-9- О неожиданных просьбах,иллюзии выбора и истинном обличии

"Saepe sub dulci melle venena latent." — «Часто под сладким мёдом скрывается яд.» (Публилий Сир)

Лукреция лениво потянулась в постели, раскинув руки над головой и устремив их к высокому, расписному потолку. Тонкие лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь тяжёлые пурпурные портьеры, расчертили золотистыми полосами мраморные стены спальни, но их света было недостаточно, чтобы прогнать остатки ночной дремоты. Долгий недосып, копившийся последние дни, наконец взял своё: стоило её ноге лишь коснуться прохладных полов собственного дома, как тело налилось свинцовой тяжестью. Пусть на вчерашнем приёме Лукреция держалась безупречно — её осанка оставалась прямой, а лёгкая, благожелательная улыбка не покидала лица, — но усталость предательски давала о себе знать: давящие виски, жжение в глазах, неприятная сухость в горле. А мысли… Мысли о молодом императоре упорно не покидали её голову. Лукреция не позволяла себе излишних размышлений, но отголоски их последней встречи всё же цеплялись за сознание, словно капли вина, оставшиеся на краях кубка. Всё это, однако, оставалось под её властью. На людях она носила маску, и никто не мог даже предположить, что творилось у неё внутри. Сон, к счастью, принёс ей передышку — густой, вязкий, затягивающий в себя, словно болотный туман. Никаких образов, никаких тревожных сновидений — только пустота, спасающая от необходимости думать. Но новый день вступал в свои права. За окнами оживал город. На улицах звучали шаги и голоса, ржание мулов и крики торговцев. Где-то, ближе к форуму, жизнь уже кипела: галдящие купцы спорили о ценах, рабы спешили с поручениями, колесницы вздымали пыль на мостовых. Но в квартале, где проживала Лукреция, всё было иначе — здесь царила тишина и покой. Это место принадлежало тем, кто мог позволить себе роскошь неспешного утра, вдали от суеты плебейских рынков и деловых переговоров сенаторов. Тяжёлая дверь спальни открылась бесшумно, и внутрь аккуратно вошли слуги, ступая осторожно, чтобы не тревожить госпожу без нужды. Юна, верная служанка, как всегда возглавляла их. Подготовка ко дню началась задолго до пробуждения Лукреции: рабы уже разогревали воду для купания, подготавливали одежду, раскладывали ткани, натирали драгоценности до зеркального блеска. Лукреция провела ладонями по мягкому покрывалу, ощущая под пальцами гладкую ткань. — Приготовьте мне одежду на сегодняшний вечер и наполните купель, — произнесла она мягко, её голос был ещё хрипловат после сна. — Завтрак подайте сюда. Слуги кивнули, но прежде чем удалиться, Юна вдруг колеблющимся голосом подала голос — неуверенно, что было на неё непохоже: — Моя госпожа, я бы хотела обсудить с вами один вопрос… если позволите. Лукреция приподняла бровь, но кивнула, не выказывая недовольства. — Конечно, останься. Юна, не оборачиваясь, слегка наклонила голову и жестом велела двум служанкам, вошедшим следом, удалиться. Те бесшумно покинули покои, оставляя госпожу и её доверенную слугу наедине. Лукреция откинула одеяло и грациозно поднялась, потянувшись во весь рост, пока тело не отозвалось приятным напряжением. Двигаясь медленно, как кошка, она зевнула, издав тихий, мурлыкающий звук, затем оглянулась на Юну. — Говори. Старшая служанка склонила голову, подбирая слова: — Дело в том, что моя хорошая подруга оказалась в затруднительном положении… и я хотела бы попросить вас о помощи для неё. — Чем именно я могу помочь? — Лукреция неспешно прошла к стоящему в углу столику, где уже ждала серебряная чаша с водой. Окунув пальцы, она легко провела ими по шее, ощущая прохладу на разгорячённой коже. — Вы могли бы взять её к себе на службу. Она вольноотпущенная, но предана и умела. Лукреция промолчала, вытирая руки мягкой тканью. Затем, не оборачиваясь, бросила спокойно: — Расскажи мне больше. Юна вздохнула. — Её зовут Ниса. Она служила в доме сенатора, но теперь… Теперь ей больше некуда идти. Лукреция скосила на неё внимательный взгляд. — А почему ей пришлось покинуть дом? Юна опустила глаза. — Госпожа её выгнала. — За что? Юна чуть замялась, но затем всё же ответила: — За то, чего она не совершала. Лукреция выпрямилась, отводя волосы назад и слегка подавшись вперёд, взгляд её сделался внимательным. — Хотелось бы больше подробностей. Юна чуть качнулась вперёд, словно стараясь донести смысл своих слов яснее. — Госпожа посчитала, что Ниса имела связь с её супругом, хотя это не более чем пустые подозрения. Нет ни единого доказательства, и я могу поклясться, что моя подруга не поступила бы так. Лукреция медленно провела ладонью по гладкому дереву триклиния, слегка постукивая ногтем по отполированному краю, обдумывая сказанное. — Кто её госпожа? — Випсания Тулла. Молодая вдова хмыкнула, её губы скривились в тени усмешки. — О… Випсания. Самая неприятная женщина из всех, кого мне доводилось знать. Впрочем, её супруг ей соответствует. Она произнесла это лениво, будто констатируя очевидный факт. Муж Випсании был одним из тех, кто слагал длинные, обтекаемые фразы, полные ложной сенаторской обходительности, за которой скрывалась холодная расчётливость. — Я могу расценивать это как положительный ответ, госпожа? Лукреция перевела взгляд на Юну. — Да. Но не создавай лишнего шума. Прежде чем окончательно решу, хочу поговорить с ней. — Я могу заверить вас, что она — человек, на которого можно положиться. Юна говорила уверенно, и это только укрепило Лукрецию в её мыслях. Она доверяла суждению служанки, однако в подобных вопросах предпочитала убеждаться сама. Она сделала несколько шагов к низкому столику у окна, где стояла небольшая серебряная чаша с разбавленным вином. Взяв кубок, Лукреция поднесла его к губам, наслаждаясь прохладным вкусом, в то время как мысли её уже уносились к возможной полезности новой слуги. Муж Випсании, хоть и был в высшей степени неприятной личностью, он также имел весьма критичные взгляды на правление императоров. Более того, он входил в круг лиц, с которыми Марк Тулий, её покровитель, в последние месяцы незримо сплетал нити тайной коалиции. А это значило, что Ниса, прожив годы в доме столь подозрительного человека, слышала многое. И даже если не была вовлечена в дела своего бывшего господина, то уж точно могла стать полезной… Лукреция крутила чашу в пальцах, разглядывая узорчатые грани, когда Юна вновь подала голос. — Я также хотела сказать, — чуть тише произнесла она, — что тот парень приходил сегодня в сад. Лукреция слегка приподняла брови. — Слишком рано как для него. Насколько я помню, мы передаём всё ближе к концу месяца. — Говорит, что дети болеют. Должно быть, эпидемия. Вы же знаете, какие условия в тех кварталах. Лукреция негромко вздохнула, поставив кубок на стол. — Соберите всё необходимое. Пусть Титус передаст лично, и проследите, чтобы никто не заметил. — Да, госпожа. Юна почтительно склонила голову. Лукреция вновь провела пальцами по гладкому краю серебряной чаши, но теперь не спешила поднимать её. Она не делала этого для признания, не искала похвалы. Просто знала: если боги распределили богатство так неравномерно, то ей, по крайней мере, не следует закрывать глаза на тех, кто оказался не столь удачлив. Да и в конце концов, долг богачей — не только пировать, но и поддерживать порядок в собственном городе.

