часть 17. замереть и смотреть

Второй раз он приходит через несколько дней. Дверь палаты открывается, захлопывается, шагов нет, но за ширмой что-то тихо шуршит. Какая-то упаковка. – Привет, – говорит он. Сакура не сразу отзывается, всё разглядывает порозовевшие над тучами облака. Очень красивый закат после только что прошедшего дождя. Дождь – короткий, громкий, мимолётный ливень. И небо после него – всё розовое. – Привет, – отвечает она. – Ты одна? – Да, – говорит она. – Знаете ведь. Ино ушла. Какаши знает. Когда Ино собирала букет и почти закончила с упаковкой, перевязывая его лентой, вдруг подняла на него глаза и в лоб спросила: – Для кого он? Какаши поморщился. То ли от тона вопроса, то ли от некомпетенции. Ведь если он захочет поведать, для кого предназначается букет, расскажет сразу. Какаши не хотел, чтобы Ино знала, и ответил: – Есть разница? Ино поджала губы, злобно зыркнула, – ну ещё этого не хватало, думал он, и почему только у Яманака монополия на цветы в Конохе. Либо рви с клумб и мотайся по всей деревне, либо вот её терпи. Какаши стерпел. Ино сказала: – Нет. Вы правы. И как-то так посмотрела, что Какаши убедился, что для себя она уже всё решила. – Я хотел поговорить, – говорит он. Ну хоть вперёд не проходит, думает Сакура, всё разглядывая пустыми глазами розовое небо. Видеть его не может. Кажется, увидит, и всё, с чем приходится бороться теперь, вернётся вновь. – Я не хочу с вами разговаривать. – Хорошо, – соглашается он. – Я принёс тебе тут кое-что. Оставлю здесь. Забери, ладно? Он уходит. Сакура поджимает под себя подушку. Если вдруг заглянет за ширму, знает, уже сама с собой миллион раз обсудила, что если вдруг заглянет за ширму, то ей покажется, что всё ещё можно исправить, вернуть назад, что в жизни опять появится какая-то надежда, призрачный шанс на будущее. И только что ему нужно? Она остаётся лежать на месте. Медсестра, разносящая еду, с чистосердечным любопытством спрашивает, кому принесли букет. Букет, фыркает Сакура, косясь на ширму. Уж так в ней точно поселится эта несчастная надежда. На следующий день она просит Ино его выбросить. Ино соглашается, долго шуршит за ширмой, даже мусорным ведром бренчит, и Сакура думает, что Ино его вправду выбросила, только вот к концу недели Какаши, опять зашедший в палату, говорит ей: – В этот раз забери, хорошо? Здесь ещё моти были, испортятся. В этот раз Ино его уведомила, что лучше ему к Сакуре не приближаться. Когда она оправится, сможет выполнять свои служебные обязанности, продолжит руководить госпиталем, сможет не шарахаться от одного его вида, когда-нибудь научится на него смотреть нормально и не отводить взгляда, но сейчас ему лучше не показываться перед ней, не пытаться разговаривать, не пытаться разобраться, что произошло и в чём именно его вина. Какаши сделал вид, что её услышал, молча забрал букет и ушёл. – Но я забыл, какие ты любишь, – говорит он, – взял набор. – Разве вы знали? – спрашивает Сакура. – Мы можем поговорить? – говорит он с выдохом, будто это единственное, что его беспокоит, будто от этого – невозможности разговора – у него душу наизнанку выворачивает. – Нет, – отвечает Сакура. – Я не хочу. – Я просто хочу знать, что случилось. – Разве вы не знаете? – В общих чертах, – отвечает Какаши. Странно как, думает Сакура. Стоит там за ширмой, топчется на месте, жмёт свой букет, моти складывает коробку на коробку, носит звание Хокаге, и будто перед ней готов преклоняться. Хорошо, всё хочется ответить ей, что ж, я вам расскажу, что случилось. Пока вы не убежали и не узнали, что вина невозможности разговора хуже, намного хуже того, что я стараюсь удержать в себе. – Большего вам знать не нужно, – говорит она. – Уходите. Он не уходит, тихо чем-то шуршит, характерно скрипит больничная койка, проминается под весом. – Знаешь, – говорит он, немного помолчав. – Я недолго на этой должности работаю. И раньше представлял, что это где угодно может встретиться, но если раньше была возможность махнуть на всё рукой, то теперь её совсем не осталось, и если кто-то мне что-то не договаривает, я должен, я прямо-таки обязан выяснить, в чём дело, что именно от меня пытаются утаить. – Другой случай, – безапелляционно отвечает она. – Если вы узнаете, ничего изменить не сможете. Это уже произошло. – Я не собираюсь изменять прошлое, но могу повлиять на будущее. Она фыркает, подминает подушку, в окне теперь другой вечер, другой закат, никакого розового неба, одно синее, сумеречное, предосеннее. Ей вдруг хочется сбежать в лес, убежать далеко-далеко, сбиться с тропинки и всё дышать, дышать-дышать чистым лесным воздухом. – Знаете, – говорит Сакура, – когда-то вы изменили прошлое, повлияли на будущее, и теперь я здесь. Я не хочу с вами разговаривать, не хочу вас видеть, принимать от вас подарки, цветы, сладости, не хочу, чтобы вы влияли на мою жизнь. Я думаю, что если заговорю с вами хотя бы ещё раз, мне придётся опять через это проходить, и моё прошлое опять перевернётся, и будущее опять треснет. Уходите. – Ты кому-нибудь