часть 18. тишина

Сакура прикладывает ладонь к уху, накрывает плотно ушную раковину. Правое отчего-то заложило, палец бы сунуть. Она оглядывается – людей много. Сглатывает, щёлкает в ушах. Там ещё иногда звенит, она понятия не имеет, когда оно появилось, просто вдруг возникло из ниоткуда. Она пыталась это с чем-то связать, что-то выдумать, чем-то оправдать – в остальном же чувствует себя нормально, откуда этот звон? Хотя Сакура врёт, конечно, но говорить об этом ничего не хочет. Куноичи всё-таки. И терпит, зажимая уши, сглатывая без конца, без конца пытаясь унять давящее в груди сердце. А это ещё хуже – оправдать это невозможно. Оно всегда ноет и стонет, когда она увидит его. Сердце всегда знает, когда он покажется. Сегодня сердце ноет весь день. С самого утра, стоило ей подняться с постели, открыть окно, засмотреться, как по улице ветер гоняет сорванные лепестки сакуры, посмотреть на видневшуюся вдалеке скалу Хокаге. Сердце пропустило один удар и заныло, бесконечно заныло. В груди жгло, пекло в диафрагме, как от изжоги. Когда стонущее предчувствие ошибалось, и никакого Какаши она не видела, даже не чувствовала его присутствия, Сакура всё списывала на изжогу, и стоило ей не страдать целый день, а выпить антациды и успокоиться. А сегодня – точно увидит. Знала с самого утра и с самого начала месяца. Сегодня его инициация. Народу нагнали толпами, выставили палатки с едой, в госпитале отпустили раньше под недовольные шепотки коллег. С какой бы стати ей такие поблажки? Сакура и сама была такого мнения, но отказаться не смогла, ей всё было любопытно, как она пройдёт. Он выйдет к толпе, закутанный в плащ, Цунаде церемониально нахлобучит ему на голову эту нелепую шляпу, – а дальше что? Позовут ли их отпраздновать отдельно? Будет ли он только со своими приятелями-старыми-собутыльниками? Найдётся ли там место для его команды? Саске ещё сидит в тюрьме, Наруто не пойдёт принципиально, только возьмёт несколько жирных якитори или такояки, Саю плевать, Ямато уже наверняка знает, где пройдёт попойка. На попойку у Сакуры никаких надежд нет. Даже если место для неё там найдётся, даже если она не будет чувствовать себя инородным элементом, никаких пьяных шуточек, нетрезвых флиртующих разговоров и его тяжёлого взгляда ей не светит. Он больше так на неё не смотрит. Она и надеяться не смела, но шанс проверить выпал раньше, чем она могла представить – на её день рождения, через несколько недель после возвращения из страны Молнии. Вернулась она очень быстро, сидеть без дела на корабле не могла, пошла пешком, и бежала, прыгая по деревьям, до онемевших конечностей, в гостиницах от усталости спала, как убитая, а днём бежала, мчалась без оглядки. И только на подходе к Конохе её дёрнуло, заставило остановиться осознание – всё. И больше ничего не будет – ни как раньше, ни как прежде, никак. В резиденции ей вручили конверт с оплатой от заказчика. Оплата по верхней границе, целая пачка денег. Вручала Цунаде, и слёзы Сакура сдержала, не донесла до квартиры буквально один поворот, разрыдалась посреди улицы и, сцепив зубы, перебежками добралась до своей двери. Из квартиры она не выходила несколько дней, никому не показывалась. Никто даже не знал, что она вернулась. Конверт забросила в глубину коридора, и не выходила из комнаты весь день, пока не стемнело, чтобы на этот конверт не наткнуться. В темноте, наощупь, нашла его и сунула на дно ящика в столе, ни одного рё из него не потратила. Когда вернулся Какаши, она не знала. Как он вернулся, как он себя чувствовал, где был и что кому рассказывал – она и понятия не имеет. Она всё успокаивала себя, что происходит такое повсеместно, где угодно и как подряд: люди расходятся, расстаются, иногда умирают. Никакой трагедии, только немного грустно. Просто подожди, и пройдёт. Боль рассосётся, растворится, станет частью истории – ещё одной истории, очередным этапом. Сакура ждала неделю, ждала вторую, ждала по-новой, когда его увидела. Она не надеялась, что он придёт, она