-10- О безысходности, власти и подчинении

«Заботиться нужно не о том, чтобы жить долго, а о том, чтобы прожить довольно.»

— “Non refert quam diu, sed quam bene vivas.” — Сенека, «Нравственные письма к Луцилию» (Epistulae Morales ad Lucilium)

Она всё же опоздала к ужину, хоть и ненамного, но этого оказалось достаточно, чтобы ощутить на себе строгий, слегка укоризненный взгляд Марка Туллия. Он не сказал ни слова, лишь жестом указал ей следовать за ним в обеденный зал, где гости, уже расположившись на ложах, вели неспешные беседы, обсуждая житейские дела. Воздух был пропитан ароматами вина, свежих инжиров и благовоний, медленно тлеющих в бронзовых курильницах. Лукреция была в странном состоянии. Отголоски близости с императором всё ещё не оставили её тело и мысли — кожа на внутренней стороне бёдер саднила, а резкие, провокационные слова, брошенные им напоследок, продолжали звенеть в голове, как отголосок удара гонга. Однако, несмотря на шаткое настроение, она держалась достойно, пусть и сохраняла лёгкую отстранённость. Сегодня она надела больше украшений, чем обычно: массивные золотые браслеты охватывали запястья, а на шее покоилось ожерелье с амулетом змеи — тем самым, который она предпочитала носить в моменты, когда чувствовала, что ей необходимо защищаться. Впрочем, стоило лишь оглядеть присутствующих, как стало ясно: в этом доме никто не стеснялся наряжаться ради любого, даже самого незначительного повода. Она быстро оказалась втянута в общий разговор, заняв место рядом с двумя женщинами, одной из которых была знакомая ей Луцилла. Та приветствовала её с тёплой улыбкой и почти сразу вовлекла в лёгкую, ненавязчивую беседу, попутно сделав комплимент её подвеске. В её обществе Лукреция чувствовала себя комфортно, поэтому не стала отделываться краткими ответами, а, напротив, поддержала разговор, надеясь тем самым отвлечься от собственных тревог. Несколько мужчин, находившихся в зале, были ей знакомы — двое из них присутствовали на недавнем приёме во дворце. Они тоже уделили ей внимание, но в пределах дозволенного этикета, удерживая разговор в рамках легкого любезного тона. Однако, Лукреция чувствовала их взгляды — порой изучающие, словно оценивающие её присутствие, а порой, напротив, почти непринуждённые, как будто ожидающие, что она встретится с ними глазами. Как это часто бывало после нескольких кубков вина, размеренный тон беседы вскоре изменился, приобретая политическую окраску. Мужчины заговорили тише, их голоса стали приглушёнными, и это едва не вызвало у неё улыбку. Казалось, что даже в этом, казалось бы, безопасном пространстве они опасаются, будто за их спинами скрывается невидимый свидетель, готовый обрести плоть и донести их слова тем, кому не следовало бы их слышать. Размышляя об этом, Лукреция вспомнила недавний разговор с стариком сенатором — о недавних казнях, о людях, которые исчезали по одному слову власти. И ей вдруг стало ясно: их страх вовсе не был безосновательным. — И после всего этого они полагают, что народ пойдёт за ними? Когда они делают всё, чтобы обречь Рим на голод? — раздражённый голос принадлежал Гаю Кальпурнию Пизону, её недавнему знакомому. Он, конечно, выглядел вполне уместно в обстановке этого ужина, но Лукреции показалось забавным, как человек, на пальцах которого поблёскивало бесчисленное множество золотых колец, а массивное украшение утяжеляло его шею, рассуждает о бедствии, которое ему самому, вероятно, никогда не придётся испытать. Присутствующие закивали, поддерживая негодование мужчины, и за столом раздались одобрительные возгласы. Лукреция тоже слегка кивнула, но скорее из желания не выделяться, чем из искреннего согласия. Наблюдая за гостями, она всё больше убеждалась: раздражало их вовсе не жестокость политики юных императоров, а скорее то, что абсолютная власть находилась не в их собственных руках. Возможно, единственным исключением была дочь Марка Аврелия. В отличие от прочих, она сохраняла сдержанность, не высказывая ни негодования, ни явного одобрения. Её лицо оставалось спокойным, но в этой бесстрастности сквозила какая-то странная, необъяснимая грусть. — Расскажи мне, дорогая, как прошёл недавний пир, — вдруг обратилась к ней