говорила? – не унимается он. – Пожалуйста! – Сакура, – говорит он. – Хотя бы на секунду представь, что я должен чувствовать сейчас, что я должен себе представлять? Я в один день проснулся и узнал, что ты меня ненавидишь, что из-за меня здесь лежишь, что с тобой случилось что-то страшное, как к этому теперь относиться? Как я могу просто так уйти? – Вы ведь знаете. – В общих чертах, – повторяет Какаши. – Мне ничего не объяснили. В чём причина твоей ненависти? Что я сделал? Почему это случилось? Расскажи мне, и если я пойму, что действительно ничем не могу помочь, я уйду, и всё будет так, как ты захочешь. Но что произошло?.. Она вздыхает, жмурит глаза. Представляет лесные тропинки. Там влажно, прохладно, тихо проминаются опавшие осиновые иглы, сливаются с вечнозелёным мхом, там можно передвигаться, как настоящий ниндзя, по неведомым лесным путям, таким естественным и инородными одновременно, блуждать между тонких деревьев, сбиваться с тропы и никогда никого не найти, и – её – никто и никогда не найдёт. – Мы очнулись, – говорит она, приоткрывает веки. *** Когда они прибывают окончательно, с надрывным, немного счастливым гулом труб, с трапом, спустившимся к земле, с пассажирами, хлынувшими на палубу, Сакура теряется в толпе. Вокруг снуёт столько людей, что на ногах ей удержаться тяжело. Ей всё кажется, что она на том холме, смотрит на злые синие волны, на камни внизу, чувствует, как в горле сжимается дыхание, тянется в тугой ком. А потом появляется его рука, его спина, отрезки, оттенки его присутствия, и Сакура оказывается на проторенной тропе. У неё нет никаких изгибов и ответвлений, прямая, окружённая высокими стенами, – с пути не собьёшься. Как дорога в лабиринте, только лабиринта никакого нет, да и путь известный, абсолютно знакомый, ничего додумывать не нужно, известен каждый шаг – точно знаешь, чем он закончится. Какаши выдёргивает Сакуру из толпы, проводит через причал и порт. Небольшие оледеневшие улочки тянутся каменной кладкой. Люди почти растворились в этих улицах, мелких магазинчиках, к дверям которых обязательно приделан колокольчик, исчезли из невидимого морского тумана – колкого и холодного. Он что-то ей говорит, куда им дальше идти или что-то вроде того, говорит долго, затянуто, описывает весь маршрут, и голос у него – монотонный, медленный, как стук клавиш аппаратов. Сакура видела такие аппараты в госпитале, это называлось клавиатурой, медленные, мелодичные постукивания клавиш – и голос у Какаши точно такой же, как будто кто-то пальцами перебирает кнопки. Потом он опускает голову и замечает, что она здесь отсутствует. Он говорит что-то ещё, говорит настойчивее, пытается пробиться через завесу стен, которые сам и воздвиг. Сакура моргает, долго и поло смотрит ему в глаза и кивает головой. Какаши тут же успокаивается – большего ему и не надо. Он мягко берёт её за руку, Сакура не понимает, что он говорит, но образ его точно сообщил, что им нужно идти вперёд. Она идёт за ним. Город мерещится стенами лабиринта. Периодически она прикрывает глаза и пытается понять, где всё же находится: лабиринт ли это, прямой коридор, лес, застеленный протоптанными дорожками, неведомая полоса – совсем пустая, где незаметно по линии жизни едва различаются следы шагов. Сознание её перекатывается из одного места в другое: лабиринт-не-лабиринт, коридор, лес, пустота, мостовая. Хватит, говорит она себе. Остановись, всё себе повторяет. Не иди ему вслед. Сакура идёт, послушно переставляет ноги. Замечает, что руку её он уже опустил, что не ведёт её за собой принудительно, что можно встать посреди улицы, задать немой вопрос и повернуться назад. Сакура встаёт, замирает на месте, видит, как Какаши отходит дальше, и почему-то сама направляется за ним. Если бы он сразу ушёл и с ней попрощался, придумать новый повод для истерики не вышло. Какаши остался. Проводил до номера, в спину сказал, что им необходимо сейчас жить отдельно, чтобы не пересекаться после операции, чтобы не натворить ничего до неё. Чтобы ты не передумал, фыркнула она про себя, пока рассматривала занавески на окнах, тускло пропускающие зимний серый свет. Никакой истерики нет. Она говорит: – Я здесь не останусь. Он ничего не отвечает какое-то время. Думает, кажется. Сакура не оборачивается – обернётся – и истерики не миновать. Прямо здесь, под его ногами, и рассыплется. – Тебе здесь не нравится? – Ему приходится отклониться от стены, встать прямо. Она понимает, как он постарался, выбирая этот чистенький, ухоженный, совсем новый отель. Предложи кто такой выбор немного раньше, когда они ещё ходили на постоянные миссии, вечно находились в пути, перебиваясь то палатками, то футонами на полу в слабо отапливаемых помещениях, она бы безропотно согласилась. Ещё бы не согласилась – она была бы очень счастлива остановиться в таком месте. – Нет, здесь хорошо, – отвечает Сакура. – Но одна я здесь не останусь. Не сейчас. Знаешь, – вдруг продолжает она, хотя говорить больше вовсе не планировала – ему должно быть достаточно, – выражение это: «перед