и не звала его никуда, да и собираться не хотела. Ей было интересно, заметит ли Ино, что с ней что-то произошло, что-то происходит, ей было интересно, когда Ино заметит. Ино заметила, но списала на что-то другое, никак не могла связать с Какаши. Ино уговорила её собраться с ребятами, забронировать стол в якинику, отпраздновать день рождения по-человечески. Сакура ничего праздновать не хотела, да и видеть никого не хотела, старалась ждать, привыкала ждать, но согласилась, вдруг уколовшись мыслью: а вдруг его увидит? И сердце заныло, застонало, запухло в груди, и пухло, пока он не пришёл вместе с Цунаде. Они пришли, когда они выпили уже две или три бутылки саке, пожарили несколько порций мяса на гриле. У Сакуры впервые начало получаться забываться, она даже позволила себе подумать, что глубоко ошиблась, когда стала не подпускать к себе никого из друзей, что и от мира закрываться – тоже было ошибкой. А потом он пришёл, и она, ненароком, себе не отдавая отчёта, получая от него поздравительный конверт и подарочный пакет, не сдержалась, вбилась в его объятия. Какаши опешил, неловко похлопал её по спине. Сакура сделала вид, что так и должно быть, пригласила их за стол. Какаши сказал, что останется только на несколько стопок, именинницы ради; Цунаде в это время успела бы опустошить бутылку. Сакура смотрела на него украдкой, но хватило одного взгляда, чтобы понять, – всё. Глаза у него были пустые, ничего не выражающие, безразличные ко всему, немного усталые, тёплые по-прежнему. Как у Какаши-сенсея. Полупрозрачно смотрящие сквозь неё. Она увидела его и начала учиться ждать заново. Через несколько дней – ещё раз – он пришёл в госпиталь, о чём-то говорил с Цунаде. В начале следующей недели – опять – её вызвали в резиденцию, и они столкнулись в коридоре. Потом, всего лишь на следующий день, снова – в магазине. На улице, в переулках, в барах, на рынке: мимолётное «привет», улыбка глазами. Везде и постоянно. И каждый раз ныло сердце, распирало грудь. Она долго шла до дома, долго искала его в прохожих, хотела увидеть хотя бы мельком, заметить его силуэт, задерживалась на повороте к его дому, на другом повороте – к другому дому. Иногда звала Ино в пятницу выпить в бары, где они занимались раньше сексом в туалетных кабинках, надеясь там его встретить. Везде искала, где-то находила, нигде не могла найти: мимолётное «привет», мимолётная улыбка в глазах – безразличные скалы монстра из глубин. А потом ей приснился сон. Во сне она видела свой сон: корабль, мерно плывущий по холодным волнам, каюта, тёплый, глухой свет. Она видела себя со стороны. Его – видела тоже. Он поднял её на ноги, сказал, что хочет на неё посмотреть. Хочу на тебя посмотреть, говорил он, перебирая слова, как клавиши аппарата. Она встала послушно, нескладная, худая и угловатая, в шортах и кофте, слабо очерчивающей грудь. Он снял с неё кофту, гладил её тело. Во сне она ощущала на себе его прикосновения, видела, как он гладит её живот, плечи, грудь, как шершаво лежат его большие ладони. Чувствовала, как дрожит от холода, как по коже бегут мурашки, как хочется закрыться, прикрыться, отвернуться, как бесполезно его молчаливое, ничего не выражающее вожделение – в реальности он забудет её через какую-то неделю, а она запомнит навсегда, как холод и тепло лились по позвоночнику, как нестерпимо дрожали ноги, как хотелось остаться во сне на целую вечность. Она видела этот сон ещё несколько раз. Честно говоря, каждый день. Каждый день засыпала с мыслью, всё гадая, увидит ли она его сегодня. А закрыв глаза, видела. И самое странное – чувствовала. Он также поднимал её на ноги, говоря, что хочет на неё посмотреть, молча раздевал, смотрел и трогал. Сон менялся. Иногда на ней была другая одежда – шорты менялись трусами, кофта – майкой. Иногда на ней вообще ничего не было, она поднималась уже голая. Иногда жёлтый свет так заполнял собой пространство, что каюты уже не было видно. Иногда она так погружалась в себя, что и Какаши не