Луцилла, легко увлекая внимание от брюзжащих сенаторов. — Мне не посчастливилось быть там. — Было шумно, — коротко ответила молодая вдова, вызвав у собеседницы лёгкий смешок. — Но, несмотря на это, атмосфера мне понравилась. Не слишком вычурно, как на мой вкус. — Приятно слышать, что выход в свет тебя порадовал, — тепло заметила Луцилла, покручивая на пальце массивное кольцо. — Марк говорил, что ты не слишком расположена к подобным собраниям. — Это правда. Возможно, в тот день я просто была в хорошем настроении и даже не раздражалась из-за множества разговоров. — Знакомиться с новыми людьми всегда полезно, всем нужны друзья или, по крайней мере, достойное общество. — Понятие дружбы для меня слишком расплывчато, но в целом ты права, — Лукреция на мгновение задумалась, а затем добавила: — К сожалению, моя подруга, если можно так её назвать, тоже отсутствовала на приёме. — Как жаль, — Луцилла слегка прищурилась, будто взвешивая что-то в уме, а затем осторожно уточнила: — Что-то случилось? — Честно говоря, мне неизвестно. Мы не настолько близко общаемся. Но с ней проще коротать скучные вечера. Я питаю слабость к людям, которые умеют смеяться — они оттеняют мой характер. — Могу я узнать её имя? — женщина спросила осторожно, но в голосе не было напряжённости. — Цезеллия, — ответила Лукреция прежде, чем успела обдумать свои слова. И сразу пожалела об этом, заметив, как на долю секунды изменилось выражение лица её собеседницы. Очевидно, она сказала это достаточно громко. Внезапно Кальпурний прервал свою речь и обратил на неё тяжёлый взгляд. Лукреция почувствовала это прежде, чем подняла глаза и встретилась с ним. — Прошу прощения, что вмешиваюсь в вашу беседу, — начал он, и хотя его голос звучал ровно, выражение лица было осуждающим, будто направленным лично против неё. Это было неприятно. — Если я правильно понял, вы обсуждали Цезеллию Флавию? — Да, её, — Лукреция не сдержала лёгкого раздражения в голосе. Её беспокоило не само вмешательство, а то, что она вдруг почувствовала себя так, словно произнесла запретное имя. — Вам не стоит с ней дружить, — жёстко произнёс Кальпурний, давая понять, что это не совет. Его слова прозвучали как распоряжение, хотя права на это у него не было. — Её супруг — скользкий человек, к тому же питающий странную привязанность к нашим… нынешним правителям. Слово"нынешним"было произнесено с подчёркнутой небрежностью, как нечто временное. — Как я уже сказала Луцилле, мы не близки, — спокойно заметила Лукреция. Но ей было трудно скрыть закипающее раздражение. Сенатор продолжал смотреть на неё, явно ожидая, что она уступит, согласится с его мнением. — Тем не менее, её весёлый нрав делает некоторые вечера менее тягостными. — Я понимаю, что вы не вникали в политические последствия подобных знакомств, — его голос был почти снисходителен, — поэтому я предупреждаю вас. Будьте благоразумны и лучше сократите общение с ней. Это в ваших же интересах. — При всём уважении… — Лукреция бросила быстрый взгляд на Марка Туллия. Тот выглядел напряжённым, предостерегающим. Всем своим видом он показывал:замолчи. Смени тему. Она ощутила лёгкое, почти невесомое сжатие своей руки — Луцилла. Это был не приказ замолчать, а тихий жест предостережения. — Что-то мне нехорошо, я выйду в сад, подышу воздухом. Сдерживая злость, Лукреция поднялась, натянув вежливую, почти безмятежную улыбку, и скрылась за дверями, ведущими в глубину дома. Она хорошо знала это место, и потому ей не требовались провожатые. Ей было неприятно, что сенатор осмелился говорить с ней в таком тоне, будто имел хоть какое-то право на её мнение. Выйдя в небольшой сад, Лукреция присела на мраморную скамью, провела ладонью по прохладной, гладкой поверхности и, глубоко вдохнув, попыталась обуздать нахлынувшее раздражение. Тишину вечернего двора нарушили приближающиеся шаги. Судя по звуку, это была не одна пара ног — идущие явно не скрывали своего недовольства. Их поступь была тяжёлой, ритмичной, а затем раздался глухой хлопок: кто-то с силой захлопнул одну из массивных дверей дома старого сенатора. Вслед за этим послышался низкий, негромкий, но напряжённый гул голосов. Это был не крик, но и на будничный разговор происходящее