смертью не надышишься». Но дышать-то ты от этого не перестанешь, верно? Вот и я пытаюсь. Пытаюсь дышать. Вечером она понимает, что он уже не передумает. Он готов от всего отказаться, лишь бы не встретиться с головой в своей голове. Сакура вспоминает свою, это ночное видение, мерцающий призрак. После того, как они уходят из отеля, в котором он снял ей номер, Какаши ведёт её до своего: традиционный, небольшой домик в два этажа, низкие двери, под которыми нужно пригибаться, чтобы войти, улыбчивый хозяин-старичок, турфирма, блестящая большими окнами, напротив. Какаши забирает оттуда несколько буклетов с морской рыбалкой, говорит, что это для легенды. Её легенда – миссия, его – небольшой отпуск перед долгой работой, глупая то ли мечта, то ли фантазия, по большей части – глупая, абсолютная глупость, от отчаяния пришедшая в голову. Ей немного неловко, когда они наконец оказываются в комнате. Гудит электрический нагреватель, какие-то звуки проходят с улицы, прислушаться – полная тишина. Она не знает, чем с ним заняться. Он тоже хочет что-то предложить, но кроме обеда через несколько кварталов, ничего на ум не приходит. Выйдя из кафе, они бредут по улице медленно, останавливаясь перед каждой витриной. С моря чувствуется холодный ветер, Сакура сильнее кутается в шарф, запрокидывает голову к голубоватому небу. Над крышами низких, одноэтажных зданий вдалеке выглядывает угол серой скалы. Сакура толкает Какаши в бок, спрашивает, не успеют ли они забраться наверх до темноты. – Подняться успеем, – говорит задумчиво он, – а спуститься уже нет. А это ещё труднее. Если хочешь сверху на город посмотреть, можно дойти до храма, он с другой стороны, тоже в скале. Они идут до храма, на половине подъёма начинают включать фонари. Она ещё не понимает, окончательно ли он решил, никак себе признаться не может, идёт следом за ним, постоянно поднимает голову и мелко улыбается, когда он оборачивается на неё, не даёт мысли о неизбежности его решения укрепиться, думает – вот дойдём, и он решит иначе – решит в её пользу – не посмеет её забыть. Что стоит им подняться, спуститься и лечь вместе, она наконец найдёт зазор в его броне, подцепит пальцем, и броня пойдёт паутинкой сколов и треснет, как яичная скорлупа. Они поднимаются на площадку, город внизу потухает в темноте уходящего дня, вспыхивает отдельными огнями, сильнее чувствуется колкий ветер, на лице, под шарфом, под одеждой; иное решение не принимается. Он трёт покрасневшие, сухие, оледеневшие руки, жмёт плечи, выдыхает клуб пара и оборачивается на неё. Это она должна принять другое решение. Она должна передумать. – Холодно, – выдаёт он вердикт, неловко улыбаясь. – Даже не так высоко, как на скале. – Когда в прошлый раз ездил, не поднимался? – На скалу? Поднимался. Тяжело было. Наверное, всё вместе навалилось. Выносливость никакая, голова эта, воздух другой, солёный и разряженный. Думал, не дойду, прямо на тропе и рухну. Но поднялся. Не знаю, как описать, – говорит он, смотря на угол этой скалы. Монструозный угол, чернеющий в вечере, стоящий над городом, как древнее божество из земных глубин. Когда-то давно из пучин тьмы оно выбралось наружу, хлебнуло свежего воздуха, застряло перед морским берегом и застыло, окаменело, оставшись наблюдать за людьми. – С одной стороны, – продолжает Какаши, – море и море, конца не видно, край – вот здесь, под ногами, обычное и синее, с другой – как опускаешь глаза вниз, сразу кругом всё идёт. – А то, что скала, как монстр из-под земли, не думал? – Не думал, – признаётся он, присматриваясь к скале. Никакого монстра он не видит. – Интересно, откуда он вылез, – бормочет она. Как его голова. Как её голова – монстр из глубин, заставивший её раздеться в полусне. Какаши оборачивается к ней, не сумев разобрать, что она сказала. Слова то ли прозвучали, то ли были помехами ветра – никак не понять. Какаши решает не понимать. Они разворачиваются, спускаются вниз. По канатам, приделанным к горе, звенят на ветру редкие колокольчики. Спуск скользкий, морским воздухом наморозило ступени наледью. Они спускаются вниз, держатся за перила, как самые обычные люди, позабыв о чакре. По пути не встречается ни одного человека, тут горные ботинки нужны, как-то роняет Сакура, устав постоянно бояться поскользнуться. Был бы Наруто, думает она, он бы вскочил на перила и скатился вниз – легко и естественно. Они бы с Какаши продолжили плестись самостоятельно. Переводя дух, иногда она оборачивается на скалу. Иногда оборачиваться и не приходится – она стоит прямо перед глазами, над ни о чём не подозревающим городом. Он только по-наивному живёт своей собственной жизнью, плывёт в собственном течении, двигается, согласно своему ритму, ни о чём не догадывается. Когда-то монстр пролез через расщелины в земле, захотел поглотить этот город, распахнул чудовищный зёв, но, завидев бесконечное, безразличное море, безразличный город, застыл и остался самой обыкновенной скалой. Голова выбралась из расщелин их душ, выросла, распахнула пасть, и, когда только набрала