видела. Откровенно, видела она его редко. Приходилось хорошенько вглядеться, чтобы его рассмотреть. Она только чувствовала на себе его руки, слышала слова: хочу на тебя посмотреть. Знала, что он смотрит. К его инициации сон трансформировался окончательно. Не осталось корабля и каюты, свет стал холодным и зелёным, зашторенный плотными занавесками. Сначала это был хороший сон. Они жили в городе, огороженном стенами. Когда она увидела эти стены, подумала, как в Конохе. Город оказался не Конохой, дома все были одинаковые, как на подбор, как будто остальные чертежи находились под строгим запретом, улицы-близнецы, даже деревья на лужайках росли в тех же самых местах. Жизнь их походила на телевизонную утопию, одинаковые дома, одна и та же жизнь с соседями, где все друг друга знают. По прошествии времени, когда ото сна ничего не осталось, Сакура не смогла вспомнить ни одного соседа, хотя точно знала, что она их видела, говорила с ними, где-то встречалась, что-то обсуждала. Жили они обычно. Сакура стригла собак, Какаши работал за компьютером. С первого сна жизнь эта была похожа на сказку: хороший дом, пусть такой же, как у всех, ровная лужайка, оладьи на завтрак, свежевыжатый сок, светлая пустая комната на солнечной стороне, планы на пополнение, вечера в гостиной. Какаши всегда вставал раньше, готовил завтрак, просыпаться в реальной жизни Сакуре от этого стало невыносимее. На кухне её никто не ждал, из раза в раз пихала она в себя только сухие бутерброды, пила сублимированный кофе и с постоянной тошнотой шла в госпиталь. Во сне она шла стричь собак, всегда по чищенным дорожкам, никогда не опаздывая и не торопясь. С каждым сном отличать его становилось труднее, понимание, что это всего лишь сон, растворялось. Она осознавала, что спит, когда приглядывалась внимательнее, находила странности: завтрак Какаши всегда готовил один и тот же – оладьи и сок, погода всегда стояла одинаковая – солнечная и ясная, собак она никогда не видела, рабочий день не помнила, и что ей говорил Какаши, тоже не знала. Она никак не могла разобрать, запомнить его слова, знала, что он ей что-то говорит (изо дня в день наверняка одно и то же), но что именно – не имела и понятия. Она даже не знала, чем он занимается на самом деле за этим своим компьютером. Но пока неведение её было терпимым, достаточно – в самом деле достаточно – видеть его на кухне, как он сидит за столом, как смотрит на неё, когда она уходит на работу, улыбаясь ей на прощание, как встречает вечером, готовя ужин. Какой именно ужин, Сакура понять так и не сумела, ни вкуса, ни запаха, ни даже названия у еды не было – мыльное пятно на тарелке. Зато Какаши – прямо напротив, всегда что-то ей говорящий. И иногда достаточно, очень редко, через это сонное марево она чувствовала его касания, жёлтый свет давней, далёкой каюты, и мерное покачивания корабля на волнах. *** – Ты с ним больше не общаешься? – спрашивает Наруто, близко к ней наклонившись. Прямо в ухо, в котором всё ещё что-то звенит. Сакура не разобрала, что он сказал, – всё поняла по тону. – Нет, – отвечает она. Звон усиливается – толпа громко аплодирует. На крыше башни виднеются едва различимые силуэты. Ей даже кажется, что звон превращается в стон, какой-то утробный, протяжный гул. Она косится на Наруто, по виду того никак не скажешь, что откуда-то идёт этот странный звук. – Ты говорила тогда, – продолжает Наруто, – но решил спросить, вдруг вы… У вас ничего не вышло? – Я думала, ты был против, чтобы мы встречались. – Я… – заминается Наруто, – да, но… Слушай, ты не хочешь отсюда уйти? Ничего ведь интересного. – Нам нужно досмотреть до момента, как он выйдет. Спрашивать потом будет, почему не пришли. – Странный он, да? Он так со мной общается, как будто ничего не произошло. Я об этом, кстати, и хотел поговорить. – Да, как тут закончим, – обещает Сакура. Как его, оказывается, легко обмануть. Она всегда думала, что Наруто просто так не обманешь – сразу чувствует, всё ощущает, а сейчас что? В самом