***

Гета находился в некотором смятении после вчерашних событий. Узкий круг приближённых собрался в одном из триклиний дворца для обсуждения насущных дел, как это происходило почти каждое утро. Грядущее заседание сената не сулило ничего приятного: сколь бы ему ни хотелось игнорировать недовольство сенаторов, он не мог не слышать глухие отголоски сомнений, перерастающих в ропот. Военные затраты, реформы, амбиции, которые он считал великими и необходимыми, в глазах этих людей казались расточительством и капризами. Они перешёптывались за его спиной, как стая крыс, а при встрече услужливо склоняли головы и произносили сладкие, лживые речи, восхваляя его мудрость и прозорливость. На малом совете присутствовали те, в ком он был чуть более уверен, но даже здесь, среди людей, которые должны были поддерживать его политику, нарастало ощущение подвоха. Он не чувствовал себя отдохнувшим после праздника — напротив, испытывал почти болезненное желание растечься по обитому бархатом ложу и закрыть глаза, отгородившись от назойливых голосов. Его раздражало, как подданные реагировали на его стремление расширить империю, словно ждали, что он поступится амбициями и позволит им утонуть в своём самодовольном покое. Гета предпринимал попытки реформ во многих сферах, но сталкивался с пассивным сопротивлением — не открытым вызовом, а вязкой, тягучей неохотой меняться. Он не был дураком и понимал, что против него плетутся интриги, но тщеславие не позволяло ему допустить мысль, что его власть может оказаться под угрозой. Он знал, что ему льстят. Ему нравилось обожание, но он ясно видел фальшь в глазах сенаторов, трибунов, даже некоторых союзников. Он знал, что их преданность имеет предел, но не мог определить, где проходит эта черта. Он чувствовал, что над ним сгущаются тучи, но не мог понять, кто первый нанесёт удар. Это раздражало его больше всего. Он видел слабость и трусость других, но не считал себя уязвимым. Гета был уверен, что удержит власть — иначе и быть не могло. Он не сомневался в своей правоте. И всё же тревога оседала в груди тяжёлым камнем, растекаясь ядовитым сомнением. Он откинулся назад, глядя в потолок, и в этот момент его сознание на миг уловило простую, но неприятную мысль: он сильнее их, но, возможно, он не так всесилен, как привык думать. Каракалла явился в триклиний с опозданием не менее чем на час, что, впрочем, никого не удивило. Как и всегда, он не спешил скрывать своё явное пренебрежение к регламенту, бросив на собравшихся лишь ленивый, насмешливый взгляд. Ворвавшись в зал, он без зазрения совести прервал чей-то доклад громогласным смешком, а затем, устроившись на ложe, принялся вставлять колкие замечания в речи тех, кто пытался донести до императоров что-то действительно важное. Привычно окружённый парой красивых рабов, он не испытывал ни малейшего желания вникать в обсуждаемые вопросы. Если разговор становился слишком скучным, Каракалла просто отворачивался, позволяя своим наложницам увлекать его куда более приятными вещами — будь то прикосновения или тихие шёпотки на ухо. Гета же с трудом сдерживал раздражение. Вчерашний вечер и без того был долгим и утомительным, а в конце ему ещё пришлось выслушивать капризы брата, которому, судя по всему, не давала покоя его встреча с Лукрецией. Младший из императоров сжимал кубок в руке, едва прикладываясь к вину, размышляя о том, что его напрягало в поведении Каракаллы больше всего. Настойчивый интерес к вдове? Нет, не совсем. Он прекрасно знал брата и понимал, что тот не был бы столь упорен, если бы не один важный момент — Каракалла желал её не ради неё самой, а лишь потому, что она уже оказалась в руках Геты. Это было его привычкой — отбирать у младшего всё, что представляло хоть малейшую ценность, даже если изначально не проявлял к этому интереса. Чистое упрямство, игра в превосходство, борьба за контроль — не более. И всё же, воспоминание об их встрече на балконе той ночью не давало покоя. Оно поселило в нём тревожное ощущение — едва уловимое, но всё же неприятное. Каракалла мог забрать, отнять, потребовать что угодно, но никогда прежде он не останавливался.Не пытался осторожничать, заманить, не оставлял пространство для выбора. Он просто брал. А теперь… Теперь он ждал. Ждал, что Лукреция сама сделает шаг в его сторону, ведь секрет был обещан. Это было странно, непривычно и раздражающе. Гета чувствовал, как в груди загорается едва сдерживаемое недовольство. Каракалла никогда не отпускал "игрушки", пусть даже они принадлежали его брату. Если он дал ей возможность ускользнуть тогда — значит, не сомневался, что у него будет ещё шанс. Но в этом конкретном случае младший из братьев не спешил делиться. Ему предстояло разобраться, чего же он хочет сам — прежде чем позволять кому-то диктовать свои условия. Вернувшись мыслями к Лукреции, молодой император окончательно утратил нить разговора, хотя пройдясь взглядом по собравшимся, сделал вид, что слушает. Слова сенаторов сливались в однообразный гул, обсуждаемые вопросы теряли очертания, а его мысли кружили вокруг той, что накануне слишком легко ускользнула из его рук. Гета едва заметно качнул кубок с вином, наблюдая, как алый напиток лениво скользит по стенкам, и сдержанно вдохнул, пытаясь обуздать раздражение. Лёгкое чувство голода, прокатившееся по телу, казалось, лишь подчёркивало другой, более глубокий голод, что не нашёл выхода прошлой ночью. Он чувствовал его едва ли не на физическом уровне — под кожей, в пальцах, что сжимали бокал чуть крепче, чем следовало бы. Лукреция зацепила его неосторожностью, смелостью, но больше всего — своей способностью не поддаваться. Даже когда её охватывали эмоции, она не теряла себя, и в этом было что-то, одновременно раздражающее и бесконечно притягательное. Можно было бы снова пригласить её на ужин — предложить встречу уже без торопливых предлогов. Но Гета не был готов столкнуться с вежливым отказом или надуманной отговоркой. Теперь, когда она знала его намерения, эффект неожиданности был потерян, а он не хотел давать ей возможность заранее продумать ответ. А ведь ему хотелось именно этого. Не просто встретиться, не просто приблизиться. Хотелось вновь застать её врасплох, увидеть, как осторожность в её взгляде сменяется растерянностью, как ровный голос дрогнет хоть на миг. Эта игра будоражила его куда больше, чем просто обладание.

