Такая, что его дрожь прошибает. Соседка ещё тарабанит в дверь, ладонь влажно прижимается к Сакуриным губам, и Какаши всё понять не может, как эта мерзость в его голове посмела его её лишить. Он понимает иное: пока он здесь, самым правильным будет её поцеловать. Какой к чёрту секс, ему бы просто к ней прикоснуться и остаться в своём уме – уже достижение. Голова больше не придёт, он её не впустит, он пригибается, целует Сакуру, глубоко, отчаянно проходит языком, он бы намертво её к себе приковал и тут застыл. Он бы увековечил себя в ней, остался здесь навсегда. Они заканчивают тяжело, даже слишком шумно, соседка будто ещё бьёт в дверь, но через стук в ушах её уже и не слышно. Его так прибивает дрожью, своей невыносимой любовью, что не получается даже Суитоном вымыть руку – воды в доме давно нет, она давно перекрыта. Сакуре приходится помогать, а после с любопытством рассматривать старую, накрытую чехлами и чем попало мебель. – Посмотрела его? – спрашивает он разморенно, валко, силы его точно навсегда покинули. – Дом? – спрашивает она, поворачиваясь через плечо. – Не успела ещё. – В голосе её сквозит что-то грустное, печальное. Сакура понимает, что какое-то время с ней был не он вовсе. – Смотри, – говорит Какаши, и Сакура соскальзывает в сумерки коридора, тихо переступая между комнатами. Он смотрит с дверного прохода из коридора, как она заглядывает в комнаты, иногда заходит внутрь, но быстро возвращается назад. В доме неразумно много комнат, один коридор, всё связывающий. Дом даже неинтересный и прямой. У его отца, всё думал Какаши раньше, никогда не было секретов и скрытых помыслов. Куда ты докатился, спрашивает он у себя, подталкивая комок пыли носком ботинка из порога. А всё же, понимает он, благодаря отца, хорошо, что в доме жили только они, куцая ячейка общества, сама от себя куски отщипывающая, – вес предков ощущается немного легче. Он находит её в последней комнате. Какаши не подал виду, когда она туда зашла и застряла, – он забыл, что находится в той комнате. А теперь вот смотрит, как Сакура замерла перед материнским алтарём, и думает, что лучше было хотя бы это запомнить. – Как всё прошло? – спрашивает он на энгаве. Сакура присаживается на предложенную циновку, свешивает ноги к снегу, ведёт головой, не зная, что ответить. – Обычно, – срывается у неё, и губы складываются в жёсткую усмешку. Какаши понимает, принимает этот укол. – Что-нибудь заметила? Отличительное, может? – Не знаю. – Поведение, мимика, движения? Взгляд, например? – Да всё как обычно, – говорит она. – Когда ты исчез? – На пустыре. Когда ты попросила показать дом. – И вернулся?.. – Когда в дверь постучали. – Что этой женщине нужно от тебя? – Утолить любопытство. Знаешь… – Он хочет сказать, что некоторым людям иногда настолько нечем заняться, что они постоянно смотрят в окна и разглядывают других людей, выдумывая им личную жизнь, достоинства и недостатки. Хочет сказать, что соседка от придури этим грешит, что в детстве она обсосала кости и отца его, и матери, и кому из них больше досталось, даже решить трудно. Что это она охала и ахала на ухо, когда Какаши нашёл отца, всё не понимая, что же теперь делать, и когда она вздыхала и тряслась у него под боком, и когда вроде помочь хотела, выходило всё только хуже. Но он передумывает: – жуткая любительница совать нос в чужие дела. – Дай волю, с тобой бы в одном доме поселилась? – спрашивает Сакура, и вопрос его веселит. – Я бы ей быстро надоел. Со стороны я ведь само равнодушие. – Вид немного другой был, – перебивает Сакура. – Когда ты пришёл на пустырь и шёл показывать дом, вид был другой. И взгляд такой, – говорит она, к нему поворачивается и заглядывает в глаза, – смертельно-больной. – И чем сейчас отличается? – проговаривает Какаши, слабо ворочая языком по рту, – кажется, что сейчас она ответит и вспорет этими словами ему душу. Она рассматривает его, внимательно, скрупулезно, хочет дать точный ответ. Во все несчастные его глубины заглядывает. Ещё падает сухой, мелкий снег. Двор совсем зарос сорняками и погряз в мелких сугробах, что только