деле, если бы потом Какаши к ней подошёл и спросил, почему их не было на его инициации, она была бы только рада. Рада ещё одному бестолковому «привет», мимолётному разговору – только бы ещё один раз почувствовать, как ноет сердце в груди, как бесцветно он смотрит сквозь неё и слышать, как он говорит, по-настоящему говорит. Она ведь и сейчас встала в стороне, под козырьком бакалейной лавки, так, чтобы заметно не было, если не выглядывать их специально в толпе. Сердце замирает, начинает ныть нещаднее. Сакура видит фигуру в белом плаще, кажется, полностью белую: белая одежда, волосы, широкая шляпа на голове. Не чёрная маска, никогда бы не поняла, что это Какаши. По его лицу она скучает сильнее всего. Что, интересно, сейчас должно произойти, чтобы он перед ней его обнажил? Сакура одёргивает себя, начинает учиться ждать заново. Уже, пожалуй, в пятидесятый раз. Сердце пухло стучит под рёбрами, он начинает говорить что-то в микрофон. Она прикрывает глаза, слушает его голос, слов не разбирает – слова ей не нужны. Только его тон, голос, спокойный и уверенный. Сакура совсем теряется, даже забывает поаплодировать, когда речь заканчивается, из-под ладоней Наруто вырываются внезапные, жалкие хлопки. – Я понимаю, – говорит ей Наруто позже, – что вы уже не общаетесь, но может ты знаешь, когда он освободит Саске? Свободный стол они еле нашли, во всей Конохе какой-то ажиотаж на общепит, в других местах с Наруто ей находиться не хотелось, она стойко заявила, что есть хочет чрезвычайно сильно. Пришлось садиться у прохода и разговаривать очень тихо. – Понятия не имею, – отвечает она, с хлюпом втягивая лапшу. – Да и ведь он говорил, что решение принимает не он, а старейшины. – Разве говорил? Не помню такого. – Может, я сама спрашивала. – Она пожимает плечами. – Я думаю, где-нибудь летом. Он только занял пост, дай ещё немного времени. – Просто… Он так странно себя ведёт… Ты ничего похожего не заметила? Как вы вообще сейчас разговариваете? Я видел его как-то на улице, сидел… ерундой занимался, не важно. – Ты или Какаши? Ерундой занимался? – Я, – отвечает Наруто. – Он мимо проходил. В общем, он у меня спросил, гуляю ли я, и где ты находишься. Я ответил, что я гуляю. Он спросил, почему я тебя не позвал. Я спросил, какое ему дело. А он спросил, не поругались ли мы с тобой. Это он у меня-то спрашивает! Не поругался ли я с тобой! Мне ему так вмазать захотелось, что я… А потом он у меня спросил, всё ли у меня нормально. У меня спрашивает, понимаешь? Я послал его к чёрту, и он ушёл, да и вид такой сделал, будто его эти слова задели. – Наруто переводит дух, глубоко дышит, до глубины души уязвлённый. У него даже лицо краснеет, щёки наливаются от возмущения. – На следующий день меня вызывала бабуля, – продолжает он, – я всё хотел тебя найти, сказать тебе о нашей встрече, но не успел, она меня на миссию отправила. В резиденции я опять с ним столкнулся. – И что сказал? – Ничего. Мимо прошёл, хотел проигнорировать. Но он меня окликнул, подозвал к себе, как какого-то мальчонку, глаза у него серьёзные были такие, я подумал, что он меня сейчас отчитывать начнёт, а он заладил своё: «у тебя всё нормально?» Явно ведь хуже не будет, думает Сакура. И тянет Наруто мизинец. – Пообещай мне, что никому не расскажешь. Наруто недоумённо смотрит на протянутый палец, хмурится от её серьёзного вида. – Правда, Наруто. Даже не потому, что это забавная сплетня. Не потому, что я в тебе не уверена, и держать ты секреты не умеешь. И даже не потому, что это касается Какаши, которого ты терпеть не можешь. В первую очередь это касается меня. И если кто-то об этом узнает, больно будет мне. Больше чем уверена, что Какаши ты этим даже не насолишь, а вот мне… Сакура не успевает договорить – Наруто обхватывает её мизинец быстрее, толкается к большому пальцу. – Обещаю. Сакура кивает, смотрит на полупустую тарелку лапши, аппетит пропадает. Она заправляет волосы за уши, оглядывается по сторонам, и согнувшись над столом, начинает всё