часть 16. непорочное утро

Какаши опаздывает на три дня. Когда Сакура с ним прощается, беспокоиться она начинает в тот же вечер. Ей тяжело отвязаться от этих мыслей, она уверяет себя, что ничего страшного не произойдёт, ничего не случится, но через пару дней всё же спрашивает у Цунаде, в деревне ли Какаши-сенсей. Собирался уйти, отвечает Цунаде. Надолго, интересуется Сакура. Взял отпуск до апреля, отвечает Цунаде. Она выходит из резиденции на ватных ногах, думает, не послышалось ли ей это. Но у Цунаде она переспрашивала, и Цунаде сама удивилась – он никогда не брал такой долгий отпуск. Если сказать, что брал вообще. Наслаждается последними свободными деньками, сказала Цунаде. Сакура вышла в хмурый, сопливый февраль, задрожала от влажного холода и не знала, как его дождаться, как не ринуться на его поиски, как голову не ломать, не обманул ли он её, действительно ли он вернётся, и главное – не она ли послужила причиной. Но Какаши возвращается в конце февраля – присылает письмо и ждёт её где-то за пределами деревни. На три дня позже, чем обещал. Сакура собирается быстро, как попало одевается и только перед выходом перечитывает письмо, думая, не устроить ли что-то подобное, что он устроил ей, и прийти, например, только завтра. Сакура быстро передумывает, накидывает куртку, шнурует ботинки и вылетает из дома. На воротах плетёт какую-то чушь про травы, которые цветут быстро и редко как раз в это время, лишнего никто не спрашивает, и её спокойно выпускают. Он ждёт её у старого, обветшалого от долгих лет охотничьего домика, стругает кунаем что-то из короткой палки, сидя на пне. Сакура тормозит на конце тропинки, рассматривает его отвлечённые движения, он её либо не замечает, либо только делает вид, и Сакура совсем теряется, не зная, как на это реагировать. – Что ты делаешь? – спрашивает она. Он, на неё не взглянув, качает головой. Ну вот и всё, пропала она. – Точу осиновый кол, – отвечает он, усмехаясь, – защищаться от вурдалаков. – Здесь не растут осины, – говорит она невозмутимо. Какаши кивает, выбрасывает палку, обтирает кунай и убирает в кобуру. Он поднимается на ноги, ей приходится задрать голову, и кажется бесконечно, что за это время он слишком изменился, что-то в нём треснуло, и сейчас это совсем иной человек. Или тот, кого она и не знала никогда. – Как думаешь, как же тогда люди на юге защищаются от вампиров? – спрашивает он её. – Осины тоже не растут, а пальмовым колом никого не заколоть. Ей хочется возмутиться и спросить, серьёзно ли он, но когда он замечает выражение её лица, тянет глупую, широкую улыбку, трясёт головой, становится совсем знакомым и говорит: – Я тоже рад тебя видеть. – Я тебя прибью сейчас. Ты меня напугал. – Вампиров не существует, Сакура. – Гигантских хвостатых зверей тоже не должно существовать, – перебивает она. Магии существовать не должно, инопланетных глаз, передающихся по наследству, существовать не должно, и всего их мира существовать не должно, а главное – не должно существовать головы внутри твоей головы, и сна, их связывающего. – Я не боюсь вампиров, – бурчит она. – Хочешь зайти? – спрашивает Какаши. – Там не особо приятно, но заходить в Коноху я не хотел, а здесь встретиться ближе всего. Она кивает, и когда он направляется в сторону дома, её к месту приковывает мысль: – Ты не вернёшься в деревню? Что с твоей идеей? Ты уже… это сделал? Какаши оборачивается на лестнице, молча её разглядывает, отвечает: – Я сейчас объясню. Сакура понимает, что за всё время так и не научилась различать, когда есть Какаши, а когда его голова. А потом всё исчезает – от его придури не остаётся и следа. И пока он прохаживается по домику, размером в одну комнату, с печкой в углу, грязными окнами, толком не пропускающими свет, и пылью повсюду, Сакура замечает его беспокойство, и что он, пожалуй, всего лишь был рад её видеть настолько, что от радости помутился рассудком и начал нести ерунду. Он встаёт на месте, опирается о старый, скрипучий стол, поднимается обратно, отряхивая руки от пыли, плюёт на это занятие и опускает назад, не знает, как начать. – Ты знаешь профессора Тэцуя? – спрашивает Какаши. – Он из страны Молнии, изучал… – Всякие шинобские расстройства психики, – перебивает Сакура. – Да, знаю. А что?.. Почему ты спрашиваешь? Ты был у него? – И как он тебе? – спрашивает Какаши, не отвечая на её вопрос. – Ну… Когда о войне заговорили, я быстрее побежала читать про посттравматические синдромы, у него такого много. Правда мы с шишо часто спорили, насколько его исследования подкреплены научно, но всё сходилось к тому, что раз мы живём в мире чакры, то и то, что он изучал, вполне имело место быть. Так ты вышел на него? – Да, встретился. У него клиника. Не в Кумо, ближе к стране Горячих Источников, на юге почти, на побережье. Нашёл его адрес и ему написал. В январе ещё. Он сразу пригласил к себе, но я как-то… То есть, понимаешь, когда тебе, пусть ты и известный учёный, пишет знаменитый шиноби, ты интересуешься им больше, как любопытной лабораторной крысой, а не потому, что искренне хочешь помочь. Какаши замолкает, выдвигает из-за стола старый, пыльный стул, скребёт ножками по деревянному полу, разглядывает почерневшее сиденье и остаётся стоять на месте, ожидая, что Сакура что-нибудь скажет. – И что, – говорит она, – ты с ним разговаривал? Он сделал что-то с тобой? – Ничего не делал, – отвечает Какаши. – Поговорили. Он кое-что предложил. Это… – Он качает головой, трёт лицо ладонями, чешет лоб и ломано хрипит смешком. – Звучит как бред… м-да. Он сбивается, ещё рассматривает дом, рассматривает её, так и не сдвинувшуюся со своего места, – возле подоконника, едва прислонившись. – Чип в голову, – говорит он. – В мозг. Сакура открывает рот, ей хочется что-то сказать сразу, как-то отреагировать, только вот… Только сначала ей кажется, что он рехнулся, спятил. Она замолкает, тут же находит тысячу альтернатив, ради которых и из Конохи можно не выходить, но смотрит на него, на его обречённое, смятённое лицо, тяжкое его выражение и даже не знает, что сказать. – Каким образом? Что он делает? – спрашивает Сакура через себя. – Стирает память. – Стирает?.. Ты хочешь всё забыть? – Это единственный… – начинает Какаши. Сакура перебивает, не удерживает в себе: – Ты собираешься стать Хокаге и хочешь позволить какому-то бывшему шиноби залезть к тебе в голову, чтобы что?.. Запрограммировать твою память? Ты же не робот какой-то. А что, если он внедрит в неё то, что навредит всем? Деревне, нам, целой стране? Тебе самому, в конце концов? Если это вообще возможно, стереть человеку память. А о себе ты подумал? Это вообще безопасно? Что с тобой будет? Если вдруг что-то пойдёт не так, что с тобой случится? – Я понимаю, как это звучит. Поэтому и вернулся обратно. К тебе. Он говорит это тихо, ломано, стараясь как-то к ней приблизиться на шаг или два, даже делает их в её сторону, но Сакура пятится, скользит по подоконнику в сторону – она знает, что это значит, к чему он собирается её склонить. – Не ври, – говорит она, – ты уже всё решил. Тебе просто нужно моё одобрение, разрешение. – Не только, – тихо говорит он, едва улыбаясь. – Что ещё? Он отвечает не сразу, долго смотрит на неё. Смотрит даже как-то жалко, надрывно. – Ты сама, – говорит он. – Я хотел позвать тебя с собой. Сделать