***

Лукреция была погружена в приготовления к предстоящему ужину у Марка Тулия, её настроение оставалось лёгким, почти игривым, что случалось не так часто в последнее время. Внимательно перебирая шкатулку с украшениями, она позволяла себе роскошь лично выбрать каждый аксессуар, подбирая их к наряду, который предстояло надеть на вечер в доме её покровителя. Дела, требующие её внимания, были завершены ещё до полудня, и теперь она могла позволить себе не спешить. В покоях царила умиротворяющая тишина, разгоняемая лишь лёгким шуршанием тканей и негромкими голосами слуг, ожидавших распоряжений. Тонкая, шёлковая туника мягко ниспадала по её телу, почти невесомая в полуденном зное. Будучи в уверенности, что не примет гостей, она оставалась в уединении, наслаждаясь этой редкой передышкой. Кончиками пальцев Лукреция медленно скользила по поверхности янтарных камней, украшающих браслет, их тёплый отблеск ловил солнечный свет, пробивающийся сквозь полузакрытые ставни. Тишина её покоев была нарушена приглушённым шумом, доносившимся с входа. Тяжёлые шаги, быстрые, но сдержанные реплики слуг. Кто-то пытался остановить гостя, но не осмеливался сделать это открыто. Лукреция медленно выпрямилась, пальцы сжали край покрывала, а сердце сжалось в тревожном предчувствии, ещё до того, как дверь распахнулась, и запыхавшаяся рабыня ворвалась в её покои. Девушка нервно завела руки за спину, будто не зная, куда их деть, и, сглотнув, произнесла: — Госпожа… — она запнулась, словно не веря собственным словам. — У порога… император. Лукреция резко подняла голову, всматриваясь в её лицо. — Какого чёрта… — шёпотом вырвалось у неё прежде, чем она тронула ладонью виски, быстро оправляя волосы. Её руки, вопреки внутренней тревоге, двигались чётко: поправить складки туники, набросить паллату на плечи, выровнять осанку. Затем, не теряя ни секунды, она быстрым шагом направилась в атриум. Он явился без приглашения. Не предупредив, не дав ей возможности подготовиться. Лишь несколько приближённых — телохранители и советники — сопровождали императора, но никто из них не пересёк порога её дома, оставаясь у входа, как статуи, вырезанные из мрамора. Лукреция замедлила шаг у самого входа в триклиний, взгляд её скользнул по фигуре Геты, облачённого в расшитую золотом тогу, отливающую пурпуром. —Император…— ровным голосом произнесла она, опустив голову в почтительном, но едва заметном жесте. В то же время она едва уловимо шагнула назад, приглашающе указывая на обеденную комнату. Внутри всё стучало в бешеном ритме, но она надеялась, что не выглядит слишком напряжённой. Гета ухмыльнулся, лениво переступая порог. — Ты не рада меня видеть? Её сердце сделало резкий толчок. Нет. Она была не рада. Она была уверена, что Гета не позволит себе подобного, особенно после их последнего разговора, когда она ясно дала понять своё положение и опасения. Но, видимо, он плевать хотел на её просьбы, ведомый собственными желаниями. И это… задело её. — Я удивлена, — ровно парировала Лукреция, наблюдая, как император непринуждённо проходит вглубь её дома. — Императоры, насколько мне известно, редко удостаивают женщин визитом среди бела дня. Гета остановился в центре триклиния, его взгляд скользнул по убранству комнаты, словно он оценивал не обстановку, а то, насколько удобно здесь находиться ему самому. Лукреция бросила быстрый взгляд на слуг, и те, уловив безмолвный приказ, тут же ретировались, оставляя её наедине с гостем. — Не смог сдержаться, — безразлично пожал плечами он. — Мы так и не закончили наш вчерашний разговор. — Смею не согласиться. Она подняла подбородок чуть выше, позволяя себе оттенок надменности. — Я благодарна за визит, могу ли предложить тебе выпить? Гета скользнул ладонью по подлокотнику ближайшего ложа, затем чуть наклонился вперёд. — Ты слишком напряжена. — Я растеряна, ты прав. Он оказался рядом прежде, чем она успела осознать, насколько быстро сократилось расстояние между ними. Лёгкий вздох вырвался у неё на грани слышимости. Император протянул руку, оглаживая её лицо. Тёплые пальцы скользнули вниз, к шее, легонько задержавшись в её ложбинке. Она не отстранилась. Наблюдала. Видела, как темнеют его глаза, наполняясь чем-то опасным. Чувствовала жар его дыхания, когда он склонился ближе, касаясь своим носом её щеки. — Ты невероятно привлекательна, когда теряешься, — произнёс он низким, тягучим голосом. — Твой визит может поставить меня в неудобное положение, — её голос был твёрдым, но предательски мягким. Он чуть ухмыльнулся, позволяя себе на миг замереть у её губ, прежде чем прошептать: — Знала бы ты, в какое положение я хочу поставить тебя… Гета прижал её к себе — жадно, властно, так, что между их телами не осталось и просвета. Его пальцы крепко сомкнулись на её талии, сминая мягкие складки паллаты, словно желая ощутить её тепло даже сквозь несколько слоёв ткани. Вторая рука бесцеремонно скользнула в её волосы, сомкнувшись на прядях у основания затылка — хватка была крепкой, но не причиняющей боли, скорее подчёркивающей его желание обладать. Лукреция не успела даже протестовать — всё произошло слишком быстро. Единственное, что ей оставалось, — это слегка упереться ладонью в его плечо, но он лишь сильнее настойчиво наклонился к ней, не оставляя ей выбора. Его губы жадно нашли её, требовательные, уверенные, ни капли не просящие дозволения. Поцелуй был насыщенным, почти неистовым — таким, каким бывает только у того, кто привык брать, а