рассказывать. Вообще всё. Как проснулись, как начали спать друг с другом, что произошло с Какаши потом, что произошло с ней. Одно Сакура не рассказывает – ещё не знает, куда это приведёт – не рассказывает о своих снах. Чтобы понять Какаши сейчас, информация эта Наруто ни к чему. – Не знаю, как там запрограммирована его память, может, он и помнит, что у вас был конфликт, но точно не знает, из-за чего тот случился на самом деле. И навряд ли сможет связать его с чем-то непоправимым. Потому что ничего непоправимого тогда не произошло – меня не случилось, – договаривает она. Наруто, глубоко ошеломлённый, смотрит в никуда, ни одного слова связать не может. – В общем, мне без разницы, что ты планируешь с ним делать, но лучше будь к нему снисходительнее, чтобы не пришлось объяснять, откуда в тебе к нему столько ненависти. В первую очередь это навредит мне. – А ты… – выдавливает Наруто. – Ты… как? – Нормально, – врёт Сакура. – Привыкаю. На улице им встречается капитан Ямато, говорит место попойки. Говорит, что на церемонии их не видел. Говорит, что нужно прийти и поздравить. – Знаем, придём, – чеканит Наруто, и, когда капитан уходит, на ухо ей добавляет: – Было бы с чем поздравлять. В том смысле, – добавляет он, – что Какаши эта должность вряд ли нужна. – Ты сам-то как, не передумал? – спрашивает Сакура. – Не знаю, – признаётся Наруто. Если при случайных встречах и мимолётных взглядах Сакура ещё держалась, то видеть его весь вечер становится тяжко. И тяжко от сердца, давящего в груди. А ещё – пусто и одиноко. Так пусто и одиноко ей не было ни разу за последние два месяца. Она всё забирается вглубь, в углы бара, и там, в одиночестве, представляет, как было бы, помни он её. Точно, Какаши от неё взгляда бы не отрывал. Говорил с кем-то для формальности, но сердцем всегда был рядом с ней. И за столом сидел рядом, так, чтобы лучше её видеть. И ушли бы они отсюда вместе, сбежали незаметно. И он бы не отпускал её от себя весь вечер, всю ночь. И в руках его было жарко, что дыхание перехватывало, не хватало воздуха, и так там было хорошо, что она бы на атомы распалась, а к утру собралась по частям. За вечер он ей сказал только пару безликих фраз. Даже не ей персонально, а им с Наруто вместе. «Спасибо вам, ребята, вот там располагайтесь». Усадили их вместе с Шикамару, и – странно как – тот сразу понял, что с ней что-то не так. Это ей потом рассказывал Наруто, тот спросил у него, всё ли нормально у Сакуры – странно выглядит. – А ты его… ну… любила? – спрашивает Наруто на улице. Чёрт знает, зачем они вышли. Курилка стояла в стороне, Сакура знала, что Какаши там. Наверняка в кругу тех, перед кем он может стянуть маску до рта и дышать сигаретным дымом. Бросил, интересно? С Наруто они туда не пошли. – Тогда – нет, – отвечает она бесцветно, – а сейчас… Сейчас – да. Странно, правда? – Начала ценить, когда потеряла? – Пьяно улыбается Наруто. Ей давно не хочется давать ему подзатыльников, а теперь вот руки чешутся нещадно. – Когда поняла, что потеряю, – говорит она ровно. Продолжает через паузу: – В январе я хотела его бросить. Раньше даже – в декабре. Чувствовала, что ни к чему не придём, что пора заканчивать, а когда до дела дошло, когда действительно пришлось расстаться, вышло всё наоборот. Она вдруг замечает то, что замечать вовсе не хочется: Наруто на неё странно смотрит. В глазах у него влажно, хмельно блестит, от тела чувствуется жар, и воздух между ними стойко сгущается. Она пытается отмахнуть от себя это ощущение, сморгнуть, отвернуться, но стоит посмотреть в сторону Наруто, всё возвращается вновь. Как будто… Как будто сегодня ночью она может уйти домой не одна. Наруто странно смотрит, тянет своё пиво, разговаривает с Шикамару, ещё с кем-то, ни на шаг от неё не отходит. Она как-то ловит взгляд Какаши. Случайный, понимает Сакура, такой же безразличный. Ей бы хотелось иначе: тяжёлый, тёмный, весом на неё давящий, ревнующий. Если она вдруг пустится во все тяжкие и уйдёт отсюда не одна, он даже не