это вместе. – Чтобы я забыла тоже?! Он тупо кивает. Сбивается с мысли, со всего сбивается, может только головой мотнуть. – Не умею я вести такие разговоры. Ты теперь ни за что не согласишься. Нужно было убедить тебя, что это безопасно. – Конечно, не соглашусь, Какаши! Безопасно будет пойти к клану Яманака, к своим, а не тащиться в страну, с которой мы, кстати говоря, постоянно воевали, чтобы в голову тебе засунули какую-то штуку и чтобы ты всё забыл. Чтобы нас забыл, меня забыл! С тобой же сделают неизвестно что. Кто за это будет отвечать? Кто гарантирует твою безопасность, безопасность всей страны? Ты же шиноби, Ками. И я… Как ты себе это представляешь? Как мне на это согласиться? Что с нами будет? Ты ведь даже не узнавал про Яманака… – Был бы жив Иноичи… – начинает он. – Ино тоже знает эти техники. – И владеет ими?.. Сакура, как ты это ей объяснишь? Я знаю, что вы подруги, но в курсе ещё, что трепать языком она умеет тоже. И ты знаешь это гораздо лучше меня. Есть, конечно, парочка других знакомых из их клана, но ты сама сказала, что меня назначат Хокаге. Никто не владел техниками сознания лучше Иноичи. Давай откровенно, Ино до него тоже ещё не дотянула. Я не пытаюсь как-то умалить её способности, бога ради, но больше всего я хочу, чтобы это прошло тайно. – Но есть ведь и другие варианты, и… И Саске? Быть может, его Риннеган? Мы так до конца и не узнали, что он им может. И ведь у клана Учиха были техники, все их Гендзюцу, и Цукуёми, и бог знает что ещё. И Саске точно наплевать, он никому не расскажет. – Я не дотяну до того, как его выпустят, Сакура. Я уже на грани. Я уже сошёл с ума. – Он сидит в Конохе, Какаши. Мы можем пойти к нему прямо сейчас. – И как он воспользуется своим Риннеганом? Ты же сама была у него, он сидит связанный, с кучей охраны, подавлением техник. Даже если ты как-то проникнешь в его камеру, и он сможет воспользоваться Риннеганом, об этом все узнают, это тоже придётся объяснять. – Если ты уже сошёл с ума, тебе ли не плевать? Почему ты не хочешь идти к Яманака? Ну растреплет Ино всем, что мы с тобой спали, видели там что-то страшное в своём сне, и что дальше? Какая уже разница? – Это разговор по кругу. – Он сдаётся, качает головой, голос его тихнет. – Разница в том, что ты сама уже говорила: меня собираются сделать Хокаге. – Какаши замолкает, смотрит в темноту почерневшего дома, ещё раз качает головой, говорит: – Нужен перерыв. – И выходит на улицу. Он оставляет её одну, у неё в голове ничего не укладывается, возвращается первая мысль – он точно свихнулся. И ещё оставил её здесь, сбежал, столкнувшись с первой же трудностью, – только дверью тихо хлопнул. Хватает её лишь на несколько секунд, он только успевает встать на крыльце. – Ты что, пытаешься убежать от разговора и вызвать во мне чувство вины? Какаши не отвечает сразу, долго смотрит на лес, совсем голый, хмурый, тучный. – Ты слишком упёртая, – говорит он, к ней поворачиваясь. – Думал, это будет проще. – А потом добавляет: – Вот так и получается, когда пытаешься вести честный, откровенный диалог. Какаши закуривает. Сигарета, старая, измятая уже, хранящаяся в пачке невесть сколько, дымится плохо, почти никак не чувствуется. Он и забыл, когда курил последний раз. Так и не определился, кому это было больше нужно: ему самому или тому, что профессор Тэцуя окрестил выдумкой, всё время заполнявшую его пустоту. – У тебя только эта куртка? – вдруг спрашивает он. – Плаща нет? – Нет, – отвечает Сакура, насупившись. Она совсем не понимает, к чему он это спрашивает. – Сейчас дождь пойдёт, – говорит он. И дождь идёт. Тёплый, быстрый. Он начинает барабанить по крыше и топить тропинку в лужах быстрее, чем Какаши давит сигарету о деревянный пол крыльца. – Я дам тебе свой, – говорит он. Сакуру всё подбивает отказаться. И ударить его хорошенько. Уж если не хочет обращаться к посторонним людям, она сама всё сделает. Техника такая – волшебный-удар-правым-кулаком-ставящий-мозги-на-место. Только что придумала. Хотя на самом деле, больше всего ей хочется сейчас расплакаться. И она, конечно, сама не знает, отчего. Особенно, когда он говорит: – Я знаю, что это дурость, но и в Конохе сделать это тоже не могу. И больше так не могу тоже. Я с ума схожу. Постоянно об этом думаю. Ничего не могу сделать, на неё не обернувшись. Ни одного своего действия без неё не предпринимаю, ничего не решаю, я уже не знаю, где нахожусь я, а где – это. Одна голова… в голове. Глупость, правда? А ведь главное, что она и не говорит ничего. Спрашивает только: «всё?» А что, «всё»? Тэцуя сказал, что она появилась, потому что я не смог объяснить себе свои чувства к тебе, к самому себе. Проснулся однажды и осознал, как сильно я тебя люблю, и как сильно я себя ненавижу, а откуда оно всё взялось, не имею и понятия. Слышала такое выражение, природа не терпит пустоты? И из этой пустоты появилась голова. Но хуже всего то, Сакура, что пока она существует, мы вместе быть никогда не сможем. Я не ставлю тебе никаких условий, просто прошу пойти со мной, встретишься с Тэцуей, он тебе всё объяснит, не понравится – откажешься, тебя никто не тронет. Я всё забуду один, я знаю, как это выглядит, знаю, что это самое сомнительное моё решение, моральное самоубийство – тебя забыть. Но так я пытаюсь дать нам хоть какой-то шанс. Ведь если вдруг ты согласишься, и мы вместе это забудем, и если мы действительно можем быть вместе друг с другом, мы обязательно потом друг друга найдём. Ты помнишь, почему мы решили, что быть нам вместе не стоит? Не стоит даже пытаться? – Мы боялись осуждения, – тихо отвечает она. – Ерунда. – Какаши выдыхает. – Другим это объяснить очень легко, да и не то чтобы обязательно нужно. А вот откуда взялись наши чувства, нам самим – друг другу, объяснить уже невозможно. Какаши замирает. Она никогда ему этого показывала, а теперь знает – он видит это в её больших, полых глазах. В груди слабо покалывает сердце, по внутренностям колко разливается тепло. Он наконец понимает то, что иногда, когда он на неё смотрел, приходило к нему – смутное чувство чего-то неявного, что описать никогда не выходило. Он не обозначает его сейчас, не проговаривает – оно его сильнее. – А нужно? – спрашивает она. *** Напоследок Какаши даёт ей свой плащ и конверт, просит подумать. Что в конверте, спрашивает Сакура. Подставная миссия для тебя, отвечает он. Если вдруг решишься, брось в ящик в резиденции, вызовут в тот же или на следующий день. И говорит, где его можно будет найти, – оставаться в этом домике он ни за что не будет, умрёт от пыли. Сакура толком не думает, без единой эмоции бросает конверт по возвращению в деревню, и когда находит его на улицах ближайшего к Конохе городка через несколько дней, Какаши удивляется, почему она так быстро согласилась. – Я обещала тебе помочь, – говорит она отстранённо за ужином. – Лишиться памяти ты меня ещё не убедил. – Ну, недели полторы у меня ещё есть. Они выходят на следующий день. Какаши говорит, что легче всего пойти на восток, дойти до порта, а там уплыть на корабле. Он так и добирался. Первый день в дороге он пытается как-то ещё объяснить, как работает этот чип, что воспоминания не сотрутся совсем, что и чип-то не чип на самом деле, а какой-то передатчик техники, который для эффекта действия засовывают в голову, и