походило мало. Лукреция осталась сидеть на скамье, но её природное любопытство уже пробудилось, вытесняя недавнее раздражение. Она не сразу решилась приблизиться, но странное беспокойство не отпускало. Вначале до неё доходили лишь обрывки фраз, размытые и неразборчивые, но затем… её собственное имя прорезало вечерний воздух. Взгляд мгновенно метнулся по сторонам — никого. Ни одного гостя, который мог бы тоже выйти подышать ночным воздухом. Лукреция попыталась удержаться от соблазна подслушать, но в итоге всё же шагнула вперёд, направляясь к источнику голосов. Она двигалась осторожно, бесшумно ступая по гладкому мрамору, точно змея, проскальзывающая в тени колоннады. Приблизившись к двери, едва дыша, Лукреция замерла, вслушиваясь. Теперь спор двух мужчин был совершенно отчётливым. — Мы обсуждали это раньше. Это было твоё предложение, — недовольный голос мужчины, уже вызвавшего в ней раздражение, раздался по ту сторону двери. — Я готов закрыть глаза на её происхождение, учитывая нынешний статус, но терпеть её дерзость на людях я не намерен. — В её реакции есть и твоя вина, Пизон. Ты набросился на бедную девушку без всякой причины. — Она должна понимать своё положение и ситуацию в Империи. Её скудные познания в политике — это позор. — Разве не ты говорил, что тебе нужна супруга, далёкая от политических интриг? — Ненастолько, чтобы она не понимала, с кем стоит поддерживать связи и когда лучше держать язык за зубами. — Будь благоразумен, друг. Лукреция — умная, достойная девушка. Возможно, она вспыльчива, но это лишь вопрос времени. Она выгодная партия. — Варварская женщина. — Прикуси язык, — голос второго мужчины стал твёрдым, почти холодным. — Она вдова уважаемого патриция, моего друга и человека, которого ценили в обществе. Если мы хотим воплотить задуманное, этот брак выгоден нам обоим не меньше, чем ей. Люди уважают память о её муже, и никто не поверит, что он взял бы в жёны недалёкую женщину. И я не намерен терпеть твои оскорбления в её адрес. Она —римская женщина. — Прими мои извинения, Марк. В конце концов, она твоя подопечная, и мне не стоило говорить подобные вещи. Однако мои условия ясны — я ожидаю покорности и сдержанности от своей будущей жены. — Если будешь давить на неё таким образом, то испортишь все ещё до вашего брака. Она не вольноотпущенная, у которой нет выбора. У неё есть возможность рассмотреть других кандидатов. — Не так уж и много тех, кто готов связать себя узами с сарматкой. — Но достаточно тех, кто хочет союза с богатой римской матроной, Пизон. И если наши планы осуществятся, её благосклонные союзники станути нашими союзниками— как в финансах, так и в публичной поддержке. — Ты прав… ты прав, я был слишком резок, — голос его чуть смягчился. — И ещё одно. Луцилла настроена к ней благожелательно. А она, как ты знаешь,прозорлива. Слушая их разговор, Лукреция почувствовала, как кровь приливает к лицу, заливая жаром не только щёки, но и уши. Её пальцы судорожно сжались, и она, сама того не осознавая, надавила ладонью на стену, о которую опиралась, так сильно, что в тонкой коже проступило покалывание. Гнев накатывал волной, такой сильной, что, чтобы не сорваться, она прижалась лбом к холодной мраморной поверхности и начала дышать мелко, неглубоко, чтобы не выдать своё присутствие. Двое сенаторов буквально торговались ею, взвешивая все «за» и «против», словно она была товаром на рынке. Ей хотелось ворваться внутрь, распахнуть дверь так, чтобы тяжёлые створки ударились о стены, и сказать что-то, что заставило бы их обоих замолчать. А лучше—применить силу в самом отвратительном смысле этого слова. Да, Марк Туллий, кажется, защищал её, но в сути дела это ничего не меняло. Его отношение было, скорее, проявлением собственности, чем истинной заботы. Осознание того, что, несмотря на видимую свободу, её имущество, финансы и судьба де-юре принадлежали Марку Туллию, а после замужества перейдут в руки очередного мужа, только разжигало негодование. — Если ты не будешь обходителен… — голос Марка был ровным, но в нём сквозило предупреждение. — Я сказал бы это любому кандидату: она может отвергнуть ваш союз. — Но ты её опекун, дорогой Марк, — голос Пизона был мягким, но слишком