не просить. Её грудь сдавило от переизбытка эмоций — от волнения, гнева, но вместе с тем и чего-то гораздо более тревожного, горячего, словно расплавленное золото. Тело отзывалось на его близость вопреки доводам рассудка, кровь стучала в висках, а дыхание стало прерывистым. Она не знала, почему позволила себе ответить. Может, потому что её губы уже отвечали прежде, чем разум успел принять решение. Её пальцы скользнули по его плечам, спине, сжались в складках его тяжёлой тоги у самого пояса. Грубая, расшитая золотом ткань неприятно резанула ладонь, но не отрезвила настолько, чтобы отстраниться. Гета сделал шаг вперёд, вынуждая её пятиться, пока ноги не упёрлись в одно из лож триклиния. Одним движением он заставил её осесть, не разрывая поцелуя, нависая сверху. Его рука, прежде сжимавшая её талию, теперь уверенно скользнула вниз, под складки паллаты, находя тонкую ткань её туники. Кончиками пальцев он легко провёл по её животу через шёлк, наслаждаясь ощущением — тепло её кожи проникало даже сквозь тончайший материал. Лукреция судорожно выдохнула. Этот невинный на первый взгляд жест, почему-то оказался для неё куда более интимным, чем сам поцелуй. Потому что он не спешил, потому что наслаждался этим моментом, потому что он чувствовал её реакцию. Гета медленно склонился к её уху, его горячее дыхание обжигало чувствительную кожу, вызывая едва уловимую дрожь. На миг он замер, позволяя Лукреции обрести частичку контроля, но этого оказалось достаточно, чтобы её разум прояснился. — Стой! — голос её был твёрд, но дыхание сбивалось. Она резко отстранилась, отшатываясь назад, продвигаясь по ложу, но всё ещё оставаясь фактически под ним. — Что. Ты. Делаешь? Гета коротко фыркнул, его губы тронула довольная усмешка. Он наслаждался её тревогой, её вспыхнувшим негодованием, но ещё больше — её беспомощностью в этот миг. Она могла возмущаться сколько угодно, но он чувствовал, как её тело выдавало её. Он двинулся за ней, вдавливаясь ладонями в мягкие подушки, ловя её в ловушку. — На что похоже, Лукреция? — голос его был низким, проникающим под кожу. — Мы говорили об этом, и я повторю ещё раз… — её взгляд вспыхнул тем самым яростным огнём, что всегда раззадоривал его. — Я НЕ буду твоей любовницей и... — А кем ты хочешь быть? — он прервал её, ещё сильнее наклоняясь, чтобы заглянуть в её глаза. Он неспешно раздвигал её ноги, располагаясь между ними и подчёркивая их близость каждым своим движением.Одной рукой он поймал край паллаты, распахнув её в стороны, обнажая нежную ткань туники, что натянулась на её теле, подчеркивая каждый изгиб. Он впился взглядом в её тело — лёгкая ткань обтягивала её формы, подчёркивая каждую линию, каждую кривизну, а там, где тончайший шёлк натягивался на её груди, было слишком очевидно, как её соски отреагировали на близость. Он прикусил губу, наслаждаясь этим зрелищем. — Ты не можешь просто так явиться и взять меня, потому что тебе захотелось, — её голос был твёрдым, но она даже не попыталась прикрыться. Будто бы разум жил отдельно от её тела. — Давай не будем начинать сначала, — голос его стал чуть хриплым. — Гета... — её тон стал угрожающим. — Я не твоя рабыня. Прекрати давить на меня. Он не послушал. Его губы нашли её шею — тёплую, пахнущую маслами и вином, с лёгким оттенком ладана. Поцелуй был требовательным, горячим, оставляющим едва заметный след. Лукреция задохнулась. Её сердце забилось быстрее, а мысли смешались в одно сплошное пламя. Злость бурлила в ней вместе с чем-то иным — чем-то тяжёлым, глубоко внизу живота. Гета двигался напористо, расположившись между бедрами девушки, заставляя её чувствовать каждый его вдох, каждое движение, каждый безумный, охваченный желанием удар сердца. Он обхватил её колени, чуть разводя в стороны, давая себе больше свободы. Лукреция понимала, что если не остановит его сейчас, то не остановит вообще. Её дом был полон слуг. И главное — она не могла позволить ему решать, что её тело принадлежит ему, когда ему угодно. Собрав остатки здравомыслия, она обхватила его плечи, а затем резко с силой надавила, оттолкнувшись ногой от ложа и создав необходимый рычаг. Гета не успел удержаться. Он свалился с неё на мраморный пол с глухим звуком, не ожидая подобного отпора. Лукреция тяжело дышала, сидя на краю ложа, её грудь вздымалась, губы ещё горели от его поцелуев. Молодой император раздражённо потёр ушибленное плечо, и расширенные в удивлении глаза постепенно сузились, потемнев от негодования. Гета не ожидал, что она так бесцеремонно оборвёт их близость, да ещё и с такой силой. Её сопротивление шло вразрез с её хрупким обликом, и это только раззадоривало его ещё больше. Лукреция, всё ещё тяжело дыша, посмотрела на него и внезапно ощутила, как сквозь нервное напряжение прорывается нечто иное — нелепость момента. Гета, сидящий на полу в своих дорогих, императорских одеждах, в полном замешательстве, выглядел настолько абсурдно, что её пробрал истеричный смешок. Она прикрыла рот ладонью, но было поздно — звук сорвался с губ, тихий, но отчётливый. Гета мгновенно вскинул голову. Его брови резко сошлись на переносице, а тёмные глаза вспыхнули новой волной эмоций. Желание, злость, непонимание — всё смешалось в хаотичную, удушающую какофонию ощущений. Он опёрся ладонями о мраморный пол, собираясь подняться. Он ещё не решил, что сделает, но внутри уже закипала ярость. — Ну почему всегда между нами происходит что-то подобное? — Лукреция первой нарушила