после процедуры сразу же вытаскивают. Его объяснения Сакура слушать не желает, но вынуждена идти рядом и обречённо иногда к нему поворачиваться. Какаши, немного воодушевлённый, продолжает про то, что когда он сообщил Тэцуя, что, возможно, будет с ним ещё один человек, наверняка скептично настроенный, Тэцуя сказал, что предоставит полный комплект документов, обозначающий работу и чипа, и техники. И что Тэцуя не против разглашать конфиденциальную информацию и предоставить контакты какого-то мужика, самого первого, на ком опробовали работу этой техники, с которым можно побеседовать и спросить, как он себя чувствует. И что вообще на деле всё звучит прекрасно и замечательно, и чудо-доктор устроит всё по высшему разряду, и она знать не знает, от чего отказывается. Я отказываюсь от самой себя, всё хотелось ей ответить. И ты от себя отказываешься. Она никогда не думала, что эти пустые философские вопросы к ней придут и так крепко схватят за горло, что ей придётся искать ответы, которые найти невозможно. И не то чтобы нужно. Всё, что нужно сейчас – Какаши. А себя он давно потерял. – И куда ты вернёшься? – спрашивает она вечером. Городок, в котором они остановились, тихий, дождливо-сонный. На улице не набралось и пяти прохожих. В местной забегаловке нашлось ещё человека четыре, нашлись нормальный ужин и плохая музыка. – Что ты будешь помнить? – спрашивает она. Какаши берёт паровую рисовую булку, откусывает кусок. Надо же, думает Сакура, сейчас и не скажешь, что живёт в нём какая-то голова. – Мы не забудем всё. Тэцуя мне объяснил. Мы сами выберем воспоминания, которые оставим, будем знать, что были в коме, что как только вышли из неё, отправились в страну Железа, кое-как спасли Саске и вернулись в Коноху. Не знаю, как объяснить себе потом, почему меня ненавидит Наруто, но, честно, для меня это значения уже не имеет. Самое поганое – он уже говорит так, будто Сакура согласилась. И на каждый её вопрос он находит ответ. И сама Сакура начинает чувствовать, будто и она согласилась тоже. Номера он снимает им отдельные, долго стоит с ней в коридоре, возрождая былую тишину, постоянные нелепые недомолвки и тянущее желание толкнуться в его сторону, взять за руку, сказать что-нибудь ещё, как-нибудь его убедить. Честно, она не знает, что и думать. Когда она остаётся одна, закрывает за собой дверь, снимает обувь и проходит в комнату, внутри у неё вьётся целый рой мыслей, в которых разобрать ничего невозможно. Единственные различимые отголоски звучат совсем слабо прозрачным эхом. Сакура смотрит в потолок, представляет, как он так же лежит без сна, слушает бесконечный стук дождя по крыше, и никак не может себе сознаться: всё, о чём она сейчас думает – как он решился их забыть? И кое-что ещё – как будто с головой Какаши нравился ей немного больше. Твой чудо-доктор излечит меня от моей головы? *** Какаши старается этого не замечать. Когда ты уже спятил и давно не понимаешь, кому на самом деле принадлежат твои чувства, не замечать достаточно просто. Он списывает всё на её излишний скептицизм и неуверенность. Он не признаётся себе, что мог справиться и без неё, не признаётся, что в самом деле, и шага бы без неё не ступил, не признаётся, что встал бы на месте, никак не сумев решить, может ли существовать отдельно. Не может, понимает он, когда смотрит на хмурое лицо Сакуры, и тащит её за собой. Она почти с ним не разговаривает, идёт, опустив лицо, объясняя всё внезапным дождём и дурацкой восточной погодой. Она выглядит совсем иначе, когда оказывается в помещении на обеде или перерыве, и у Какаши разрываются на части остатки его несчастной души, когда он видит, что натворил. Забыть это всё раз и навсегда только потому, что сейчас она выглядит вот так – невыносимо. Он знает, что это когда-нибудь произойдёт, но всё же старается не замечать. До порта они идут три дня. По скользким деревьям бежать неудобно, по лужам на дороге тоже не сильно сподручно, но Сакура сама срывается на бег, и мир пускается в смазанное, нечёткое пространство: и снова дождь, снова большие лужи, снова хмурые дни, снова тающий снег, снова она, замеревшая вечером в коридоре отеля. – Спокойной ночи, – говорит она. – Спокойной ночи, – отвечает он. Никто не спешит расходиться. Какаши это смешит тихим, слабым смехом, он кивает вглубь коридора, как-то пытается показать, что она может идти, не сверлить его взглядом, что он шага не ступит ни без неё, ни с ней. И прислоняется к стене, впечатавшись в эту точку света навеки. Сакура вторит ему, отклоняется к стене, счастливо улыбается, всё ведёт плечом, соображая, что сказать. Какаши старается не замечать, но когда смотрит на неё, как она, отвернув голову, водит взглядом по пустоте, как она выглядит, с тяжестью на сердце сознаётся, что влюбляется в неё всё больше и больше. И что она, наверное, не чувствует к нему совсем ничего. – Почему не уходишь? – не сдерживает он. Она поднимает на него большие, бездонные глаза, и Какаши ощущает, как позади, повсюду, прямо в нём, всплывает голова. – Мы вместе больше никогда не будем? – роняет она тихо. – Я не могу, Сакура. – Даже если я возьму тебя за руку? – Даже просто на тебя смотреть. – Что, даже так? Прямо сейчас? Как он выглядит, Ками. Как обречённый на смерть. – Она как опухоль. Уже чувствую её, – говорит он и крутит пальцем у виска, – где-то здесь, или здесь, – и хлопает себя по груди, – и везде вообще. Уже едва соображаю, что происходит. Какаши закатывает глаза, хватается за грудь и отшатывается назад, не удерживая улыбки. – Дурак. – Сакура бьёт его в плечо, супится, выдувает воздух через ноздри, а потом срывается сама – влетает в него, как когда-то уже привыкла влетать. Какаши говорил, что не может на неё даже смотреть, и не врал ведь, и понимает, как совсем осыпается, когда не отстраняется от неё, обнимает крепко, чувствует всё одновременно, готовый уже повернуть назад и сознаться, что голова его – лишь одна любовь, которую он не знал никогда, что на деле она выглядит именно так, и голова – лишь он сам, и что научиться жить с ней вполне возможно, что есть какие-то крошечные гарантии, что он её защитит, что голова больше не причинит никакого вреда, не из смиренности своей, но из большого, необъятного чувства. Но говорит: – Просто подожди, встреться с Тэцуей, послушай, что он тебе скажет, – он шепчет, прижимает к себе ещё крепче, зарывается носом в её волосы, ближе к виску. – Пожалуйста. Она ничего не отвечает, сцепляет пальцы на его плечах, жмётся теснее, обнимает так, как кажется, не обнимала никогда. Начинает дрожать в его руках. Не сдерживает: – Как мне на это согласиться и всё забыть? Ему приходится это сделать, приходится взять её голову в ладони, поднять на себя, заглянуть в глаза. Приходится сделать то, что завтра её обязательно остановит. Приходится ничего не ответить, поцеловать медленно, не отрывая губ, в висок, в волосы, посмотреть на неё ещё раз. И вновь потонуть там, куда обещал себе не возвращаться: и снова её запах, и снова поцелуй, сталкивающий языки, и снова невозможность оторваться, и снова сбитое дыхание, едва разомкнутые губы. Не будь они в этой глуши, в коридоре бы обязательно кто-нибудь объявился, встал в проходе, не зная, как пройти мимо такой парочки, ничего вокруг не замечающей, прижатой к стене и друг