самоуверенным. — В конце концов,последнее слово за тобой. — Верно. — Голос Марка Туллия теперь звучал жёстче. —Но я не отдам её в руки, которые причинят ей вред. Запомни это. Лукреция оттолкнулась от стены и медленным, осторожным шагом направилась обратно в сад. Её тело дрожало от возмущения, и ей едва удавалось сохранять ровную походку. Всё внутри кипело, пульс стучал в висках. — Ублюдки… — выдохнула она на родном языке, едва слышно. Оказавшись снова среди садовых теней, она заставила себя опуститься на мраморную скамью. Руки сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони, но этот физический дискомфорт едва ли мог заглушить гнев. Она склонила голову, позволяя тёмным прядям скрыть лицо, и пыталась привести мысли в порядок. Очевидно, что брак с Пизоном исключался, но нужен был убедительный предлог для отказа. Другие кандидаты? Возможно. Но итог всё равно оставался тем же — её судьба оставалась разменной монетой в игре людей, жаждущих власти в той или иной форме. Нужно было остудить голову, отдышаться и закончить этот вечер с достоинством. Она понимала это. Но пока не могла сдвинуться с места. Её злое уединение прервал тихий голос Луциллы. Женщина находилась за её спиной, но медленно приближалась, мягкими шагами рассекая ночную тишину сада. — Мне жаль, что он расстроил тебя. Могу заверить, я на твоей стороне, — сказала она тёплым, ровным голосом. — О, его слова не задели меня настолько сильно, но спасибо. Я просто наслаждаюсь тишиной сада. — Я помешала тебе? — Нисколько. Ваша компания мне приятна. — Рада это слышать. Пизон человек сложный, но не дурной. Хочу, чтобы ты знала это. — Не думаю, что мы с ним когда-либо сможем поддерживать тёплые отношения, — Лукреция чуть приподняла голову, взглянув на Луциллу в полутьме. — Как-никак, у меня тоже довольно… специфический нрав. Для римской женщины. — Отнюдь, — Луцилла позволила себе лёгкий смешок. — Ты юна, но сильна. И имеешь полное право реагировать на нападки. — Благодарю вас… За всё. Вы очень добры ко мне, — Лукреция чуть склонила голову, её голос звучал мягче, чем мгновением ранее. Луцилла с лёгкой улыбкой чуть наклонилась вперёд, её браслеты мелодично звякнули при движении. В свете факелов её светлые глаза блеснули любопытством. — Ты хотела о чём-то спросить? Лукреция провела ладонями по прохладной мраморной поверхности скамьи, словно собираясь с мыслями. Она колебалась, но затем всё же подняла взгляд. — О вашем супруге, — сказала она, пристально наблюдая за реакцией Луциллы. — Насколько мне известно, у вас счастливый брак. Женщина на миг задержала дыхание, затем чуть улыбнулась, легко, почти мечтательно. Её пальцы неосознанно скользнули по массивному золотому кольцу на безымянном пальце, будто проверяя его на ощупь. — Ты права, — наконец ответила она, её голос стал теплее. — Мне действительно повезло. Но в этой короткой паузе, прежде чем Луцилла заговорила, Лукреции почудилось нечто неуловимое — тень промелькнувшей мысли, след давно забытого воспоминания, которое на мгновение затуманило её взгляд. — Боюсь, я не столь удачлива, — тихо сказала Лукреция, впервые позволяя своим эмоциям выйти наружу. Она посмотрела на женщину пристальнее, будто ища подтверждение своим мыслям. Луцилла слегка улыбнулась, но в этой улыбке не было лёгкости. Её взгляд задержался в темноте сада, где под тенью кипарисов и колоннад таилась тишина ночи. — Иногда приходится заслужить право на хорошее в жизни, — задумчиво произнесла она. — И многим пожертвовать. Лукреция знала, о чём идёт речь. Вопреки своей нелюбви к политике, она всегда интересовалась историей. Ей были известны мрачные рассказы о правлении Коммода, о его жестокости и унижениях, которые он позволял себе в отношении сестры. Пусть её знания были поверхностными, но даже их хватало, чтобы понять, насколько тягостными могли быть те годы. И всё же, не менее печальной была другая правда — Луцилла потеряла единственного сына. Эта мысль больно кольнула сердце Лукреции, несмотря на то, что своих детей у неё не было. Она понимала, что расспрашивать о таких вещах было бы неприемлемо, но сам факт того, что Луцилла решила уделить ей своё внимание, беседовала с ней по собственной воле, льстил. — Я бы не