заметит. И что бы с ним случилось, помни он её. Сакура выглядывает Какаши в толпе ещё раз. Наруто рядом двигает коленом, сталкивается с её бедром и, прервавшись в своей болтовне на пару секунд, обратно его не уводит, оставляет плотно прижатым к её ноге. Сакуру обдаёт жаром. Какаши в противоположной стороне бара чувствует на себе её взгляд, теряется сначала, пытаясь понять, откуда тот идёт, но, находя, смотрит внимательно только несколько мгновений, после – как всегда. *** Убегая из Академии от страшного монстра, она попадает в их спальню. Убегать вышло тяжело: ноги не слушались, пожелтели, выросли в два раза, стали длиннее тела. На таких ногах она постоянно билась головой о потолок Академии, задевала потолочные лампы, и, забрав один поворот, не поняла, отчего и зачем бежит, и вывалилась прямиком в их спальню. Какаши уже проснулся и гремел на кухне тарелками. Оладьи и сок, со стоном подумала Сакура. Из-за монстра липкий страх ещё сковывал позвоночник, но, разглядев люстру наверху, она понимает, что это всего лишь сон, – никакого монстра нет, она в их спальне, ноги её в порядке, нужного цвета и нужной длины, а на кухне Какаши гремит посудой и делает оладьи и режет апельсины пополам, чтобы выдавить сок. К её приходу на кухне уже чистота. Она улыбается – Какаши всегда педантично следит за чистотой. Он ставит перед ней тарелку, сироп и стакан сока. Очень вкусно, говорит она ему. Какаши кивает, улыбаясь. Она собирается на работу, одевается, оставляет прощальный поцелуй на его щеке, замирает на пороге, думая, что уходить из дома совсем не хочет, – какой смысл, если вся её работа и заключается только в том, чтобы стричь собак. Лучше остаться здесь, с ним, в их доме, проводить время вместе, даже просто друг на друга смотреть, пока не стемнеет, а когда стемнеет, включить свет. Сакура выходит на лужайку, здоровается с соседкой, ещё с одной. Они в одинаковых платьях и с одинаковыми причёсками. Сакуру это не смущает – она одна в их городе с розовыми волосами. Это не удивительно: когда твой город огорожен высокими стенами, сложно носить разную одежду и разные причёски. – Хуже того, – говорит ей администратор их собачьей парикмахерской, – когда весь город – сознание одного человека, может найтись много несостыковок. Сакура не помнит, почему она ей это сказала. Кажется, Сакура просто с ней поздоровалась, когда зашла, но теперь настроение испортилось. Она садится в своём кабинете, проверяет ежедневник, страницы в том всегда пустые, чистые. Сакура закрывает его, откладывает в ящик стола (тоже пустой, в нём только ежедневник и скрепки), опускается на спинку кресла и переводит взгляд в стену. В их городе нет собак, Сакура знает. Нет ни собак, ни кошек, ни птиц. Если сильно сконцентрироваться и захотеть, рядом может пролететь какая-нибудь мошка, но с ними тоже всё выходит кувырком – их получается то слишком много, то выходят они несуразными, и окружающие люди начинают сходить с ума: летают на воробьях, плавают на утках, у жуков вырастают оленьи рога, караси разговаривают, на главной улице города специально строят суд, чтобы вести процессы над свиньями и сажать их в тюрьму, а если сильно не повезёт – и синица может свить гнездо прямо на твоей голове. Так что из города собак давно изгнали, а вместе с ними и всех остальных. – Зачем же мы тогда здесь сидим? – как-то спросила она у администратора. – Каждому нужна работа, – спокойно ответила администратор, – и у каждого своё предназначение. Если город решил, что твоё предназначение – стричь собак, значит, так тому и быть. Она знала город лучше Сакуры. С Какаши они только недавно здесь появились. Иногда отсюда хотелось уехать: приедались одинаковые люди, их одинаковые одежды и причёски, надоедала несуществующая работа, улицы-близнецы и высокие стены. – Каждый сам решает, – говорила ей администратор, – уезжать ему из города или остаться, только за стены нам выходить запрещено. – Почему? – Хмурилась Сакура. – Если каждый сам решает, уезжать ему или