тишину, наблюдая, как напряжение пробегает по его плечам. Она слегка изменила положение, свесив ноги с ложа, и почувствовала, как прохладный мрамор приятно коснулся её ступней. Гета кипел, но она знала, что если его не остановить, всё пойдёт не так, как ей хотелось бы. — Просто хотела, чтобы ты услышал меня, — голос её был мягким. Она скользнула вниз, на пол, оказываясь с ним на одном уровне, не позволяя ему подняться. — Как же нелепо всё это, — она устало вздохнула, но прежде чем он успел среагировать, её пальцы обхватили его запястье. Гета застыл. — Я не понимаю, — прошипел он, его тело дрожало от злости, но он не двигался. Она касалась его мягко, но настойчиво, а в её глазах не было страха — лишь та непонятная, сводящая с ума смесь противоречий, что всегда его раздражала и одновременно влекла. — Ты развлекаешься так? Это честь для тебя, что я пришёл в твой дом, а ты… — он щёлкнул языком, глядя на неё с раздражением. — Ты накинулся на меня, как дикое животное, всем такую честь оказываешь? Гета зарычал, хватая её под колено и рывком притягивая к себе. Лукреция вскрикнула, не успев удержать равновесие, её плечи ударились о гладкую поверхность пола, а он уже был сверху, удерживая её под собой, не давая вырваться. — Отпусти! — её голос сорвался, но не был наполнен страхом — скорее яростью и отчаянием. — Я сейчас заплачу, — вдруг сказала она, и её губы дрогнули. Гета замер. Она не выглядела, как женщина, говорящая это в качестве уловки. Он видел напряжение её тела, дрожь в дыхании, как она пыталась сдержать комок в горле. Она и правда была на грани. — Я не шучу, — повторила она, смотря ему прямо в глаза. Он нахмурился, его пальцы ослабили хватку. — Ты что, угрожаешь мне? — Я просто… не знаю, что делать, — выдохнула она. Он пристально изучал её взгляд, словно пытался прочесть её душу. — Ты не хочешь… — он замялся, впервые за вечер теряя привычную уверенность, — меня? Её глаза расширились. Он медленно провёл большим пальцем по её скуле, затем вдоль линии её губ, изучая каждую реакцию. — Скажи мне, — его голос был низким, почти шёпотом. Она не ответила. Тишина между ними становилась всё гуще, а воздух — тяжелее. Лукреция растерянно смотрела на молодого императора, наблюдая, как его лицо балансирует между смятением и злостью. В этом выражении было что-то неуловимо притягательное — впервые за весь их разговор он выглядел так естественно, почти уязвимо. Будто сам испугался вопроса, который задал. Рыжие волосы Геты, обычно аккуратно уложенные, сейчас были в беспорядке, отдельные пряди падали на лоб, придавая его облику оттенок мальчишеской дерзости. Лицо бледное, хоть он и не пользовался белилами в этот день. Но это не делало его менее желанным. Как и прежде, Лукрецию подкупала эта странная двойственность в нём — сочетание вспыльчивости и чего-то хрупкого, чего он сам, возможно, не осознавал. Она не могла не признать, насколько он привлекателен в такие моменты, особенно когда между ними было напряжение, почти осязаемое в воздухе. — Ты такой красивый, — вдруг сорвалось с её губ, прежде чем она успела осмыслить, что говорит. Её собственное дыхание дрогнуло, а сердце сжалось в предвкушении того, что он сделает дальше. Гета моргнул, затем хмыкнул — нервно, с усмешкой, в которой было больше дикого раздражения, чем удовольствия. — Я сейчас задушу тебя прямо на этом полу, не сомневайся, — его голос прозвучал низко, с опасной, лениво растягиваемой угрозой. И прежде чем она успела понять, всерьёз ли он это сказал, его пальцы сомкнулись на её горле. Гета не давил слишком сильно, но этого хватило, чтобы её тело инстинктивно напряглось. Ладони её сжались на его запястьях, не то чтобы отталкивая, а скорее — испытывая. Кислород перекрылся на мгновение, в голове зашумело, а перед глазами осталась лишь его фигура, нависающая над ней, и пронизывающий взгляд. Собственное желание ударило по ней с новой силой. — Хочу, — выдохнула она, смыкая колени вокруг его бёдер, не позволяя ему отступить. Его хватка ослабла, но не исчезла совсем. Пальцы всё ещё лежали на её коже, ощущая, как пульс выбивается быстрыми, несдержанными ударами. — Тогда в чём, боги тебя раздери, проблема? — Гета рычал сквозь стиснутые зубы, его дыхание было горячим и прерывистым, щеки слегка раскраснелись от возбуждения и гнева. — Я объясняла. — Лукреция не отводила взгляда, её голос был твёрдым, но в нём слышалась явная напряжённость. — Ты противоречишь сама себе, — он склонился ниже, не давая ей и мгновения пространства. — Говоришь, что хочешь, отвечаешь мне, позволяешь мне трогать тебя… А затем отталкиваешь. Выдумываешь отговорки. — Ты не понимаешь доводов, — её руки обхватили его запястья, но не с целью убрать их, а чтобы дать ему почувствовать, что она всё ещё держит контроль. Насколько это возможно. — Я просила тебя сохранить всё в тайне, и что ты сделал? Явился в мой дом. Среди бела дня. Гета уже сделал глубокий вдох, чтобы парировать её слова, но она его перебила, нахмурившись, чуть надавив на его ладони, всё ещё покоившиеся на её шее. — Только не говори снова, что ты мой император. Я знаю, что ты мой император, — голос её дрогнул, но в нём чувствовалась сталь. — Но своими действиями ты ставишь меня в положение… — В положение кого? — в его глазах плясали искры опасного интереса. — В положение шлюхи, — выпалила Лукреция, чувствуя, как щеки полыхнули румянцем. — А я не желаю носить этот статус. Пусть даже в качестве императорской. Гета тихо засмеялся, но