Том

Том выходит на веранду своего дома и глубоко вдыхает тот прекрасный запах, который бывает только рано утром рассвете, но тут же задыхается от боли. За горами, окружающими Грин Хиллс, багровые облака неторопливо меняют свой цвет на более теплые оттенки. Светает. Том каждое утро встречает рассвет, пока не соберется на работу, всегда чувствует радость нового дня и гадает, что в этот раз могут натворить их пушистые приемные дети. Но не сейчас — смутная тревога продолжает нарастать, что-то нехорошее грядет и тяготит, давит на грудь, что дышать невозможно. Тяжело и больно, будто ребра стиснуты колючим обручем. Человек старается успокоиться, делает несколько шагов вниз по деревянным ступенькам и только потом замечает что-то невероятное. Он неверующе протирает глаза, на своем опыте убеждаясь, что люди действительно так делают, а не только в детских мультиках, после чего снова смотрит на пернатую фигуру впереди, которая почти с него ростом. Та раскрывает свои широкие крылья, словно для теплых объятий, и слегка склоняется с неподдельным почтением: — Том Ваковски, — голос женский, приятный, а темные глаза выпрямившейся огромной совы смотрят с теплом и легкой грустью. — Рада нашей встрече, но она произошла так рано… Человек осторожно подходит ближе, наблюдая, как пестрые крылья с тихим шуршанием складываются, видит, как невесомый ветерок легонько покачивает их перья. — Длинный Коготь, — понимание озаряет его, как солнечный свет, ласкающий вершины гор. — Сонику повезло встретить тебя, — улыбается бывшая покровительница синего ежика. — Я… — Том выдыхает и растерянно замолкает. — Может, пройдем в дом? Медди еще спит, но я могу заварить чай, — он приглашающим жестом указывает в сторону открытой двери. — Соник невероятно обрадуется Вашему визиту, — человек, наконец, чувствует себя уверенней и испытывает благой трепет перед взрослым представителем иного мира. Даже несмотря на непонятную боль внутри. Дышать все так же трудно, и, кажется, в ушах начинает нарастать странное ритмичное пиканье. Смутно знакомое, и беспокойство от этого знания только умножается. — Нет, Том Ваковски, — Длинный Коготь слегка качает головой, в ее блестящих глазах начинает отражаться утренний рассвет, стремительно распространяющийся за пределы заснеженных гор. — Благодарю тебя, ты дал Сонику любящий дом и значишь для него куда больше, чем думаешь. Не оставляй его, — она протянула свое крыло и мягко коснулась длинными перьями человеческой скулы, будто мудрая наставница, отпускающая своего ученика в мир, и дающая ему свое напутствие в его нелегкой жизни. — Пора вернуться. Том начинает понимать, что щурится, когда из его глаз уже текут слезы — Солнце светит все ярче и будто заполняет своим ослепляющим светом все и вся. Последнее, что он видит, это улыбку Длинного Когтя, которая знает, что ее маленький синий ежик под надежным покровительством. Ритмичный писк врывается в его голову, как пловец, выныривающий из воды для глотка воздуха. Глаза режет невыносимый белый свет, а нос вдруг чувствует стерильность больничной маски, снабжающей его легкие живительным кислородом. Том сдавленно мычит, пытается пошевелиться, и понимает, что ему это не удается по нескольким причинам. Первое, это боль. Грудь ноет и горит, внутри вдоль явно сломанных ребер остро и тесно, из-за чего делать глубокий вдох невозможно. Благо, кислородная маска компенсирует невозможность глубоко дышать. Второе, он был не один. Стоило дать глазам адаптироваться, как Том увидел, что его (удивительно, как реанимационная, хоть и многофункциональная, койка выдерживает все это) стесняют знакомые разношерстные фигуры. В ногах, скрытых легким одеялом, сопит Тейлз, свернувшись золотистым пушистым комочком, и его живое тепло дарит ласку, словно Солнце в ясный летний день. Даже тяжесть его тела, пускай и не очень сильная, но создающая определенный дискомфорт, кажется родной и приятной. С одного бока, где покоится непострадавшая и подключенная к капельной системе рука, лежит Соник, умудрившись пролезть под эту руку в неумолимом желании вновь ощутить, хоть и мнимые, но объятья самого важного для него человека. Его красно-белые кроссовки, снятые вместе с носками, стоят рядом с кроватью, а босые лапки с небольшими коготками слегка поджаты. Том кривит губы, стараясь не пустить слезу от столь трогательной картины, и после улыбается, несильно, но искренне. Его ослабшие пальцы медленно и со всей любовью начинают гладить синюю шерсть, на которой они лежат. Пожалуй, слишком невесомо, чтобы шмыгнувший своим черным носиком Соник, чувствовал это, но складка на его лбу разглаживается, и еж перестает выглядеть грустным, словно мучающие его тревога и страх, наконец-то, отпускают. С другого бока слышится тихое хмыканье, и, сумев повернуть туда голову, Том встречается с хмурым взглядом аметистовых глаз. Но ехидна улыбается. И выражает свою радость, как всегда, молча. Красное тело остается за бортом кровати, уронив на нее руки и голову, которая продавливает своей тяжестью противопролежневый матрас рядом с подвязанной рукой, из-за чего продолговатая мордашка простирается над ней и чуть ли не утыкается черным влажным носом в человеческое лицо. Любой сказал бы, что это слишком близко, некомфортно и даже неприятно, но Том знает, что Наклз так нагло нарушает столь личные границы кого-то, только если испытывает к этому кому-то привязанность и симпатию. Или, как выразится он позднее, «испытывает любовь». Том чувствует невероятное умиротворение и спокойствие в окружении своих приемных детей и считает, что ни одна терапия в мире не сможет осчастливить его так, как спящая (и бодрствующий Наклз) пушистая бригада вокруг него.