достаточно веса в челюсти, призвана застыть, остаться камнем. Он почувствует эту тяжесть на душе, когда всё забудет? Будет ли в нём что-то, иногда возвращающим его к ней, заставляющим его оборачиваться? Думать, что он что-то забыл. После последней ступеньки, когда они сходят с лестницы, Какаши скользит в сторону. В отдалении стоит несколько беседок. Он хлопает себя по коленям, скептично рассматривает её брюки, тонкие на вид. – Не замёрзла? – Замёрзла, – признаётся Сакура. – Горячего чего-нибудь? – Выпить, да, – соглашается она. – Но не есть. Есть пока не хочется. – Да, только перекурим. Кажется, – говорит он, доставая пачку сигарет, – больше никаких физических упражнений не предвидится. – Ты так и не понял, – начинает она, когда он прикуривается, – чья эта вредная привычка? – Нет. Иногда забывал брать сигареты с собой, а иногда – как сейчас – кажется, что это нужно больше мне. – Не могу поверить, – говорит она, – что в тебе что-то есть. В смысле, это что-то, что нам навредит. Будто всё в порядке. И вид у тебя совсем другой, нормальный. Ты будто притворялся всё это время. – Мне сейчас так же кажется, – улыбается он, – а вечера в барных туалетах точно в прошлой жизни были. Но, честно, я думаю, что если это появится вновь, обратного пути уже не будет. Может, мне сейчас нормально, потому что мы уже давно… ну… воздерживаемся друг от друга. – Мы уже несколько ночей вместе провели. – Я про секс, – поправляет он. – Сможешь соблюдать целибат в отношениях? – Ты же понимаешь, – перебивает Сакура, поднимая на него глаза, – что если мы всё забудем, никогда вместе уже не будем? Он замолкает, с ответом сразу не находится – слишком резко она сменила направление разговора. Несколько раз смотрит на неё, несколько раз отводит взгляд, а после выдыхает, тянет сигарету и отвечает: – Не вижу ни одной причины так считать. Не знаю, почему ты решила, что отношения наши не возможны без памяти. Я вижу только две проблемы, но на самом деле они не имеют никакого значения. Наверное, ты думаешь, что я не увижу в тебе женщину. Это неправда. Не сперва, пожалуй, только спустя время, но если ты тоже решишься, это никак не будет тебя волновать. Ещё бы нам могла помешать твоя прежняя влюблённость. И, честно говоря, размышляя о наших отношениях в нормальных условиях, я больше ставлю на то, что это было бы основной помехой, нежели чем моя неспособность заметить в тебе нечто большее. Мне даже кажется, я бы влюбился в тебя быстрее и быстрее осознал свои чувства, а ты бы ещё долго сомневалась. Ничего не напоминает? – Он склоняет к ней голову, выдувает сигаретный дым от глубокой затяжки. Сакура прячет лицо, не хочет его сейчас видеть, не может его сейчас видеть. Проходит долгая пауза, истлевает его сигарета, небо полностью затягивается ночным мраком, скала становится просто чёрной тенью, в отдалении, с их стороны не видно, яркий маяк гоняет по волнам отрывки света, прорезает темноту и полосит неровные скалы. – Здесь в какао добавляют имбирь. Хочешь попробовать? – наконец говорит он. Сакура ничего не ответит, Какаши знает, только молча пойдёт за ним. Послушается. Говорит Сакура ночью. Расправив футоны, поторопившись побыстрее уснуть до утра, чтобы не почувствовать нежелательный ночной голод, она, усевшись на колени перед футоном, чтобы подвинуть ближе к его, не позаботившись о лишних объяснениях и нелепых оправданиях, говорит, что она наконец приняла решение. Она сделает всё, что он скажет. И если он хочет, чтобы она последовала за ним и всё забыла, Сакура последует и всё забудет. *** Когда совсем темнеет, ей хочется его прогнать. Лето, вечер, темнота – что он здесь забыл? Дел своих нет, что ли? Он ведь наверняка сбежал с работы, оставил всё, чтобы к ней прийти. Так вот теперь пускай уходит восвояси, и если вдруг не захочет возвращаться в резиденцию, может сходить в бар, встретиться с приятелями, снять проститутку, забыть её историю, забыть всё, что она тут рассказывала, как уже однажды забыл. А ещё Сакуре хочется дёрнуть ширму и на него посмотреть, узнать – действительно ли он способен забыть всё, что он сейчас услышал. – Что было потом? – подаёт он голос после молчания. – Вы же знаете. – Отмахивается она, глядя в окно. Она всегда считала Коноху стандартной деревней – маленькая площадь, небольшие домики, небогатые люди. А сейчас глядит в окно и видит, как небо желтеет от уличных фонарей, меняет свой природный чёрный цвет от человеческого влияния. – Я хотел бы дослушать, – говорит он робко. Она не выдерживает, поднимается с койки, рывком одёргивает ширму в сторону, смотрит прямо ему в лицо. Глаза у Какаши странные – они ничего не выражают, они выражают всё. Тёмные, почти чёрные, бездонные. Выглядит он так, будто его, как в прошлом, настигла голова, забрала себе его тело, а разум оставила. Чтобы он был внутри и смотрел на неё своими и одновременно незнакомыми глазами. Хотя кто из них незнакомец, а кто – близкий человек, Сакура уже не понимает. – Что случилось в стране Молнии? – повторяет он. Она слышит, как говорит