в его смехе не было ни веселья, ни насмешки. — Ты говоришь так, будто спать со мной — это что-то ужасное. Что-то унизительное. — Я пытаюсь донести, что для женщины моего статуса это… неприемлемо. По крайней мере, так открыто. Император наклонил голову, его губы оказались у самого её уха, дыхание обжигало кожу. — То есть, если мы будем тайно трахаться, то шлюхой ты не будешь? Я правильно понял? — его голос прозвучал низко, грубо, с оттенком сарказма. Лукреция часто заморгала. Он уловил суть её доводов, но когда он произнёс это вслух, всё прозвучало до крайности нелепо. — Когда ты это сказал… это звучит не так рационально, — она отвела взгляд, губы её дрогнули, будто она пыталась подобрать слова. — Да что ты. — Гета усмехнулся, но в этой усмешке было больше вызова, чем веселья. — Прости, — пробормотала Лукреция, затем глубоко вдохнула, словно собираясь с духом. — Ты меня очень смущаешь сейчас… слезь, пожалуйста. — Нет. Он не двинулся с места. Более того, он сильнее сжал её шею, ограничивая доступ кислорода почти полностью, но не с намерением навредить, а лишь подчёркивая власть, подчёркивая свою решимость взять то, чего хотел. Лукреция слегка задыхалась, её тело напряглось, но не в страхе — а в предвкушении. — Я хочу то, за чем пришёл, — его голос был низким и тягучим. Так как её паллата была всё ещё распахнута, Гета опустился ниже, ложась поверх неё, прижимаясь всем телом. Тонкая шёлковая туника почти не давала защиты от ощущения его горячей кожи, пробираясь сквозь тончайшую ткань. Его ладони больше не сжимали её горло — теперь они скользнули вниз, оставляя после себя жаркий след, будто обжигая её кожу. Гета знал, что она не оттолкнёт его. Знал, что ей это нравится. Когда её пальцы судорожно вцепились в его плечи, Гета только ухмыльнулся, наклоняясь ниже, почти касаясь губами её губ. Его дыхание обжигало кожу, мешая думать, мешая сопротивляться, мешая даже дышать ровно. — Ты хочешь меня просто потому, что я сопротивляюсь, — её голос был тихим, но в нём не было больше дрожи. — Я принимаю твои условия, — выдохнул он прямо у её губ, но не спешил целовать. — Но сегодняшний визит изменить не получится. Лукреция невольно сжала его плечи, злясь и на себя, и на него. Он знал, что говорил, знал, как давить, как заставлять её путаться в мыслях. — Тебе быстро надоест, — прошептала она, пытаясь вернуть себе контроль. Гета лишь улыбнулся, но пальцы его в это же мгновение скользнули по её бедру, оставляя за собой тёплый след. — Быть может, — согласился он с напускной небрежностью, однако в его голосе было нечто, от чего внутри всё сжалось в тревожном, но сладком ожидании. — Или же нет, — добавил он, едва слышно, прежде чем его губы, наконец, нашли её. И от этого поцелуя Лукреция забыла, о чём вообще шёл разговор. Терпение императора лопнуло вместе с соблазнительным вздохом Лукреции, когда она оторвалась от его губ и обвила его ногами, прижимаясь к нему еще сильнее. Рука, которая лежала на ее бедре, уверенно пробралась под тунику, наконец ощущая теплую, голую кожу. Он обхватил ее ягодицу, удерживая свое тело другой рукой и проводя языком от ее челюсти до ключицы. — Нам стоит поторопиться,— шепнула она. — Ты шутишь?— спросил он, глаза его потемнели от страсти. — Нет, меня ждет на ужин, старик сенатор. Я не могу опоздать, — объяснила она, ее голос становился все тише от его прикосновений. Гета раздражённо выдохнул, но не ответил, лишь сжав челюсти. Он не привык к спешке, и мысль о том, что их близость придётся ускорить, вызывала в нём недовольство. Однако отступать не входило в его намерения. Его пальцы жадно сжали её обнажённую ягодицу, с силой притягивая её к себе, заставляя почувствовать, насколько сильно он хотел её. Тёплая кожа отзывалась на прикосновение лёгкой дрожью, и Гета не мог не насладиться этим. Проведя ладонью вверх, он позволил себе едва ощутимые, дразнящие касания вдоль её бока, зная, что каждый мазок его пальцев вызывает новую волну мурашек, пробегающих по телу. Лукреция вздрогнула, а Гета продолжил свой путь, смещая руку ниже. Он скользнул ладонью к её животу, медленно, но уверенно опускаясь всё ниже.Он опустил руку к ее влагалищу и погрузил пальцы внутрь нее, не тратя времени на поглаживания. Она была настолько влажной, что в масле не было необходимости. Лукреция дрожала, отдавшись желанию и наконец позволив мыслям покинуть голову. Она подалась тазом вперед, насаживаясь на пальцы Геты, словно моля его не затягивать. Она жаждала, чтобы он вошёл в неё, чувствуя, как напряжение становится невыносимым, а горячее желание сводит низ живота. Конечно, она предпочла бы, чтобы их близость происходила на мягком ложе, среди шёлков и подушек, а не на холодном, беспощадном мраморном полу. Но сейчас это имело мало значения. Гета, так же испытывая неудобство от твёрдой поверхности под коленями, он отстранился, позволяя воздуху вновь наполнить пространство между их разгорячёнными телами, но не отводил взгляда. Его дыхание было тяжёлым, глубоко прорезая тишину комнаты, а взгляд потемнел, стал почти хищным. Гета скользнул пальцами по её запястью, затем вверх, вдоль предплечья, будто смакуя каждое касание, но всё же отступил, указывая взглядом на ложе. Лукреция, пусть и с трудом преодолевая затуманенность рассудка, всё же поняла, чего он хочет. Тёплая волна желания прошлась по телу, но она не дала себе замешкаться. Её движения были плавными, но достаточно быстрыми — не столько из-за его приказного