оставаться. – Правила такие, – отвечала администратор, – если вступил в город, за стены заходить запрещено. – А что там, за стенами? – Никто не знает. Никто никогда не выходил. Она заканчивает работу по расписанию – в шесть вечера. Начинает темнеть, небо, всегда чистое и прозрачное, рыжеет плавным светом. Она никогда не видела солнца в этих стенах. Но и плохого не видела – здесь нет туч и дождя. Всегда идеальная погода. Без солнца тоже ничего – никогда не вспреешь. Сакура идёт с работы и думает, что лучше: никогда его больше не увидеть или постоянно под ним потеть, жмурить глаза, искать тени летом на солнцепёке. Мысль обрывается – Какаши готовит ужин, машет ей рукой, когда она проходит мимо кухни. Она моет руки в ванной, скидывает сумку в спальне, снимает свитер и приходит на кухню, садится за стол. Смотрит за его движениями. В кастрюле у него варятся спагетти, в сотейнике густеет сливочный соус, мясные фрикадельки он уже пожарил и накрыл сковороду крышкой. Пахнет вкусно, травами и специями. – Ты никогда не думал, что за этими стенами? – спрашивает она у него. Какаши, повернувшись спиной, одной рукой мешает соус, другой пытается достать из нижнего ящика дуршлаг. Вроде бы, лес, отвечает он ей. – Тебе кто-то сказал? Да, рассказывали, говорит он. – Думаешь, на стенах есть стража? Вот бы как-нибудь забраться и посмотреть. Мне говорили, что раньше здесь были ворота, теперь их нет – ни входа, ни выхода. Ни входа, ни выхода, повторяет про себя Сакура. Как же мы тогда сюда попали? Потом это всё становится не важно – он ставит перед ней спагетти с фрикадельками, сыпет тёртым сыром. Такое блюдо она видит впервые, не может вспомнить, когда в последний раз ела хотя бы онигири, хотя они с Какаши обожали онигири – всегда готовили вместе, он варил рис и наполнял начинкой, она оборачивала в нори – у Какаши не получалось, они разваливались. После еды она уже ни о чём вспомнить не может: город и город, стены и стены. Ничего не поделаешь – только плечами пожать можно, отсюда всё равно не выбраться. Он ведёт её в спальню, укладывает в постель, долго глядит на её лицо. Сакура тоже взгляда оторвать не может. Соскучилась за день, спрашивает он. – Безумно, – подтверждает Сакура, – ни одной собаки не подстригла, хотела побыстрее к тебе. Хорошо, говорит он, и начинает гладить её по щеке. Он везде её гладит: и по волосам, и по шее, и берёт в обе руки её плечи. Сексом они не занимаются. Точнее, иногда занимаются, но очень редко. Какаши берёт её только в задницу. Он несколько раз предлагал с этим завязать, но Сакура настаивала – лучше такой, чем вообще никакого. Чаще всего он поднимает её с кровати, ставит перед собой и медленно раздевает. Она стоит перед ним полностью обнажённая, в спальне вдруг светлеет, она постепенно заполняется тёплым, жёлтым светом. Плывут стены, пол, потолок – плывёт комната. Хочу на тебя посмотреть, говорит ей Какаши. Сакура тянет к нему руку, касается его пустого лица, и ощущает под пальцами тепло его кожи. Лица у Какаши нет, но Сакуре оно и не нужно, достаточно ощущать его кожу, ощущать его. *** Она просыпается тяжко, в голове пульсирует от похмелья. Телом тянет назад. Пошевелиться Сакура не может, но поддаётся, и так и застывает на месте – позади есть что-то – кто-то. Кто-то очень жаркий и, после душной ночи, мокрый. Дыхание перехватывает, она распахивает глаза, не понимает, где очутилась. Перед ней чей-то растрёпанный затылок, нос пробивает запахом перегара и псины. – Что за?.. Она приподнимается на локте – не ошиблась, точно. Перед ней Киба. Позади раздаётся какой-то шорох, тёплая, тяжёлая рука опускается ей на живот, валится бессознательно. Сакура с опаской поворачивается назад – Наруто – и подскакивает на месте, сбрасывая с себя его руку. Наруто. Киба. Чем она, чёрт возьми, занималась? Откуда взялся Киба? Почему они спят в одной постели? Что вечером произошло? Сакура проводит ладонями по ногам – она в одежде, той же самой, что носила вчера: юбка, майка, кофта, даже носки