к другу, и, возможно позавидовал их будущей ночи. Какаши едва от неё может оторваться, вязнет в ней совсем, и когда отнимает себя от Сакуры, и говорит: – Иди к себе. – И она уходит, всё удивляется, как голова позволила ему с ней быть и сделать то, что он сам захотел, – вот так оставить Сакуру. На самом деле, голову он почти не чувствует, больше не ощущает. Он так давно без неё находится, что кажется иногда, что это было кратковременное помутнение рассудка, что думается, что и переспать с Сакурой ему, в целом, можно. И можно проверить, действительно ли она существует, действительно ли им можно жить без неё, действительно ли она замещение пустоты, и Какаши может быть без неё одной силой мысли. Но Какаши себе в этом не признаётся и старается ничего не замечать. И когда Сакура логично, обоснованно встанет перед кораблём и откажется идти в самый последний момент, он будет умолять её пойти с ним. Утром он так и не определился, правильно ли сделал вчера, её поцеловав, – Сакура спускается на завтрак ещё хмурее, чем ходила до этого, возит ложкой по каше, жмёт губами недовольно, смотрит на всех ощерившись, озлобленно. Она знает уже, что днём они будут в порту, что переждут пару часов и сядут на корабль, а ещё через несколько дней уже будут сидеть перед чудо-доктором, и чудо-доктор станет так стелить, что отказаться шансов у неё уже не будет. И что единственный её шанс сделать что-то – вот прямо сейчас. Она специально тянет время, собирается нерасторопно. Какаши, вечно опаздывающий, даже поднимается за ней со двора и стоит в дверях, её ожидая. Она понятия не имеет, что может сделать. И он – самое кошмарное, что он – выглядит вполне нормально, довольно, живо как-то. Как будто уже обрёл то, что искал, как будто это – его единственная возможность, первая и последняя, и никаких других вариантов больше не существует. Сакура – не хочет. Она впервые себе в этом признаётся. Не хочет. И если они вдруг сядут на корабль, возможности больше не будет. Она выходит из гостиницы и идёт за Какаши только потому, что ей нужно время понять, есть ли хоть какой-нибудь способ его остановить, ведь если откажется она, он возьмёт её за руку, подержит несколько минут, скажет пару соболезновавших слов, попрощается, так как поделать больше ничего не сможет, и взойдёт на палубу корабля, а вернётся уже кем-то другим. Её не помнящим. Она не хочет его забывать, не хочет, чтобы и он её забыл, чтобы возвращался этим кем-то другим, говорящим Сакура, треплющем её по макушке, смотрящим вечно уставшими, безразличными глазами, ничего о ней не знающими. Она бы всё оставила, как есть. Пусть с трудностями, из-за которых быть они вместе не смогут, пусть с его головой. Но если будет голова, будет и Какаши, её Какаши. Сыплет мокрый снег. Появляются бамбуковые рощи. До города они доберутся ещё до обеда. Даже если и идёт он теперь ровно, немного беспокойно. Сакура всё на него смотрит, поднимает взгляд, и каждый шаг даётся ей всё труднее. Она понятия не имеет, где именно она остановится, когда смотреть ей уже не хватит сил, – на воротах, в центре, у самого порта, как увидит большой, железный корабль, или прямо сейчас, посреди леса. Но каждый раз поднимая глаза на него, продолжает идти, только чтобы не упускать из вида его образ. На входе в город становится совсем тяжко. Нужно показать пропуск. Она шарит по карманам и едва его находит, едва различает слова сторожевых, думает, что если вдруг Какаши отступит от неё на шаг или два, она тут же заблудится, в этой простой развилке двух кварталов. – На корабле поесть сможем, наверное, только на ужин, – говорит он к чему-то, Сакура не понимает, – как купим билеты, стоит перекусить. Она не знает, зачем он вспомнил об этом сейчас, как будто оно имеет какое-то значение. Какаши отступает вперёд по улице, она видит его спину, прежде чем он оборачивается, и думает, не сошёл ли он с ума окончательно – разве это имеет какой-то смысл? Какая-то еда? Когда ты решил умереть, забыть себя, стереть себя с лица земли, чтобы дать своему телу шанс влачить своё слепое, ничего не знающее существование? – Всё нормально? – спрашивает он. То, что она сама не своя, Какаши, конечно, не видит. Её это даже злит немного. Потому что видит он всё на самом деле. – Да, – отвечает она, думает, как странно звучит её голос, и идёт за ним следом. У кассы очереди нет. С моря дует дурной, колкий ветер. Сакура заправляет волосы в капюшон плаща, топчется на мостовой, разглядывая чёрные, глянцевые лужи, старается вслушаться в разговор, но отсюда совсем не слышно, о чём говорит Какаши с кассиром, – он тоже отвечает тихо и невнятно. Сакура сбивается: замечает, что от холодного ветра у него покраснели скулы. Она, пожалуй, ещё нелепее выглядит – у неё всегда краснеет нос. Если она закатит истерику прямо сейчас, он сжалится над ней, сдаст эти несчастные билеты и отведёт её домой? Откажется от чудо-доктора, останется жить с головой, останется жить с ней? Останется – жить? Какаши возвращается не совсем довольный, говорит: – Нормального класса не осталось. Они продают не каюту, а только место. Пришлось взять одну на двоих. Он тянет ей билет, Сакура забирает бумажку оледенелыми пальцами, крутит её, думает: какой бесполезный кусок бумаги. В груди, по костям, по рёбрам, тянет чёрствым холодом. Сакура поднимает на него глаза. *** На корабль они вступают ровно по расписанию – до отправления ещё минут двадцать. Сакура за временем не следит, она только думает. С палубы недолго смотрит на пристань, на смурной город, объятый туманным, мокрым снегом, смотрит, думая, что хотя бы так запомнит, как выглядит эта странная жизнь, её последние виды, её последние вдохи, пока Какаши не окликает её и не зовёт за собой в каюту, поскорее в тепло. Он выглядит непривычно: немного облегчённым, когда смотрит на неё, но всё ещё хмурым. Каюта его не радует – маленькая комнатка с приторным запахом из санузла, двухъярусной кроватью и крошечным столом у грязного иллюминатора. – Я наверху, – говорит она и бросает рюкзак на верхний ярус. Какаши никак не реагирует, стоит посреди комнаты, не спешит снимать куртку, и Сакура замечает, что и он на этой грани – грани обречённого отчаяния. Всё он понимает. И совсем не знает, что вытворяет. Они не разговаривают друг с другом, Сакура заползает наверх, кое-как, с трудом, меняет одежду на сухую, лежит, слушая, как Какаши внизу шуршит недолго и умолкает. Корабль громко, надрывно стонет, весь начинает гудеть, дрожать, в иллюминаторе плескается море, она тянет покрывало ближе к себе, сбивает его и смотрит, как Какаши внизу раскрывает книжку, теряет закладку, подгибает ноги и водит ладонью по колену, вовсе не собираясь читать. Ей очень хочется с ним поговорить, попытаться переубедить, попытаться сделать так, чтобы они сошли на следующей швартовке и повернули назад. А если и не говорить – спуститься к нему, влиться в его тёплые объятия и во всём признаться. Сакура переворачивается на спину, смотрит на худой потолок каюты, она бы очень хотела признаться, что ей просто страшно. Только знает, что Какаши ей на это ответит – у него на каждый вопрос есть ответ. И страха для него никакого не существует. Ей даже трудно вообразить, что значит для него, Хатаке Какаши, страх. Через час ей это надоедает, Сакура говорит, что хочет