хотела снова вступать в брак, — призналась Лукреция, не отводя взгляда. — Но, судя по всему, у меня нет выбора. — Ты ещё очень молода, чтобы лишать себя радости супружеской жизни, — мягко возразила Луцилла, повернувшись к ней. — Как и радости материнства. Лукреция вздохнула, в её дыхании слышалась обречённость. — В таком случае, я была бы рада совету… от женщины, которая всё же сумела найти своё счастье. Луцилла посмотрела на неё внимательно, а затем, присев рядом, ласково положила руку на её предплечье. — Сохраняй трезвый ум, но не забывай слушать сердце. — А если они будут противоречить друг другу? — Лукреция слегка склонила голову набок, её голос прозвучал тише. — Что тогда слушать? Луцилла мягко усмехнулась, но в её улыбке сквозила тень усталости. — Моя милая, это сложный вопрос, особенно в нашем мире. Но что бы ни случилось, помни — жизнь у тебя одна, и владеть ею должна ты. Лукреция чуть повернула голову, задумчиво смахнула прядь волос с лица. — Это даже сложнее, чем выбрать, кого слушать, — пробормотала она, хохотнув без особой весёлости. — Возможно, — кивнула Луцилла, соглашаясь. Лукреция на секунду заколебалась, прежде чем спросить: — Страшно совершить ошибку? Выбрать не то, что правильно. Луцилла задержала взгляд на ней чуть дольше, чем следовало. Затем, едва слышно, но с несомненной убеждённостью, ответила: — Это не так страшно… если этот выбор —твой. Её голос вдруг сделался каким-то далёким, словно она погрузилась в воспоминания. Лукреция не знала, какие мысли блуждали сейчас в её голове, но каким-то странным образом почувствовала их. И они заставили её сердце забиться чуть быстрее. Они всё же вернулись в триклиний, где гости продолжали неторопливые беседы за кубками разбавленного вина. Лукреции удалось подавить раздражение, хотя внутри оно продолжало тлеть, напоминая о себе с каждым взглядом, брошенным на неё со стороны Пизона. Остаток вечера она провела рядом с Луциллой, поддерживая лёгкий разговор, отвечая на редкие реплики других собравшихся. Когда общий шум слегка стих, Пизон, выбрав удобный момент, подошёл. С показной учтивостью он склонил голову и извинился за резкость, его голос был ровным, манеры безупречными, но даже малейшее промедление в тоне выдавало неискренность. Это была лишь формальность, не более. Лукреция, пряча презрение за отточенной улыбкой, кивнула, принимая извинения так, словно ничего не произошло. Как будто она не слышала их тайного разговора, словно не знала, как легко её судьба была вложена в их расчетливые руки. Но её мысли были заняты другим. Слова дочери Марка Аврелия не отпускали, они крутились в голове, складываясь в чёткую картину будущего. И чем ближе вечер подходил к завершению, тем острее ощущалась неизбежность принятого ею решения. Любой здравомыслящий человек счёл бы её намерения чистым безумием. Но здравомыслящих людей рядом с ней не было. Когда последний из гостей покинул дом, а факелы отбрасывали длинные тени на стены, Лукреция осталась с Марком Туллием наедине. Она не испытывала дружелюбных чувств к этому разговору, но дала ему возможность уверить её в той безопасности, о которой он так много разглагольствовал этим вечером. — Моя дорогая, ты жаждешь личного разговора, я правильно понял? — голос сенатора был мягким, но в этой мягкости сквозила снисходительность, словно он заранее знал, что убедит её. — Абсолютно, — ответила она, удерживая его взгляд. — Я слушаю тебя, дитя. Она выпрямилась, её плечи были расслаблены, но в зеленых глазах горел неподатливый огонь. — Я обдумала ваше предложение и отказываюсь. Даже не рассматриваю для себя возможность брака. На ближайшие несколько лет —точно. Тонкая морщина легла на лоб Марка Туллия, но он быстро взял себя в руки. — Лукреция, в чём причина такого яростного отказа? — Я не желаю быть разменной монетой в чьих-либо соглашениях, сенатор. Мне одного раза было достаточно. Старик чуть отвёл взгляд, а затем медленно выдохнул. Он понял. — Ты слышала наш разговор, — сказал он ровно, без лишних эмоций. — Я полагаю, самые неприятные его части. —Все его части были неприятными, — её голос был низким, почти шелестящим, но в нём чувствовалась едва сдерживаемая ярость. — Однако я хочу заверить тебя… — начал он, но Лукреция прервала его с холодной усмешкой. —Вы позволили себе думать, что я выйду замуж за человека, который способен меня унижать.