он через себя, заставляет себя говорить, заставляет себя дослушать. Она скалит зубы – какой примерный, милый сенсей. Всё что угодно с собой сделает, лишь бы узнать, какую боль испытал другой. – Ничего. – Безразлично пожимает плечами Сакура. – Всё прошло, как вы хотели. Мы встретились с вашим чудо-доктором. *** Они встречаются с чудо-доктором на следующее утро. Какаши её с толку сбил, сохранив своё странное настроение. Он почему-то только внимательнее к ней стал, внимательнее на неё смотрел, следил чуть ли не за каждым её движением, в какую сторону изгибается уголок её рта, как дёргается бровь, как она моргает. Будь его воля, он бы сунул её лицо под огромный микроскоп, чтобы узнать на наноуровне, как реагируют её атомы на его существование. И когда они встречаются с чудо-доктором, Сакура чувствует, как Какашин взгляд спаивается с её лицом. Около сорока минут чудо-доктор тратит на то, чтобы победить её скептицизм. Ночью Сакура пообещала, что сделает всё, что пожелает Какаши, но оно само теперь из неё вылезло, не могло не появиться, весь этот ворох вопросов и сомнений, – она бы просто не смогла без них обойтись. А может даже – озвучить вслух, чтобы сам Какаши услышал. – Такой чип, – говорит чудо-доктор, выкладывая небольшую прозрачную пластинку на стол, под ней виднеется небольшое устройство, своим видом совершенно ни о чём не говорящее. – Хотите послушать историю? – спрашивает он. Выглядит он прямо как с фотографий, которые она видела в учебниках, – ровная спина, добрый, прямой взгляд. Прямо настоящий чудо-доктор, даже самый капризный ребёнок, увидев такого доброго дяденьку, не устоит перед соблазном зайти к нему в кабинет. С Сакурой сложнее, Сакура – капризный взрослый, и симпатичной физиономией её не удовлетворишь. Она беззвучно кивает. – Мы давно экспериментировали с воспоминаниями, – начинает чудо-доктор. – Госзаказ, кстати говоря. Когда было ясно, что война неизбежна, руководство заинтересовалось, как возможно повысить эффективность шиноби. Начали перебирать архивы, заброшенные идеи, всякие наброски, набрали команду инициативных ребят. Я тоже туда попал, но нас брали без разбору, и когда услышали, какой у меня был профиль, у нас ничего не вышло. Я был увлечён терапией, человеческой психикой, влиянием техник на неё, большая часть моих идей крутилась вокруг излечения травмированного мозга. Но излечить мозг, чтобы вновь пустить его по тому же пути бесполезно и невозможно – человек сам, скорее всего, перехочет быть шиноби после пережитого. А кому нужен шиноби, прошедший терапию и не умеющий смотреть на оружие? Я попал в команду, которая ставила опыты над воспоминаниями. Это шло вразрез с моими убеждениями, но я больше человек интереса, чем чести, поэтому возражений никаких не имел. На самом деле, наша цель была вовсе не гуманной. Тут вы можете посчитать меня ужасным, встать и уйти, и будете иметь на это полное право. Я слышал, что в Листе взгляды на человеческое достоинство не такие изворотливые, как у нас. Что там пишется в вашем уставе? Про эту… Волю Огня… Неважно, впрочем. В Облаке мы засунем язык в горло, если нам предоставится какой-то шанс. Потому что сразу видим, как этот шанс можно использовать. В команде я видел одни возможности, верил, что могу извлечь для себя пользу, использовать её в будущем, через пять лет или десять, что я получу знания, которые смогу применить в своей практике. Мы изучали, как настроить человеческую психику на убийства, как вырастить идеального шиноби, как вас, например, Хатаке-сан. Вы ведь идеальный убийца, в вашем прошлом столько травмирующего опыта, что теперь вы и помыслить ни о чём другом не можете, вы больше ничему не научены. Что вы будете делать, когда уйдёте с должности? Нам нужно было вырастить таких людей, сделать с их мозгом то, что с вами сделала судьба. Но подстроить судьбу целому поколению можно только чередой обстоятельств и травм, взять их из воздуха невозможно. И мы стали думать, как зашифровать воспоминания, погрузить в мозг необходимые установки, отрезать лишнее, получить идеального воина. – Судя по всему, у вас не вышло, – бурчит Сакура. – Да, – подтверждает доктор, – мы ограничились только идеей, на большего времени не хватило. Мы успели её только обсудить, изучить несколько документов из архива, начать искать подходящую технику. Через две недели наш отдел расформировали и отправили на фронт. Стычки на границе были жуткие, много людей погибло. Нескольких парней из отдела убили в первый же месяц, я попал в плен, кто-то пропал без вести, кто-то выжил. Обычное дело. В резиденции творились такие беспорядки, что нас даже не просили отчитаться о проделанной работе, какой-то старший джонин проверил наши документы, явно ничего не понял, положил бумаги на стол, а на следующий день мы уже были в дороге. Так всё и закончилось. Однако, в архиве я нашёл один документ. Описание быта горных монахов. Каких-то сектантов. У них были ритуалы, групповая терапия, как бы мы назвали её сейчас. Старейшина этого культа собирал своих людей и