пройтись, спускается с кровати, надевает обувь, прихватывает куртку и выходит из каюты. С верхней палубы вместо земли и смурного города осталась только тёмная странная полоса, по которой неясно даже, земля это или искажение пространства – быть может, так небо темнеет у горизонта. Первым к ней приходит способ насильственный. Она думает, как бы и чем его так накачать, чтобы высадиться на первой остановке и унести его обратно в деревню. Она даже доходит до главного зала, находит стюарда, спрашивает, когда будет первая остановка, и уходит ни с чем: первая остановка у этого рейса – их же собственная, два с половиной дня в пути, одно только безразличное, необъятное море. Сакура почти успевает расстаться с первым способом, признаёт его никудышным, необдуманным, и даже остановись корабль где-то сегодня ночью, всё равно нереализуемым. А даже если бы вышло и получилось, очнись Какаши в Конохе, всё равно бы поднялся, собрался и вновь отправился в путь. Только уже без неё. Вторым к ней приходит способ более здравый и разумный. Приходит, когда она садится в кресло в зале, совсем и всем разочарованная, и видит, как впереди, в нескольких столах от неё, сидят люди и обсуждают будущую встречу с капитаном корабля сегодня за ужином. Но способ, она должна признать, и более глупый, более сумасшедший. А если ей, думает Сакура, просто с ним поговорить? С ней поговорить, с головой, и убедить её оставить их в покое? Сакура привстаёт в кресле, поднимается на ноги, прохаживается по залу, застёгивает куртку, выходит на палубу и добирается до каюты. Какаши сидит, как и сидел, – только согнув ноги, с книжкой в руках. В этот раз, правда, несколько страниц прочитал. – Как там? – спрашивает он. – Холодно, – отвечает она. Он смотрит, как она снимает куртку, вешает её на крючок в стене, стягивает обувь, ловит каждое её движение. – Хочешь чем-нибудь заняться? – спрашивает он, когда она заканчивает. – Здесь должны быть игровые залы. Карты, го, даже эти… как их… в стране Молнии в такое играют… Шахматы. Или пинг-понг. Он хочет ей сказать ещё что-то, как на обратном пути он познакомился со старым мужичком, как мужичок объяснил ему правила; Какаши, правда, перепутал, и играли они тогда в шашки, но Сакура обрывает его простым: – Нет, пока не хочется. Вечером, может. Она забирается на второй ярус, укладывается. Какая же, всё же, безумная идея. Он ни за что не согласится. Он ни за что не даст с ней поговорить. Да и как она себе это представляет? Что она ей скажет? Какаши говорил, что разговаривает она с ним одним простым словом: «всё». И не известно, спрашивает она «всё» или утверждает. И за всё это время большего она не сказала. Нет, на это он никогда не пойдёт. Особенно, когда есть возможность, что голова может остаться в нём навсегда. Сакура ещё размышляет, будет ли это иметь значение, если он всё равно собирался себя убить, всё забыть. Но всё же… Всё же. Она не знает, как к нему подступиться. Энтузиазм, ещё горящий в нём в начале пути, за ужином совсем сошёл на нет. Среди этих странно-богато одетых людей они выглядят нелепым, лишним элементом. Здесь есть парочка шиноби, тоже одетых по-граждански, Сакура их замечает, Какаши не обращает никакого внимания. Кажется он таким, каким будет в будущем: её забывшим, – никаким, безразличным. Ей всё хочется, чтобы он что-нибудь сказал, подал знак, что ещё находится здесь, чтобы как-то натолкнул её на разговор, в котором она могла бы признаться и всё ему рассказать. Ей кажется, что она пытается спасти утопающего, утонувшего полгода назад. Только иногда, совсем редко, во взгляде его что-то меняется, мелькает из общего безразличия, становится вновь смертельно-больным. Сакура бы ни за что не обрадовалась такому взгляду, это страшный взгляд, но теперь он напоминает ей, что Какаши ещё здесь, ещё жив – рука утопающего виднеется из-под водной глади, но никак нельзя разобрать – жив он или мёртв. Они всё пробуют, возвращаются в каюту только в начале одиннадцатого. Пробуют все безалкогольные коктейли (Какаши говорит, что им лучше не пить), он немного добреет, расплывается в глупой, странной улыбке, когда музыканты начинают исполнять танцевальную музыку. Сакура говорит, что это глупости, они и с обычными танцами не справятся, здесь же танцы старые, знают их только те, кому на вид от сорока лет, – древние танцы, немного первобытные. Они переходят в бильярд, обнаруживают на нижнем этаже казино, несколько старых, игровых автоматов, пинбол, возвращаются к привычному пинг-понгу и полтора часа слушают истории каких-то торгашей. – Даже не укачивает, – говорит Сакура, когда они выходят на палубу, чтобы вернуться в каюту. – Корабль слишком большой, на нём особо ничего не почувствуешь, – отвечает он, прислонившись к лееру. Какаши опускает на неё взгляд, Сакура видит его – настоящий. Он быстро его отнимает, уводит в чёрную морскую пустоту. Здесь отчего-то теплее. Ей даже кажется, что сейчас они смогут поговорить. Он закуривает, цедит затяжки без всякого удовольствия, и Сакуре очень хочется толкнуться в его сторону, прижаться плечом к плечу, представить, что для них это такое же морское путешествие, как для остальных, и что корабль этот не везёт их туда, где в какое-то утро они перестанут существовать. Ей это осознание ещё тяжело, но смиренно – она ещё может что-то сделать. Только Какаши – и она знала это с самого начала – если что-то решил, переубедить уже невозможно. Она сказала ему, что он сразу понимает, хороша идея или нет. И если и была возможность его переубедить, была только в тот момент, когда он впервые о ней заговорил. Он сразу всё понял, и ничего теперь изменить невозможно. Сакура старается. Они возвращаются в каюту, она надевает одежду ко сну; когда-то Какаши окрестил её кофту форменным безобразием, теперь только слабо сводит брови, её заметив. Тоже вспоминает, когда увидел её в первый раз, и отворачивается. Она меланхолично, дрогнув голосом, желает ему спокойной ночи, забирается на второй ярус и глаз не может закрыть, впитывая всю горечь прошедшего и будущего пути. Оно только тут и могло её найти, теперь к ней прийти. В самом деле, больше она ничего сделать не сможет. И он никогда не сможет повернуть назад. Сакура его понимает, она знает, что жить с головой невозможно. Невозможно жить, постоянно на кого-то оборачиваясь. Она сама так жила, жила, может, и ребёнком, может, отчасти не по-настоящему, но жила, пожалуй, паршиво – постоянно смотреть на плечо, кого-то выглядывать, выворачивать шею, забывать, что сам ты всё ещё здесь стоишь. Времена те для неё теперь далеко, но в любом из этих времён, стоит на кого-то обернуться, чувствуешь себя уже не собой – чужеродной сущностью. Не собой – не тем, кто принимает решения. И Сакуре всё хочется спросить с высоты своей постели, спросить в ночную темноту, было ли его первородное желание – его собственным желанием: после того, как они очнулись ото сна, и прошло время, и его впервые потянуло к ней по-настоящему, потянуло ли на самом деле его, или тянуло его из сна, тянуло его головой, тянуло теми чувствами, которые он объяснить не мог? Она перегибается вниз. Какаши тоже не спит. Смотрит наверх большими, глубокими зрачками, гнёт брови, когда видит её лицо с растрёпанными, светлыми волосами. Сакура не выдерживает, спрыгивает