взгляда, сколько из-за того, что она сама желала продолжения. Поднявшись с холодного мраморного пола, она забралась обратно на ложе, кожа сразу же ощутила тепло мягких подушек и дорогого текстиля. Не сказав ни слова, Лукреция скользнула пальцами к застёжке паллаты, с лёгкостью распустив её, позволив тяжёлой ткани стекать с плеч вниз, словно волна, оставляя её в одной лишь тонкой тунике. Шёлк, рассыпавшийся по её телу, лёгкими изгибами подчёркивал его контуры, едва скрывая очертания, но не скрывая возбуждения, которое выдавало её дыхание и напряжённость позы. Она уже собиралась лечь на спину, когда услышала его голос. — Стань на четвереньки. — приказ прозвучал низко, чуть с хрипотцой, насыщенный жаждой и нетерпением. Его слова пробежались по её коже жаром, вызывая новый всплеск дрожи, но Лукреция не отреагировала сразу. Она чуть прикусила губу, не отводя взгляда от молодого императора, словно проверяя, насколько он требователен в своём желании. Но Гета не был склонен к терпению. Лукреция повиновалась, заняв ту самую позицию, которой он требовал. Колени утонули в мягкости ложа, руки опёрлись о поверхность, а спина изящно выгнулась, подчёркивая изгиб поясницы. Она сама ухватилась за тонкую ткань туники, неспешно стягивая её вверх, позволяя ей собраться складками у талии, открывая гладкую кожу бёдер и округлость ягодиц. Гета не сводил с неё взгляда. Его пальцы нетерпеливо сжались, прежде чем он провёл ладонями по обнажённым бёдрам, наслаждаясь их теплом и шелковистостью, его большой палец прошелся по внешним половым губам, а затем легко скользнул по клитору, немного надавив. Она вздрогнула от прикосновений, чуть повела бёдрами, дразня его,выгибаясь ещё сильнее. Лукреция чувствовала, как её собственное желание пульсирует внутри, как тёплая влага блестит на её складках, и ей даже не нужно было смотреть назад, чтобы знать, что он видит это. — Хорошая девочка, — выдохнул он, проводя губами по её обнажённому бедру. Гета не спешил, но в каждом его движении чувствовалась властность. Он брал то, что хотел. Император скинул с себя тяжелую тогу, оставаясь в одной золотой тунике, которая сверкала в свете мерцающих лампад. Приподняв тунику, он обхватил свой член, направляя его к влагалищу Лукреции. Гета хотел войти резко, чтобы ощутить всю глубину её тела, но не стал проявлять излишнюю грубость, позволив члену войти медленно, чтобы было комфортно им обоим.Лукреция всхлипнула и потеряв опору, проехалась грудью чуть вперед. Он приятно наполнил её, растягивая внутренние стенки.Гета подался вперед, совершая толчок, а затем полностью опустился сверху, удерживая свой вес на руках. Его движения были медленными, но глубокими, будто он пытался вбить её в бархатное покрывало с каждым шлепком их соединяющихся тел. Он понимал, что разрядка будет быстрой, чувствуя как сводит приятными спазмами низ живота. Гета наблюдал за лицом девушки, каждым его движением, каждым непроизвольным вздрагиванием, когда она жмурилась, стараясь сдержать слишком громкие стоны. Видел, как её пальцы судорожно сжимают подушки, как зубы впиваются в губу, пытаясь хоть немного приглушить собственные звуки. — В следующий раз… — выдохнул он с придыханием, едва замедляя ритм, но не останавливаясь. — Я сниму с тебя все эти тряпки… и буду трахать тебя так долго, как посчитаю нужным. Голос его был низким, хрипловатым, почти звериным от возбуждения. Он наклонился ниже, выговаривая каждое слово прямо у её уха, и ощутил, как тело Лукреции моментально напряглось под ним. Лукреция открыла глаза, но не посмотрела на него, будто осмысливая сказанное, будто пыталась справиться с нахлынувшими эмоциями. И это было именно то, что он хотел видеть. Гета чуть прикусил её нежное ухо, ощущая, как дрожь пробегает по её телу, а затем, не сбавляя ритма, ускорил движения. Он входил в неё глубоко и сильно, подхватывая её бедра, заставляя её полностью принимать его толчки. Под её едва слышные всхлипы, вызванные резким натиском, он только больше раззадоривался. Лёгкая боль, смешанная с наслаждением, делала её тело ещё горячее, а мышцы сжимались так сладко, что хотелось стонать ему громче, чем может позволить себя мужчина. Она, несмотря на всё, не пыталась уйти от него — наоборот, сама подавалась бедрами навстречу, двигаясь в такт, доводя его до безумия. Лукреция устремила руку вниз, проскользнув ею под своё тело, кончики пальцев осторожно пробежались по натянутой коже живота, а затем коснулись клитора, то надавливая, то слегка поглаживая. Горячее дыхание Геты стало прерывистым, когда он почувствовал, как её тело отозвалось на собственные прикосновения. Пальцы двигались слаженно с его толчками, ускоряя удовольствие, заставляя её дышать глубже и сдавленно постанывать, кусая губы. Оргазм подступал стремительно, накрывая его волной жара, делая толчки рваными, глубокими, почти отчаянными. Гета зарылся носом в волосы девушки, его дыхание стало сбивчивым, хриплым, он с силой вцепился в её талию, удерживая Лукрецию под собой. Она, продолжая вторить его движениям, ускоряя разрядку, свободной рукой обхватила его запястье, словно пытаясь удержаться за этот момент наслаждения. Тепло накрыло их обоих, когда он, с последним, неожиданно хриплым и прерывистым вскриком, излился глубоко в неё, его тело напряглось, а затем обмякло, накрывая её своим весом. Парень слегка дрожал, прижимаясь к ней всем телом, а она догнала его секунду спустя. Её пальцы не прекращали ласкать клитор, доводя себя