Вы позволили себе думать, что я стану частью ваших интриг. — Дорогая… —Не смейте меня так называть. Марк Туллий прищурился, его губы чуть дрогнули. — Ты не понимаешь… — О, я понимаю прекрасно. — Она скрестила руки на груди, и в её голосе зазвучала язвительность. — Вы просили меня поразмыслить. Я поразмыслила.Мой ответ — нет. На лице сенатора мелькнуло раздражение, но он быстро вернул себе самообладание. — Тебе нужна защита. И я, как твой покровитель, обязан её обеспечить. — Вы намекаете на то, что мой отказ не имеет значения? — Я не намерен давить на тебя. —Но вы уже это делаете. Марка Туллия начинало утомлять её сопротивление. Он провёл ладонью по мраморной столешнице, будто собираясь с мыслями, а затем заговорил с нажимом: — Я делаю всё для твоего блага, как и обещал твоему покойному супругу. Лукреция усмехнулась — глухо, зло. — Какая нелепая ложь. — Она покачала головой, и в её глазах мелькнула некая обречённость. — Если уж вы так печётесь о своих интересах, то хотя бы имейте мужество признать это. Сенатор напрягся, его пальцы судорожно сжались. —Думай, что говоришь! Но Лукреция лишь усмехнулась, а затем резко выдохнула и сорвалась с места, пройдясь по триклинию. Она чувствовала, как кровь бушует в венах, как пылает гнев, и это пьянит её. Она больше не боялась. — Давайте опустим этот спектакль про заботу, — она цокнула языком, резко схватившись за амулет на груди, неосознанно сжимая его в пальцах. Марка Туллия насторожило её состояние. Он шагнул к ней, намереваясь мягко взять за плечи и урезонить, но Лукреция тут же отступила. Её взгляд вспыхнул предупреждением. —Вы заставите меня, несмотря на мой отказ, верно? — Мне бы этого не хотелось… Она прищурилась, и в уголках её губ мелькнул саркастичный полуулыбок. —Тогда я желаю вам удачи. Это прозвучало дерзко, почти издевательски. Развернувшись, она резко крутанулась на пятках, не заботясь о женственности движений, и быстрым шагом направилась к выходу. Без поклона. Без прощания. Марк Туллий смотрел ей вслед, и хотя его лицо оставалось бесстрастным, едва заметное движение пальцев выдавало напряжение. А Лукреция уходила,и с каждым шагом её решимость лишь крепла. Она знала, что он наблюдает. И ей нравилось это осознание.

***

Войдя в собственный дом, Лукреция испытывала смешанные чувства — нечто среднее между удовлетворением своей дерзостью и осознанием того, что последствия её слов и поступков будут неотвратимыми. Она пересекала атриум, когда её остановил осторожный, но настойчивый звук — неловкое покашливание. Старшая служанка Юна, грузная и основательная, стояла в полумраке, освещённая дрожащим светом факелов, и выжидающе смотрела на госпожу. Лукреция замерла, на миг вспомнив их недавний разговор.Её просьбу. Раздражение всколыхнулось в груди — меньше всего сейчас ей хотелось знакомиться с новой прислужницей и обсуждать вопросы дома, когда мысли занимала совсем иная борьба. Однако вспыхнувшая досада быстро сменилась другой эмоцией. Эту девушку выгнала Випсания. Та самая Випсания, чьего мужа Лукреция вынуждена была терпеть за столом этим вечером — жирного, неприятного, разливающего вино и напускающего на себя важность. Подумать только, что случись ей выйти замуж за кого-то из тщательно выбранных сенатором кандидатов, новый супруг, вероятно, не задумываясь распорядился бы избавиться от слуги, что якобы «опозорила» честь жены его друга. Слова Юны вывели её из раздумий. — Да, я помню про ту вольноотпущенную. Она уже здесь? — В триклинии, госпожа. — Славно. Лукреция, едва кивнув, направилась туда, обдумывая по пути, какие вопросы задаст. В триклинии её встретила молодая женщина — смуглая, с длинными каштановыми волосами, собранными в строгую причёску. Её осанка была напряжённой, а взгляд потуплен, будто в страхе посмотреть на госпожу без разрешения. — Ниса, я правильно помню? — Да, госпожа, — она мгновенно вскочила на ноги, но глаз не подняла. — Посмотри на меня. Ты дрожишь, как лист на ветру. — Простите, — голос девушки дрогнул, и она прикусила губу. — Тебе не за что извиняться. Лукреция медленно обошла служанку, её взгляд скользнул по обстановке комнаты. Она опустилась на одно из ложей, провела пальцами по ткани.