вниз. Он немного двигается к стене, позволяет лечь рядом, тепло прижимает рукой, даёт уложить голову к нему на грудь и молчит, ничего не спрашивая, несколько минут. Только перебирает ткань кофты на её плече, гладит невесомо. Сакура не знает, с чего начать. Даже дай он ей целый час молчания, она не сообразит, что хочет сказать в первую очередь. – Ты правда думаешь, что это безопасно? – спрашивает она тихо, чувствуя, как начинает отчего-то дрожать. – Что? Чип в голове? Операция? – Всё вместе. – Не знаю. Он объяснял, но я не специалист. В этом не разбираюсь. Может, если ты поговоришь, поймёшь больше, как врач. Я не совсем понял. Но профессор… – Какаши замолкает, подбирает слова. – Иноичи Яманака я бы доверил всю свою голову со всеми её извилинами, но Иноичи Яманака работал только на клан и отдел дознания, искал информацию, воспоминания. А Тэцуя работал не только с техниками сознания, он искал дефекты и учился их устранять. Это совсем иной уровень. Он, может, не зайдёт в такие дебри и не найдёт столько информации, какую мог найти Иноичи, но дефект и его корень – вполне. Ты сама читала его исследования, из среды шиноби это самый популярный головной врач. Ты знала, что некоторые из своих знаний и техник он передавал другим странам, если они были готовы поделиться своими техниками сознания? У него были крупные исследования. – Ты же не разбираешься. Откуда знаешь? – Я… – Какаши усмехается, в темноте мелькает, слепнет белая улыбка. – Я почитал его биографию. – Ты во всё поверил? – Ты сомневаешься в моей скептичности? Сакура, я не сошёл с ума окончательно, я бы ни за что не стал подвергать тебя опасности. На себя мне давно наплевать… Ты же понимаешь, как теперь ощущаются эти дни – дни до сна. – Сакура понимает, о чём он говорит. Дни до сна ощущаются странной, прошлой жизнью, бывшей давным-давно. – Теперь я смотрю туда, – продолжает он тихо, – и не понимаю, для чего я, собственно, вообще старался поддержать жизнеспособность этого тела. Она хочет его ущипнуть, толкнуть как-нибудь, но Какаши перехватывает её руку, держит за запястье, гладит пальцы и спокойно продолжает: – Ничего уже не помню: зачем и для чего жил. Если не присматриваться, ничего хорошего не найдёшь, только одни смерти и одиночество. – Но их ты не забудешь, – говорит она. – Если пойдёшь на это, забудешь то, что было сейчас, а что было там – вспомнишь наоборот. Какаши долго молчит, дышит тяжело, ровно, глубоко. Под рукой её медленно поднимается и опускается его грудь. Ей хочется привстать, проверить, здесь ли он ещё, не исчез, не появилась ли вместо него голова. Но Какаши реагирует на малейшее её движение – касается пальцами её щеки, мелко гладит, всматривается в её лицо. – Не забуду, – говорит он наконец. Она зажимает пальцами его футболку, не хочет отпускать – совсем не хочет отпускать. И никак не понимает, откуда это в ней взялось. Они были правы во всём, что сказали друг другу – ничего не получится, ничего не выйдет. Но сейчас Сакура с ним прощалась, с ними прощалась, и отпускать вовсе не хотела. – Если я не соглашусь, как ты потом найдёшь меня? – спрашивает она. Какаши выглядит так, будто только об этом и думал: смыкает губы, моргает, пытается сморгнуть с себя это ощущение, точно никогда не сможет её найти. И тоже – прощается. – Не знаю, – говорит он. – Поэтому и предлагаю идти вместе. Чтобы не оставлять тебя одну. Я могу уйти один, но не могу не попытаться. Я пытаюсь, Сакура. Я понятия не имею, что тебе предлагаю, но как представлю, что ты останешься одна, становится… Мне иногда кажется, что ты не представляешь, что я чувствую к тебе. Он опять так делает: гладит её пальцы, гладит щёку, перебирает волосы, жмёт ещё теснее. Он прав, Сакура не представляет. Даже представить не может. Вся её любовь осталась там – в жизни забытой, в жизни до сна. Когда-то представляла, тоже чувствовала, а теперь совсем забыла. А теперь, когда она давит веками выступающие слёзы, ощущает, как начинает вспоминать. – Я тоже люблю тебя, Какаши, – говорит она, и он слабо улыбается. – Не знаю, как люблю. Как-то незнакомо, неизвестно. Но мне не хочется тебя отпускать, и мне кажется, что с тобой пойти я тоже не смогу. – Он продолжает слабо улыбаться, всматриваться в её лицо. – Я не хочу, чтобы ты уходил. Он пригибается, целует её в лоб, долго не отпускает, не завершает, никуда не даёт сдвинуться, только жмёт губы к её коже, к виску. Сакура знает, понимает, как ощущается этот поцелуй – совсем прощальный. Он когда-то так же её обнимал, всё думая, что это в последний раз. И теперь вот финал совсем близок, и отпускать его не хочется всё отчаяннее. Она не признаётся в том, что хотела поговорить с его головой. Она признается позже – утром. Они так и засыпают, даже кажется глупым, что в каюте стоит именно эта двухъярусная кровать. Они едва помещаются там вместе, и утром Сакура едва понимает, как она не свалилась с неё ночью. Перед завтраком становится совсем тяжко. Она теперь замечает, как он выглядит на самом деле: как будто её заключили в эти прощальные объятия на несколько дней и никуда из них не отпускают. Какаши её почти не касается, только формально, случайно, без лишних движений, а тепло его тела Сакура ощущает почти всегда. Даже на холодной, морозной палубе. – Я хочу с ней поговорить, – говорит она за завтраком. С признанием она медлила, но он неторопливо ел, нерасторопно, и время тянулось следом, и признание стало совсем невыносимо держать в себе. Какаши реагирует как-то странно. Почти никак, чуть ли не безразлично. Отклоняется на стул, вытирает рот салфеткой, комкает её, крутит маленькую чашку с горьким кофе, вздыхает и упирает в неё взгляд – чёрный. Сакура понимает и хочет попятиться назад: это предложение его злит. – Плохая идея, – говорит он. – Ты знаешь, когда она приходит? – Когда я с тобой. – Когда ты со мной что? Она меняет своё положение, он серьёзно, что ли? – Здесь много людей. Это неприлично. Такое говорить. – Нам не стоит этим заниматься, – говорит он, двигается вперёд, пригибается над столом. – Как выманить её иначе я не знаю. Она давно мне не отвечает, никак не показывается. Только на тебя реагирует. Если я себе позволю… Я переживаю, что если она появится ещё хотя бы один раз, может остаться здесь навсегда. Я не могу позволить себе оставить вас наедине. Ты сама видела, что она вытворяет. Сакура понимает его опасения. Ей бы тоже не хотелось оставаться с этим нечто наедине, она помнит, чем закончилась их предпоследняя встреча, и чем закончилась последняя – тоже помнит. – Мы никогда не пробовали с ней говорить, – продолжает Сакура, – было бы неплохо просто попытаться. Нет и нет. – Она жмёт плечами. – Но я могла бы попросить её оставить нас в покое, хотя бы узнать, чего она хочет. – Я знаю, чего она хочет, – перебивает Какаши. Всё это время она смотрит в пол, в бок, а теперь поднимает глаза и видит: разговор окончен. Она себя ненавидит: когда Какаши заканчивает с завтраком и поднимается из-за стола, Сакура не находит ничего лучше, чем обидеться за его нежелание больше заниматься с ней сексом. То есть тот раз на грязном, пыльном столе, с курткой, подложенной под её кое-как обнажённое тело, не с ним самим даже, – был их последним? Он больше к ней никогда не прикоснётся и продолжит гнуть свою линию? Она идёт за ним по