по очереди проникал в их сознание. Вы эту технику наверняка знаете. Как она досталась монахам из страны Молнии мне неизвестно. В архив этот доклад попал только потому, что кто-то посчитал, что там описывается использование незнакомого дзюцу. У нас давно заведено отчитываться, если на миссии, в бою или вообще случайно, шиноби заметил незнакомое для него дзюцу. – Погодите, – перебивает Сакура, – вам было неизвестно про клан Яманака? – Конечно, об этом клане все знают, – уверяет доктор, – только спросить, как работает их техника у шиноби страны Молнии нет возможности, а монахи могли бы объяснить. Побывать у них мне удалось только через несколько лет после окончания войны. Выбравшись из плена, я стойко решил, что после её завершения я должен начать собственную практику, отправиться учиться в столицу, как-то изменить свою жизнь, наконец заняться тем, к чему у меня всегда лежала душа, а не тем, что всегда ей было противно. Как понимаете, из плена я вновь попал на фронт. Некоторым из нас удалось сбежать, добраться до своих, натолкнуться на командование, снова пустившее нас в расход. В какой-то момент я был готов вовсе сложить оружие, сдаться на милость врагу, просто умереть. Казалось, война никогда не закончится и единственный способ её прекратить – оборвать свою жизнь. Тогда я не представлял, что сражаться мне оставалось только три недели, а вернувшись домой стойко решил с этим завязать, посвятив жизнь иному, – человеческому исцелению. Про отдел инициатив я не вспоминал всё это время, отдельных ребят – да. За эти короткие недели мы успели подружиться. И, встретившись однажды, один из них сказал, что всё бы отдал, лишь бы забыть пережитое. Я видел толпы таких парней – у всех одни и те же проблемы, одни и те же сны, одни и те же лекарства, одни и те же мысли, и выход тогда был только один. Я хотел найти другой, наконец понял, чего желал всё это время, даже забыл о том, что самого меня терзало, что мерещилось мне в видениях, какие мысли меня одолевали. Нужно ещё понимать, что упадок в деревне царил жуткий. Подавленное население, обнищавшее в момент, погибший Райкаге, беспорядки и смута. Четвёртый начал наводить порядки, и я было подумал, что планам моим никогда не воплотиться в жизнь, такая строгая тень нависла над деревней. Прошло несколько месяцев, всё начинало обретать стабильность, по ощущениям, мы должны были жить гораздо хуже, но я оглядывался вокруг и не находил никакой разницы с довоенным временем. – Извините, – перебивает Сакура, – мне, кажется, вы… немного… – Увлёкся? Простите, я могу. – Доктор улыбается и не нравится Сакуре ещё больше. – Вам интересно, как работает техника? – Если это затянется так же, как… – Нет-нет, – убеждает доктор, – займу у вас буквально одно предложение. Так как я не носитель техники и не член клана Яманака, использовать полноценно её я не могу, а чип помогает воздействовать на нужные участки мозга и программировать нужные воспоминания, которые мы помещаем в мозг. Где-то чистим, где-то добавляем. Я говорил про контакты нашего первого испытуемого. Вот визитка. – Он достаёт из ящика стола глянцевую карточку, кладёт её перед ними – имя и адрес, ничего такого. – Он обо всём знает, некоторые из пациентов иногда с ним общаются. Вы можете сказать на ресепшн, вам согласуют встречу. Но, Хатаке-сан, правильно я понимаю, что у вас никаких сомнений нет, и мы можем начинать подготовку? – Знаете, – перебивает Сакура, не отрывая взгляда от иероглифов на карточке, – встреча – лишнее. Ответите на один вопрос? – Разумеется. – Если вы можете внедрить любые воспоминания, почему бы вам не внедрить нам воспоминания, где мы с Хатаке-саном вместе в спокойных и гармоничных отношениях? Доктор выглядит озадаченным лишь первую секунду, потом кивает, меняет вид, будто вспоминает – да, этот вопрос тоже был в его сценарии, он тоже может на него ответить. – Чувства запрограммировать невозможно, Харуно-сан. Это сложная процедура, мы несколько лет бились с формулой, как бы просто стереть одно обычное воспоминание. Чувства – более комплексные, сложные элементы. Думаю, этому научатся только мои последователи, сам я, боюсь, ограничусь только стиранием воспоминаний. – Доктор договорил, сложил руки на столе и невесомо пожал плечами. *** Когда они заканчивают и выходят из клиники на улицу, Какаши, окинув взглядом пешеходов, ведёт головой, не зная, чем сейчас заняться. Занятие было – хотелось есть. Он ещё странно на неё поглядывает, всё боится спросить, уверена ли она в своём решении, точно ли она этого хочет, – он ведь её не заставляет, она может отказаться, но у него выбора попросту нет. Они ещё не заканчивают с обедом, но он, видно, наедается, и откладывает суповую ложку, садится на стуле ровно, смотрит, как она выводит круги по бульону. Решается, но немного косноязычно: – Как он тебе? – спрашивает, наклоняя голову, чтобы получше рассмотреть её реакцию. – Как сумасшедший учёный из книжек, – отвечает она. – Есть великая цель, средства не важны, можно пустить в расход всё, что в голову