на месте. Только вот… только лифчика нет. Она щупает грудь через майку, чувствует, как сердце опускается вниз, проваливается из пространства. Что она наделала? И с кем из них? С Наруто? С Кибой? С обоими? С обоими, звенит в пустоте головы. С обоими, повторяет обречённо. Сакура вскакивает с кровати, бежит в туалет, думает, что её сейчас стошнит, но тошноты нет, ничего нет. Она умывает лицо, полоскает рот, осматривает свою шею, задирает майку до обнажённой груди и рассматривает кожу. Нигде и ничего, ни одного следа. Чем они вчера занимались? Сакура помнит: гулкий бар, пьяные люди, неправильный взгляд Наруто, его горячее колено, неправильный взгляд Какаши. Что было дальше? Они допили ещё одну бутылку саке, Сакура помнит. Она сидела с Цунаде около часа. Рядом с Цунаде сидел Какаши. Она смотрела на него украдкой всё это время, но после он поднялся с места, куда-то отошёл и больше не появился. Она искала его за каждым столом, в туалете, курилке, прошла два квартала в каждом направлении и вернулась к бару ни с чем. Наруто спросил, куда она пропала. Она что-то соврала. Откуда взялся Киба? Сакура смотрела, как медленно стекает вода по грязной раковине в забитый слив. Кибы не было, понимает она. Он появился гораздо позже. Уже после того, как они пришли к Наруто. И, наверное, уже после того, как исчез её лифчик. Она возвращается в комнату. Ребята лежат, так и не проснувшись. Сакура хмуро крутит вчерашние события ещё раз, не вспоминает, что они делали здесь с Наруто вдвоём. Он – сама невинность – лежит, держа руку на том месте, где она была зажата. Сакура решает проверить на всякий случай, осторожно обходит постель, приподнимает подушку, нащупывает пропажу и выдыхает. Если сама сунула под подушку, значит, наверняка сама и сняла. Всегда так делала. Выходит она из квартиры Наруто молча и тихо, всё ещё с большим грузом на душе. Лучше бы было без всего этого обойтись, остановить Наруто вовремя, сказать, что им пора расходиться, не просыпаться, зажатой между двумя парнями, когда глубоко влюблена вообще в третьего. И на эти взгляды Наруто не отвечать. Она сталкивается с ним в магазине. Просто вспоминает, что дома нет ничего, что ослабит похмелье, решает взять хотя бы рамен, и встречает его у той же полки. – Привет, – говорит Какаши. – Здравствуйте, – здоровается она. – Хорошо вчера погуляли? Сакура поднимает на него хмурый, тяжёлый взгляд. Какаши выглядит гораздо свежее. – Я вообще ничего не планировала, – бурчит она. – У вас какой? – Что? – Рамен какой взяли? – А. С курицей. Смотрю ещё на острый, но сомневаюсь. – А я сомневаться не буду. – Она берёт пачку с полки, проверяет ценник и планирует развернуться. Какаши останавливает. – Сакура. Наруто не видела? Она поворачивается обратно, смотрит ещё хмурее, чем до этого. – А он вам зачем? – Да вот думаю… Пришла миссия, вроде бы ничего такого, но вдруг… Может, вместе хотите сходить? Она только потом поймёт, что он это наверняка не просто так спросил. Что вчера что-то заметил, что-то там себе надумал и решил. Решил их с Наруто столкнуть, сблизить, дать общую миссию, когда необходимости в этом никакой не было. Пойми это Сакура раньше, она бы не сдержалась, она бы ему вмазала прямо в магазине и всё ему вывалила. Но это доходит до Сакуры, когда она уже возвращается домой. – Не хочу, – бурчит она, – в госпитале дел много, – объясняет. – Ладно, – соглашается Какаши. В руках у него шуршит упаковка лапши. – Зайди тогда в понедельник, дело будет. Понедельник, считает Сакура, стоя на кассе. Сегодня только четверг. – Пока, – говорит она на выходе и поворачивает в сторону. Какаши нагоняет следом, идёт нога в ногу. Сакура его не замечает, бредёт, низко опустив голову, и только когда ему нужно поворачивать, слышит его ответное, насмешливое: – Пока. Сакура останавливается, прибитая к дороге. Смотрит на его удаляющийся силуэт, на ровную спину, чуть ли не подпрыгивающую походку, довольные шаги, чувствует, как опустошённо, разорённо начинает ныть сердце в груди.