То самое, на котором сегодня днем они были с императором. Подушечки пальцев скользнули по мягкому покрытию, ощущая тончайшую ткань. — Присядь и расскажи, что произошло. Ниса быстро, почти сбивчиво, заговорила. Её голос был напряжённым, речь — торопливой, местами заискивающей. Она боялась. Боялась не понравиться, не угодить, быть отвергнутой. Лукреция слушала молча, лишь изредка кивая и задавая уточняющие вопросы. Внутри неё не было жалости, но было нечто иное — холодное понимание, что страх был привычным состоянием для тех, кто зависел от воли сильных. Когда Ниса замолчала, Лукреция выдохнула, откинувшись на спинку ложа. — Единственное, чего я ожидаю от тех, кто мне служит, —верность, — её голос был спокоен, но в нём прозвучало предупреждение. Ниса дёрнулась, будто ожидая отказа, но Лукреция продолжила: — Я верю тебе. Более того, я верю Юне. Она не стала бы обманывать меня о твоей невиновности. — Госпожа… — Но я спрошу только один раз. — Лукреция медленно наклонилась вперёд, её зелёные глаза впились в лицо Нисы, вынуждая её поднять взгляд. — Я могу рассчитывать на тебя? Я могу тебе доверять? Она выдержала паузу, позволяя словам проникнуть глубже, а затем добавила, чётко и медленно: — Потому что если ты неоправдаешь мои ожидания, я не ограничусь просто тем, что выгоню тебя. Тон её был мягким, почти ласковым, но в самой сути этих слов ощущалась угроза. Ниса сглотнула, а затем выпрямилась, взяв себя в руки. Впервые за весь разговор в её взгляде появилась твёрдость. — Да, госпожа, — её голос стал увереннее. — Я знаю Юну много лет, и ни о ком она не отзывалась с таким теплом, как о вас. Она знает толк в людях. Девушка сделала короткую паузу, прежде чем добавить: — Она уверила меня, что рядом с вами я буду в безопасности. В обмен на это я предлагаю вам свою верность. Лукреция медленно откинулась назад, задумчиво сжав амулет на груди. Безопасность. Слишком относительное понятие в этом доме, в этом городе, в этой жизни. Но, возможно,верность действительно могла быть более надёжной, чем любые клятвы, данные в мраморных залах сената. Она чуть склонила голову набок. — Ты будешь.

***

Поднявшись в свои покои после беседы, Лукреция резко распахнула двери, громко распорядившись, что Ниса может приступать к обязанностям с завтрашнего дня. Ответственность за её обучение она возложила на старшую служанку. Обе женщины, стоявшие у входа, обменялись короткими взглядами — радость в их глазах была очевидна, но, уловив мрачное выражение госпожи, они не посмели выказать её открыто. Лукреция ворвалась в спальню, небрежно срывая с себя тяжёлые украшения и бросая их на постель, откуда раздался глухой звон золота и камней. Её дыхание было прерывистым, а грудь то вздымалась, то опадала от нарастающего гнева. Она мерила шагами комнату, не в силах успокоить мысли, позволив тревоге завладеть всем её существом. Тишину прервал гулкий звук шагов Юны, нарушивший напряжённую атмосферу. Ходить тихо она так и не научилась, хотя это было свойственно слугам. — Я вижу, что вы расстроены, госпожа, — тихо сказала она, замирая у входа, взглядом следя за непрерывным движением Лукреции. — Ты проницательна, — коротко ответила та, даже не взглянув на служанку. — Лукреция, что произошло? — голос Юны был мягким, но в нём слышалась доля тревоги. — Я натворила глупостей, за которые последуют весьма неприятные последствия, — с нажимом сказала она, сжимая кулаки. — Настолько всё серьёзно? — Да… и самое ужасное — я вынуждена следовать принятому решению. — Тогда что же делать? — Ты ведь понимаешь, дело не только в этом. — Лукреция резко обернулась к Юне, её глаза вспыхнули гневом. — Женщина, кем бы она ни была, остаётся в клетке, построенной мужчинами. — Не стану спорить, — спокойно ответила Юна, сложив руки перед собой. — Мне ненавистна моя клетка. Вариантов этих самых клеток немного, но ни одна из них меня не устраивает. — И вам не по душе ни одна? Лукреция криво усмехнулась, но её лицо оставалось напряжённым. — Сейчас я могу убедить себя, что способна изменить правила, — в голосе её прозвучала горечь. — Но