взбредёт, только потом вспомнив на одну секунду о человечности, но ровным счётом ничего по этому поводу не почувствовать. Очень карикатурно. Какаши задумывается, выглядит странно и нелепо. Поджимает губы и ведёт бровью, на неё не смотря. – Он тебе нравится? – спрашивает Сакура. – Я вижу, о чём ты говоришь, – отвечает Какаши. – Но хочу не замечать. Хочется переложить на кого-то ответственность, понимаешь? За то, что происходит внутри. – Он крутит пальцем возле виска. – Чтобы это была проблема кого-то другого, не моя. Чтобы кто-то сам с ней разобрался. Но мозг отключить не выходит – вижу то, что ты говоришь, и волнуюсь, куда я тебя привёл. – Всё нормально, – убеждает она. – Думаю, ему можно доверять. Он нам всё рассказал, всё, что мы хотели услышать. Он готов дать даже больше информации, чем мы себе представляем. И про деревню… стал бы о ней так отзываться тот, кто ей служит? Он же отошёл от дел, больше не шиноби, почти гражданский врач. – Честно говоря, – слабо улыбается Какаши, – шиноби из него был паршивый. Про войну… что он там рассказывал... Я тогда был ребёнком… В плен попал весь его взвод. У них были беспорядки, какая-то неразбериха, караул не могли выставить, так и попались. – Это вы взяли их в плен? – Нет, шиноби Камня. – Какаши вдруг себя обрывает, смотрит ровно в стол, долго и безмолвно, о чём-то думает, хмуреет с каждой секундой. Лицо его обмирает, становится непроницательным, замирает. Он поднимает на неё глаза, моргает, сбрасывает с себя внезапный морок, спрашивает: – Чем займёмся? Она узнает его взгляд – вот от такого она отказаться и не может. Всё ему готова отдать и всё ради него готова сделать. И себя бы и его забыла, лишь бы видеть его всегда: глубокий, безграничный, готовый её сожрать. – Я бы вернулась в гостиницу, – говорит она тихо – шелестит голосом, – легла на футон и на тебя смотрела, пока не стемнеет. – А когда стемнеет? – Включила бы свет. Она смотрит на него, пока не темнеет. Он смотрит в ответ. Иногда Сакура засыпает, прикрывает ненадолго веки и проваливается в дрёму, Какаши уплывает за ней. Она просыпается, он – за ней следом. Она бы только на него и смотрела, не отрывая зрачков, во все глаза смотрела, впитывала, отпечатывала его образ, пока он не въестся в подкорку, станет условностью её организма – станет ей самой. И ещё иногда – совсем редко – ей хочется говорить. Они ведь и не разговаривали никогда толком. Она вспоминает, как они хотели быть друзьями. Обсуждали еду, ели онигири, посмотрели фильм и на большее их не хватило. Вечер тогда закончился неблагополучно, его членом в её заднице, но ведь настоящими друзьями они быть никогда не пытались. Что бы он мог ей сказать? Какие темы поднять? Что бы они могли обсуждать круглыми сутками? Какое общее хобби могли найти? Могли бы когда-нибудь стать нормальной парочкой? Ходить на свидания, готовить ужины, проводить уборку? Могли ли они быть настоящей парой и, например, поклеить обои? Как бы Какаши клеил обои? – Ты умеешь клеить обои? – спрашивает она, подложив ладонь под щёку. – Тебе в квартире нужно помочь с ремонтом? – Уже поздно обсуждать, не находишь? Ты ведь не вспомнишь. – Это можно записать в мою легенду. Хороший повод нам присмотреться друг к другу, как думаешь? Помочь тебе с ремонтом… Романтично же. Лапша быстрого приготовления, сублимированный кофе, пластиковый чайник, запах строительной пыли… – …Справлять нужду в ведёрко. Он фыркает, качает головой. – Это уж ты переборщила. – Почему? – Не дом же тебе с голого фундамента строить. Даже если вдруг тебе приспичит поменять унитаз, это займёт не так много времени. – Ты бы помог мне поменять унитаз? – Я не сантехник, – говорит он. – И я очень жалею, что не смогу тебе с этим помочь. Но, к сожалению, это никак в легенду не впишешь, будет выглядеть нелепо. – С обоями, значит, не будет? – Нет, вполне нормальная просьба. Обещаю. – Пообещай другое, – перебивает она. – Что? – Люби меня вечно. Какаши смотрит на неё, и у Сакуры пропускает дыхание – она просто забывает, как правильно дышать. Он смотрит на неё глубоко, бездонно, жадно. Она не может от него отказаться, она ради него всё готова отдать и всё ради него сделать. *** – Такая история, – договаривает она. – Дальше вы знаете, в общих или не в общих чертах, не имеет значения. Я вам всё рассказала. Больше видеть я вас не хочу. Цветы и моти можете оставить, – говорит она, – я их съем, но больше вам лучше не приходить. Вы и сами должны это понимать. Какаши ничего не отвечает, опускает голову и смотрит в пол. Ещё бы. Если после всего сказанного у него останутся силы на неё смотреть… что ж, ему памятник необходимо поставить, выбить ещё одно лицо на скале, увековечить в памяти человечества. Сама бы Сакура, конечно, на него посмотрела. Она ещё не знает, что чувствует по-настоящему, притворяется ли от собственной концентрированной злобы, или стоит ему сделать хоть что-нибудь, хоть один в шаг в её сторону, вся её мраморная броня потрескается и посыпется. Но пока на плаву её держит одно лишь злорадство – что