жёлтая трава из-под верхушек торчит. Но в округе – совсем тихо. Даже заори назойливая соседка во всё горло посреди улицы, они её не услышат. Так беззвучно стало от движения её глаз, и Какаши в какой-то момент ловит себя на глупой мысли, что глаза её – зелёные. И он никогда внимания не обращал, а цвет – очень редкий. И сама она слишком редкая, и движения её зрачков по его лицу, – медленные, методичные, ищущие слишком правильный ответ. – Ничем, – говорит она. Какаши отклоняет голову, ведёт руками по подбородку, трёт шею, хочет закурить, хлопает себя по карманам, но понимает, что сигареты даже не подумал с собой взять. Наверное, ему, настоящему, они были даже не нужны. – Но ведь всё прошло нормально? – переспрашивает он. – В смысле?.. – Анальный секс? Нет, никакого анального секса, – отрицает Сакура. – Хорошо. – Он качает головой. – Хорошо, – повторяет и замолкает. Снег сыплет редко, немощно. Сумерки стали почти темнотой. Он задумывается, сколько в действительности прошло времени, будто стемнеть должно уже давно, будто с ней время замерло в одной точке, будто он уже устал об этом думать. – Я кое-что решил, – говорит он. – Мне нужно будет уйти. Ты бы, наверное, даже не заметила с периодичностью… – он обрывается, усмехается, договаривает: – наших встреч. Но я всё равно решил… чтобы ты знала. С Цунаде уже договорился. – И она отпустила? – Я убедительно ей объяснил, что мне нужен мой последний отпуск. Она меня поняла. – Долго? – Недели две, не знаю. Нужно кое-что проверить. – Расскажешь? – Нет. Пока. Хочу убедиться сам сначала. Идея… такая. – Уж если ты не уверен, то сомнительная совсем, – говорит Сакура, – ты обычно сразу понимаешь, хороша идея или нет. – Ты слишком хорошего обо мне мнения, – говорит он, усмехаясь. – Я иногда совсем ничего не понимаю. Идея его – от отчаяния скорее. Паккун не сообщил ничего нового. За всё время голова не всплыла ни разу, лишь только сегодня, сейчас, и удержать её уже оказалось невозможным. Она ни приходила, ни отвечала, ни задавала своего вечного вопроса – совсем ничего. Он долго думал и долго готовился. Ни о чём другом думать-то и не мог, только об одном. И ничего иного к нему не пришло. Он говорит Сакуре, что вернуться лучше через задний двор, чтобы не волновать тонкую соседскую натуру. Здесь раньше была калитка, но снега намело столько, а забор так просел, что калитку, скошенную набок, теперь никак не открыть. – Как в старые добрые, – говорит Сакура, готовясь перелезать через забор. Какаши ловит, как изо рта её вырывается пар, темнеет в вечернем мире, вспоминает: правда, было, но сейчас из другой жизни точно. А после, пропыхтев меньше одной минуты над забором и пройдя по сугробам меньше десяти минут к лесной тропинке, оба обескураженно понимают, что им в разные стороны. Так темно, что отпускать её одну совсем не хочется. Так пусто, что он, конечно, понимает, что ничего не случится. Что Сакуре даже безопаснее без него, чем с ним – с его больной головой. И так хочется надеяться, что когда вернётся, никакой головы уже не будет. Она заминается, сцепляет руки, щёки её краснеют от мороза, взгляд опускается, и Сакура никак не знает, как правильно будет попрощаться. Скрипит снег под подошвами, и Какаши, отступая на шаг, переминаясь на месте, пытается себя убедить, что всё у них будет хорошо. Он, в конце концов, на самом деле, для себя всё решил, и как там ни выйди с его идеей, он навряд ли от неё откажется. – Пока, тогда? – говорит Сакура, и он думает, что они были на случайном свидании, а не решали его судьбу. – Да, пока, – соглашается он, отступает ещё. – Сакура, – зовёт он, собираясь сказать ей что-то важное. Сакура поворачивается, он пытается впечатать в себя её образ. – Я к тебе зайду. Когда вернусь. – Конечно, – говорит она, – буду ждать, – и улыбается. Когда пройдёт время, и когда Какаши воплотит свою идею, по ночам спать ему не будет давать она, эта мимолётная, доверительная улыбка, его ожидающая, безымянная, которую он забыл и никак не мог вспомнить – одна искра в воспоминании, далёком таком, что увиденная будто бы во сне.