коридору, смотрит на эту прямую, упрямую спину, и от дури хочет схватиться за голову: о чём она только думает? Это правда её волнует? Правда, прямо сейчас? Прямо сейчас и волнует. Её волнует всё в этом положении. В голове никак не укладывается. Она всё от него потеряет, целиком. Она только себе в любви призналась, неизвестной, неизведанной, она только была готова в неё вступить, изучить, узнать, каково в ней находиться, каково почувствовать что-то взаимное – а теперь идёт по коридорам плывущего, большого, дикого корабля и с каждым шагом всё теряет. В каюте всё кажется потерянным окончательно. Он вправду на это пойдёт, она вправду ничего не сможет с этим поделать – Какаши берёт со стола незаконченную книгу, проверяет, где остановился, присаживается на кровать, отклоняясь к стене, вроде бы и не обращает на Сакуру никакого внимания, но и пустого места с ним маняще много. С ним всегда слишком много пустого пространства – в него можно спокойно втолкнуться, влиться, укрыться тёплой пустотой, как плотным коконом. Сакура садится рядом, не знает, чего хочет больше – прильнуть к нему или ударить – и, толкнувшись лбом в его плечо, сворачивается клубком и тянет кулак ко рту. Какаши понимает её движение и замирает на несколько секунд, пока дрожь по телу её не отпускает, а после, ничего ей не сказав, открывает книгу и держит перед собой, не прочитав ни строчки. Корабль громко стонет, приглушённо гудит, шумит. За иллюминатором его корпус режет безразличное море. *** С головой Сакура встречается ночью. Весь день они проводят в каюте. Иногда Какаши возвращается к книге, читает несколько страниц, укладывает её себе на грудь, думает, смотря в деревянные балки второго яруса, иногда вовсе убирает на пол. Тогда он поворачивается к Сакуре, полусонной-полуспящей, и принимается гладить её волосы, что-то рассматривать в её лице. Сакура открывает глаза и никак не понимает, что он пытается там найти – ты всё равно ничего не вспомнишь. Все другие ответы – как на ладони. Сакура тянет ладонь, он принимает её крепко, тепло, чтобы после опять лечь на спину и попытаться прочитать несколько страниц. Он будит их на обед, вяло возражает на её нежелание выходить наружу, неубедительно говорит, что поесть всё же стоит, что так у неё могут появиться силы заняться чем-то более интересным. После обеда сил у Сакуры не появляется, она укладывается обратно, манит его к себе, и они, намертво обнявшись, лежат без сна несколько часов. Иногда она плачет, протестует, говорит, что он с ума сошёл. Какаши стойко, терпеливо молчит, только гладит её по голове – никак не успокаивает. Рыдания эти тихие, невнятные совсем, она пытается рассмотреть его получше, чтобы узнать, не совсем ли он выжил из ума, хоть что-нибудь он понимает? Сакура смотрит на его лицо, на оцепенелый взгляд, и опускается обратно – каждое её слово режет по его душе. Она пускает ещё целую порцию слёз, думает: как море. Корабль, его железный корпус, тоже режет море, оставляет толстую белую борозду и пену – и больше ничего. Пройдёт время, никакого шрама не останется. Вот и Какаши так же – пройдёт время, и ничего в нём уже не будет. Всё бессмысленно. Вечером он ей всё же говорит. Говорит: зря они лежали весь день, ночью уснуть не смогут. Сакура игнорирует, злобно уходит в туалет, умывает лицо холодной водой – он даже не подозревает, на что способен человек в истерике. За ужином она с ним не разговаривает; смиренно ждёт в стороне на палубе, пока он докурит, ничего не говоря, разворачивается назад в столовую и до одиннадцати слушает музыкантов. Из буклетов узнаёт, что здесь есть ещё бильярд, после обеда и ужина показывают киноленты, что корабль плывёт длинный месячный рейс и огибает половину земного шара, а заканчивает где-то за тридевять земель на самом юге страны Ветра. И что на самой верхней палубе, на несколько уровней выше даже столовой, есть баня с панорамным видом. Сакура подкладывает этот буклет Какаши. Какаши смотрит на разворот, на цветную фотографию, голые спины размытых людей, что-то там читает и недоумённо от себя откладывает. – Ты хочешь сходить? – спрашивает он. – Да, – зачем-то отвечает Сакура. Они долго смотрят на море с кормы. Ничего, кроме черноты, не видно. Она спрашивает, видел ли он северное сияние. Видел, вроде бы, отвечает он. Ветер хлёстко задувает холодный воздух. Она сама продрогла до костей, но продолжает упрямо стоять, смотреть, как он безразлично глядит на безразличное море: пустота смотрит в пустоту. Она сталкивается с этой пустотой ночью, окунается всем телом. Встреча с головой происходит как-то странно, без начала и конца. Не было никаких «всё», «привет», «ну вот мы и встретились». Сакура знает, что они легли спать. Что он вновь прижал её к себе тесно и близко, рискнул отлежать всё тело, давая ей пристроиться сбоку. Она ещё думала, стоит ли оно того, но поняла, что даже если и ляжет к себе, не сможет уснуть и рано или поздно слезет. Ещё – наверху было как-то слишком холодно, одиноко, черно. Сакура лежала без всякого удовольствия, с оцепенелой, беспомощной злостью. Злилась ещё то ли на себя, то ли на него за эту дурацкую баню с панорамным видом, на бассейн с синей водой и голые спины безымянных людей, думала, какие это всё глупости, цеплялась пальцами за его одежду, чувствовала, как он её обманул, когда его пальцы скользнули под её тонкую кофту, погладили голую спину и там остались. Думала, что уснуть не сможет, но впала в рыхлую, смутную дремоту и проснулась, когда он включил свет. Так быть не может, думала она первым делом, – он включил настенный тусклый светильник и повернулся на бок. Сунул вторую руку ей под кофту, погладил ещё по животу. Спросонья Сакура не понимала, чего он от неё хочет. А потом распахнула веки и всё заметила: глаза у него были никакие, и лицо мёртвое, как бы застывшее в пространстве, во времени, с его же, но одновременно и чужими чертами, чертами человека, прошедшего иной путь. Так быть никак не может, пыталась отрицать она, смаргивая это восковое выражение. Он моргнул, уставился на неё чёрными зрачками, убрал руку из-под кофты, согнутым пальцем погладил по щеке. – Хочу на тебя посмотреть, – сказал он, всматриваясь всё внимательнее. – Смотри, – ответила Сакура, хотя помнила, что злилась на него ещё вечером – какой смысл на неё смотреть, если он всё забудет? Ощущение это, этот глухой вопрос, ощущались откуда-то извне, как будто из-под толщи сна – медленные, растянутые мысли. Он приподнялся на локте, потянул её следом. Она валко встала на ноги, поджала голые стопы, он поставил её между своих ног. Сакура успела подумать, что всё странно выглядит. – Это ты? – спросила она и не услышала своего голоса. Он потянул за край кофты наверх, потянул выше, оголив живот, заметил пуговицу на горловине, отпустил этот край и потянулся к пуговице. – Она тебе не мешает? – спросил он. Сакура хотела сказать что-то другое, но ответила: – Нет. Он расстегнул пуговицу, снял с неё кофту. Стало прохладно, спину обдало холодным воздухом, от его горячих рук, невесомых, щекотных прикосновений по коже потянулись мурашки. Сакура всё пыталась вспомнить, что хотела ему сказать, о чём хотела поговорить. Жёлтый свет слепил, пола под собой она не чувствовала, вообще почти ничего не чувствовала, забыла уже, как на ноги