он не смог так всё оставить и к ней пришёл – ей очень хочется взглянуть на него хоть разочек. Увидеть, как её слова у него в душе отпечатались, как он представил боль, что она в себе несёт, что в ней живёт, и её ощутил. То ему боли недостаточно, одёргивает она себя, но сдержаться не может. Какаши ничего не говорит, продолжает молчать. Кое-как поднимается на ноги, шатко, приспускаясь обратно, держится за койку, делает шаг-два в сторону, собирается на выход. Если он ей сейчас что-то скажет, придётся снести все остальные лица на скале. Оставить одно-единственное. Он доходит до выхода, цепляется за ручку, на последнем шаге останавливается, оборачивается и медленно поднимает на неё глаза. Он ничего не говорит, он не может ей что-то сейчас сказать. И лучше бы не говорил никогда. Какаши смотрит на неё. В глазах его застывает стойкое непонимание, как он вообще мог это сделать? Как он мог с ними такое сотворить? С собой? Только с ней? Как можно исправить это сейчас, чтобы она не испытывала эту боль, а он – бесконечное чувство вины? Он ничего не говорит – оставляет всё на следующий раз. Он уходит, и Сакура, почти убеждённая в том, что ему хватит услышанного, чтобы больше никогда не показываться ей на глаза, остаётся со смутным, неуверенным чувством, что в самом деле – нет – не достаточно. И он ещё обязательно вернётся. *** Она говорит, что её единственное условие перед собственной процедурой, – убедиться, что он жив и он в порядке. Её оставляют сидеть в коридоре перед помещением. Операционной назвать это нельзя, странная комната – процедурная, скорее. И в этой процедурной в один момент погасает свет. Сакура не знает, сколько времени прошло, даже засечь не успела, по смешанным, суматошным ощущениям – не более двадцати минут. Что за это время вообще могли сделать? Но Господин-чудо-доктор выходит из соседней двери и говорит, что всё готово, она может посмотреть. Оказывается, что всё это время шторка на прямоугольном окне из коридора была приоткрыта, и она могла наблюдать за всем ходом процедуры. Что он ей сказал, прежде чем уйти? Что они делали, проснувшись утром? Она не успела запомнить. Казалось, ещё совсем недавно она смотрела на него и не могла наглядеться, впитывала, впаивала его образ, черты лица, просила пообещать, что будет любить её вечно. Какаши пообещал. И теперь? – Думает, – говорит Тэцуя, – что приехал на морскую рыбалку и зашёл на массаж. – Не похожа ваша клиника на массажный салон. – Медицинский массаж, в отеле подсказали, – отвечает Тэцуя. – Видите, живой и здоровый. Ничего страшного. Какаши что-то отвечает медсестре – слов не разобрать, но по шуму понятно – она что-то у него спросила. – А его… голова… Она больше не вернётся? Тэцуя поднимает брови, уклончиво ведёт шеей. – Если вы не задумаете вновь проспать целый год и увидеть там один сон на двоих – нет. Теперь Хатаке-сан будет отдавать себе отчёт в своих чувствах, сможет их отследить и понять. У него будет для него основание. – Слушайте, доктор, – говорит Сакура, отрываясь от окна, – а то, что мы видели, возможно? То есть, мы в действительности видели один сон? Сможем ли мы когда-нибудь узнать, что там произошло? – Боюсь, если вы сейчас всё забудете, мы никогда не узнаем. И, боюсь, этого не могло произойти. Работа мозга – удивительная вещь, она меня всегда поражала. Но сколько я её изучаю, сколько погружаюсь в чужие исследования и провожу свои, ни одной подобной истории мы не знали. – А мы могли бы… узнать? Есть у вас методики? – Нет. Таких нет, к сожалению. Для ответа на этот вопрос вам следовало обратиться в отдел дознания, – шутит Тэцуя, – к их специалистам. Вы как, кстати, не передумали? Сакура отходит от окна, качает головой. – Нет. Только в туалет схожу, – говорит она. – Отлично. Вперёд по коридору и направо. У нас с вами четырнадцатая процедурная, она чуть дальше, за поворотом. Буду ждать вас там. Сакура его благодарит, отходит, скрывается в проёме. Пока сидит в кабинке, ещё не знает, что именно она делает, на что соглашается. Конечно, она знала обо всём заранее. В целом, ничего сложного, зайти, раздеться догола, прямо как Какаши, натянуть одноразовые спанбондовые трусы, лечь на койку и меньше, чем через час, думать, что никакого Хатаке Какаши в жизни её не было. Хотя был, конечно, почти всегда был, как сенсей, как наставник, паршивый, разумеется, наставник, и никаких чувств, кроме уважительно-приятельских, они друг к другу не испытывают. Она выходит из кабинки, включает воду, набирает мыла в ладонь, смотрит в зеркало. Что же она, всё-таки, делает? Она закручивает вентиль, приглаживает волосы мокрыми ладонями, выходит из коридора и поворачивает налево. Без куртки тяжко придётся, но сумка ещё с ней, не успела расстаться. Идти в гардероб и забирать вещи рискованно, может передумать. Сакура выбегает на улицу, сразу сворачивает с дороги и быстрым шагом идёт от клиники всё дальше и дальше. Она уже передумала. Она уже всё сделала. С моря дует холодный, колкий ветер. Волны режут безразлично скалы, монстра из глубин.