до пика, пока наконец не настигла разрядка – сильная, пульсирующая, захватывающая дух. Лукреция глухо выдохнула, выгибаясь под ним, позволяя волнам удовольствия пройтись по каждому нерву. Оба застыли, тяжело и прерывисто дыша, купаясь в ощущениях долгожданного освобождения. Их тела все еще были горячими, покрытыми тонкой пленкой пота, дрожь постепенно сходила на нет, но тепло, исходящее друг от друга, не спешило угасать. Гета чуть сместился, позволяя Лукреции перевернуться на бок, но не выпуская её из своих объятий, продолжая удерживать близко. Его ладонь лениво скользнула по её животу, нежно поглаживая, будто смакуя каждый оставшийся импульс удовольствия в её теле. Тишина заполнила пространство, нарушаемая лишь мерным дыханием, которое постепенно приходило в норму. Лукреция, не открывая глаз, накрыла его руку своей, кончиками пальцев едва заметно проведя по костяшкам, затем медленно скользнула по тыльной стороне ладони, запястью, ощущая подушечками тонкие линии вен, играющие под кожей. Гета вдыхал её запах, пропитанный тёплыми нотами масла и хмельного жара недавней близости, и, не сдержавшись, прижался губами к её обнаженному плечу. Поцелуй был медленным, ленивым, но каким-то заведомо собственническим, будто он запечатывал на её коже знак принадлежности. Лукреция не отстранилась, но внутри уже собиралась с мыслями, зная, что этот момент нельзя растягивать. Сбросив остатки неги, она смотрела прямо перед собой, позволяя дыханию успокоиться, однако не спешила двигаться. Но ей пора было вставать, накинуть паллату, привести себя в порядок. Соблюсти приличия. Продолжить день так, будто ничего не случилось. — Мне нужно идти, — её голос прозвучал низко, почти хрипло, когда она повернулась к нему, ловя его взгляд. — Да, я помню, — Гета лениво протянул, но выражение лица изменилось в тот же миг, как капля масла, упавшая в пламя. Ещё мгновение назад его глаза были полны расслабленного удовлетворения, но теперь стали жёсткими, как застывший металл. Её осознание пришло слишком поздно — он уже протянул руку, резким движением обхватывая её подбородок. Его пальцы вжались в кожу, сжимая чуть сильнее, чем следовало, вынуждая её замереть. Ещё не больно, но ощутимо. Метка власти, напоминание. — Мне нравится твой дерзкий нрав, — его голос прозвучал низко, с бархатистой опасностью, от которой по её спине пробежали мурашки. — Но ты не должна забываться. Воздух в комнате стал плотным, давящим. Напряжение повисло в пространстве, стягиваясь вокруг них невидимой, удушающей петлёй. Он смотрел на неё в упор, не моргая, и в этом взгляде читалось не просто желание — в нём было нечто куда более мрачное. Гета не отпускал. Он изучал её, словно оценивая, не даёт ли она слабину. Дразняще, бесконечно медленно он провёл большим пальцем по её нижней губе, задерживаясь у уголка рта, где тонкая кожа была чувствительнее всего. Лукреция чувствовала: он нарочно позволял ей заглянуть за фасад, под которым скрывался не просто юный правитель, но человек, воспитанный среди крови, власти и предательства. Здесь, в этой тишине, в полумраке её покоев, перед ней был не мужчина, а воплощение абсолютного контроля. — Твои опасения касательно твоей… — он сделал нарочитую паузу, и его губы изогнулись в тени усмешки, которая больше походила на оскал, — чести, мне понятны, и я не стану потакать слухам, которых ты так стремишься избежать. Его карие глаза, обычно живые, с оттенком самодовольства, теперь казались пустыми, холодными, почти чёрными. Бездна, в которую можно было заглянуть, но оттуда не было пути обратно. Улыбка, что мелькнула на его лице, выглядела отстранённой, но в ней было что-то хищное, что-то, от чего по её коже пробежал ледяной холод. — Но играть я больше не буду, — его голос стал ниже, почти неестественно, словно он больше не пытался скрывать, что именно он здесь хозяин. Он приблизился, и она ощутила, как его дыхание столкнулось с её. — Ты меня поняла? Он сказал это просто, почти буднично. Но она знала, что за этими словами стояло нечто куда более опасное, чем желание. Он не угрожал ей — угрозы предполагают возможность выбора. Здесь же выбора не было. Лукреция кивнула, не отводя взгляда, но внутри её мысли метались с бешеной скоростью, разбирая каждый их миг, каждый диалог, каждый момент, когда он позволял ей верить, что контролирует ситуацию. Всё это было иллюзией. Маской. Сейчас перед ней лежал тот самый Гета, о котором предупреждал Марк Тулий. Гета, о котором говорили в кулуарах, чья жестокость была лишь продолжением его власти. И она понимала: он действительно способен на всё, что о нём шептались в узких кругах. Но бояться — значило проиграть. Она медленно вдохнула, не позволяя страху взять верх, и уголки её губ чуть дрогнули в подобии улыбки. — Приятно видеть тебя настоящего, мой император. Гета хмыкнул, чуть прищурившись, словно решая, насколько он удовлетворён её ответом. Затем его пальцы ослабили хватку, и он легко коснулся её губ своими, проверяя, насколько крепко она держится. Поцелуй был не грубым, не яростным. Но в нём чувствовалось нечто куда более опасное — ожидание. Он не брал, а испытывал. Лукреция ответила. Не подчиняясь, а принимая вызов. Её пальцы скользнули вверх, накрывая его запястье, не давая отстраниться. Она тянула его ближе, позволяя себе грубость, доказывая, что не сломается. Гета усмехнулся в поцелуй, позволяя ей эту мнимую победу. Но он знал — рано или поздно, он заберёт у неё право на сопротивление.