поднималась, но ещё держала это воспоминание – как он повернулся и сказал, что хочет на неё посмотреть – у себя в голове. Их мирный, злобно-молчаливый ужин ускользал из головы. Голова! – а что, голова? Он дёрнул шорты за резинку, спустил их под ягодицы. Сакура отступила на шаг – нет-нет, он говорил, что сексом они больше не будут заниматься. Он молча взял её за руку, вернул на место, стянул шорты на пол, погладил по голеням, по бёдрам, под коленками, и всю её обвёл взглядом. Правда, чтобы её запомнить, ему нужно рассмотреть её голой? Сакура не знала, что и сказать. Каждая мысль ускользала. Ускользала, как только она её чувствовала где-то рядом с собой, между пальцев, на кончике языка. Он трогал её живот, гладил по впадинам пресса, водил пальцами, широкой ладонью, трогал вставшие, твёрдые от холода соски, и опять – опять этот взгляд, неживой, застывший – где она его видела? Ему не понравилось, Сакура вновь медленно, сама не понимая, как это произошло, – вроде бы, даже не шелохнулась – отошла от него дальше – он дёрнул её ближе, одним движением снял трусы, поставил ноги шире. И больше не сделал ровным счётом ничего. Образ его стал растворяться, дрожать, запал как будто в тёмный, испещрённый светом уголок ада – самую конечную точку, его форму. Она просыпается от гула палубной трубы. Совсем голая, лежащая ничком под одеялом. Замёрзли, кажется, даже волосы на голове. Какаши стоит посреди комнаты с накрытой тарелкой в руках и во все глаза на неё смотрит, не ожидавший, что она так резко проснётся, застывший будто во времени. – Что случилось? – спрашивает она сухим, хриплым голосом, тянет одеяло на грудь и рассматривает тарелку в его руках. – Ты проспала завтрак, – говорит он, ставит тарелку на стол, отходит назад, но вспоминает, что в каюте больше нечем заняться. – Сейчас уже одиннадцать, я взял еду с собой. – А ночью? – Ночью, – повторяет Какаши, задумчиво сбившись. – Ночью ничего. – Ничего? Почему я голая? Она злится недолго, оторопело, робко признаёт свою неправоту, путается в мыслях. Когда только проснулась, в голове пролетела быстрая, мимолётная мысль: это он сделал. Теперь не уверена, быть может, это сделала голова. А быть может, она сама. – Ты, кажется, лунатила, – говорит он тихо и неловко, немного – хмуро, – встала посреди ночи и разделась. – А дальше? – Ничего. – Ничего? В этом сне было что-то ещё, Сакура знает. Он не закончил, когда расставил её ноги шире. Он сделал что-то ещё. Быть может, как-то её повернул, продолжил гладить её тело, продолжил водить по нему пальцами. Только это, однако, был вовсе не Какаши – у Какаши пальцы не такие горячие, не такие обжигающие. Она тянет к нему руку, хочет проверить. Он не понимает, что от него требуется, говорит: больше ничего; неловко тянет пальцы. Тёплые, но не горячие. – У тебя никогда такого не было раньше? – спрашивает Какаши, присаживаясь на стул, не расцепляя пальцев. – Я пытался тебя разбудить, встряхнуть, говорил с тобой. Ты не слышала. Даже… испугался за тебя, не знал, что сделать. Уложил в постель кое-как, но ты опять встала, сходила в уборную и легла обратно. – Впервые в жизни, – говорит Сакура. – Жутко было. – Выдыхает он. – Ладно… Прибудем через три часа, нужно бы собраться… Ты ещё хочешь в этот онсен? Онсен? О чём он говорит? На какой-то момент вся прошлая жизнь из неё исчезает, воспоминания возвращаются постепенно – Сакура припоминает, что вчера ляпнула про онсен. – Нет. Уже нет. – Хорошо. Не буду мешать. Буду в зале. Он забирает свою беспомощную, бесполезную книгу и уходит. Сакура скрещивает ноги, всё жмёт одеяло в груди, никак не может понять: голова ещё существует? Она теперь – в ней? Как позвать её и понять, что спросить? Всё, спрашивает она. Никто не отвечает, в голове, в черепной коробке тихо, пусто, только вопрос отскакивает эхом. *** Город, крошечный, полу-горный, странно тускнеет на горизонте, когда она выходит на палубу с рюкзаком. Она не планировала на него смотреть, думала зайти за Какаши и остаться ожидать прибытия, но замерла, увидев, как город растёт, всё приближается, обрастает ощутимыми очертаниями. Там высокие, синие скалы – пейзаж с фотокарточек и журналов. Порт стоит в углублении, город тянется по пологому, широкому склону. Ей даже кажется, что она ещё не проснулась. Влажный, холодный, солёный воздух забивается в нос, становится легче дышать. Сакура сжимает рюкзак за лямку, туго жмёт к себе, боится отпустить и потерять равновесие. От высоты скал дух захватывает, она думает, что ступит шаг, и с неё сбросится. Это становится слишком легко представить: как падает её тело в смурные воды. – Слишком долго лучше не смотри. У меня от них тоже голова кружится, – говорит Какаши, слабо улыбаясь. Она совсем пропустила, откуда он здесь взялся. – Здесь живёт твой чудо-доктор? – Да. Красивое место. – И не скажи. *** Впервые он приходит через три дня. В палате слишком душно, давно зреет жаркий, влажный, августовский ливень. Она этого ливня ждёт и всегда раскрывает окна, думая, как ветром занесёт холодный воздух. Но заносит всегда что-то душное, неприятное, с посторонними запахами с открывшегося рынка – и вот его ещё. Когда дверь открывается, они никак не реагируют, только глушат разговор. Хотя Сакура всегда знала и делилась с Ино мыслями, что он придёт рано или поздно. Не из таких людей. Да и Цунаде ему всё рассказала, он бы просто не смог остаться в стороне. В палате стоит ширма, но на второй половине никого нет. Сакура не любит яркий свет, ещё тяжело к нему привыкнуть. Строить догадки было некому: Ино была в обречённом беспокойстве, Цунаде – в непонимании. Больше никто не знал. Ну вот, кроме Какаши. Он и пришёл. Больше даже – больше они никого ждать не могли. – Хокаге-сама… – Ино поднимается с койки, вскакивает, как-то путается голосом: Хатаке-сан звучит слишком странно, Какаши-сенсей выговорить больше не сможет. – Вам лучше… – Да, я так и подумал, – говорит он, на Ино почти не смотрит, – что мне лучше уйти, – заканчивает он. Игнорирует Ино. – Хотел узнать, как ты? Ино хочет сказать что-то ещё. Сакура перебивает громко и внятно, было ясно, что если ему что-то потребуется, он будет обязан попробовать это получить. Один разговор, два – не смертельно. Уж как-нибудь вытерпит и его прогонит. – Нормально, – отвечает она. – Хорошо. – Он кивает. – Если что-то будет нужно, сообщи. – Цунаде-шишо обо всём позаботилась, – говорит Сакура. – Я знаю. Но если вдруг, обращайся тоже. – Это я сомневаюсь, – говорит она, сморщив губы. Он будто хочет сказать что-то ещё, будто и рассчитывал и не рассчитывал одновременно на такой короткий разговор. Сакура пытается его понять – вот так посреди бела дня на него всё это свалилось – но, честно, не может. И всё старается себя за это не винить. – Я хотел ещё… – говорит он, сбивается. – Но вижу, кажется. Значит, это правда? – Я не знаю, что вам сообщили, – отвечает она. Он кивает ещё раз, задумчиво смотрит в пол несколько секунд. Сакура отвыкла от такого его вида. Не то чтобы из этой истории она вынесла всё только плохое, но из хорошего, пожалуй, только такой его образ: молчаливый, виноватый, ищущий ответы где-то в потусторонних плоскостях. Какаши уходит, пропадает за ширмой и закрывает дверь. Ино ошеломлённо, перепугано молчит. Он уходит, и Сакура думает, что он ещё вернётся.