очевидно, что это ложь. — Тогда что вы собираетесь делать? — Видимо, совершать ещё большие глупости, — с тяжёлым вздохом призналась Лукреция. — Госпожа… — Юна, послушай меня, — голос её вдруг сорвался, и Лукреция остановилась. — Я могу сказать это только тебе. Мне страшно. Очень страшно. — Она вцепилась пальцами в край стола, будто пытаясь удержаться за что-то твёрдое. — Марк Туллий решил выдать меня замуж за одного из своих доверенных лиц. Политика. Сделка. Юна кивнула. В её взгляде было понимание, но ещё больше тревоги. Она увидела, как в глазах госпожи застыла паника, но Лукреция, как всегда, держала дистанцию, не позволяя приблизиться и утешить её. Сейчас она напоминала ту прежнюю Лукрецию — гордую, резкую, дерзкую. — А с другой стороны, — Лукреция нервно провела рукой по волосам, — я сплю с Гетой. И он ничем не лучше. Может, даже хуже всех этих сенаторов вместе взятых. — Бедное дитя… Я не знаю, что тебе сказать, — вздохнула Юна. Она шагнула вперёд, но Лукреция выставила руку, пресекающую любую попытку прикосновения. — Я не слепая. Мне он казался другим… До сегодняшнего дня. — Но? — Я сыта по горло супружескими узами. И не собираюсь снова в них вступать. Боги… Я не знаю… — её голос дрожал, слёзы наполнили глаза, но Лукреция не позволяла им пролиться. — Он… он нравится мне. Но я знаю, что пожалею об этом. Он заинтересован во мне лишь потому, что я для него в той или иной мере недоступна. — Вы достаточно умны, чтобы удерживать интерес мужчины. — Не утешай меня. Ради всех богов. — Я не лгу. — Он ненормальный, — шёпотом произнесла Лукреция, вцепившись в край стола. — Не так, как мой первый супруг. Нет. Это другое. Темное. Опасное. Неизведанное. Она тяжело вздохнула, но её плечи дрожали не от страха, а от злости. — А император Каракалла? Ты же сама его боишься. — Лукреция… — Насильственный брак или неопределённость. Издевательства, возможные унижения. Я даже не знаю, что ещё может произойти. Лукреция стучала пальцами по резному столику, взгляд её метался из стороны в сторону, словно она искала выход. — Что же выбрать? Жирного сенатора, который будет таскать меня как украшение, касаться своими отвратительными руками, а по ночам наваливаться на меня, давя своим весом… Или молодого, жестокого эгоиста, который, цитирую, "будет трахать меня, когда ему вздумается"? Возможно, он задушит меня в приступе ярости. Так что выбрать, Юна? Рабство или рабство? — её голос сорвался, и она наконец позволила слезам течь, но в этих слезах была не жалость к себе, а ярость. А затем Лукреция рассмеялась, не услышав ответа от слуги, громко и надрывисто. Смех её был неестественным, как у человека, загнанного в угол. — Какая нелепость, ну надо же, — она фыркнула, вытирая уголок глаза. — Я даже не уверена, что император вообще заинтересован во мне настолько, чтобы быть вариантом среди клеток. — Он заинтересован, — сухо констатировала Юна, что было неожиданным. — Это было видно по его поведению, когда он пересёк порог этого дома. Действительно пугающий человек, но он искал вас взглядом, как только атриум оказался в поле его зрения. Юна едва сдерживала себя, чтобы не поддаться панике. Ей искренне хотелось защитить госпожу, которую она порой воспринимала как своего ребёнка, и она знала, насколько ранимой та могла быть под своей колючей бронёй. — Насколько несчастной я сейчас выгляжу? — вдруг спросила Лукреция, резко обернувшись к служанке. Её волосы всё ещё были уложены аккуратно, но отдельные пряди выбились, нарушая безупречность. Глаза красные от слёз, но туника оставалась идеальной, подчёркивая цвет усталых глаз. Всё остальное—поза, разбитые эмоции, тяжёлое дыхание—выдавали хрупкость. — Ты выглядишь уязвимой, Лукреция, — честно ответила Юна. Лукреция застыла, что-то обдумывая. Её лицо исказилось, но не от горя—от какой-то новой, странной мысли. — Прекрасно! Замечательно! — внезапный всплеск радости напугал Юну, но та продолжала растерянно смотреть на госпожу, не смея прервать её порыв. Лукреция подошла к окну и с силой распахнула ставни. В лицо ударил ночной воздух, пахнущий тёплыми камнями улиц и далёкими факелами. Было темно, но не слишком поздно—она возвращалась из Палатинского дворца в куда более поздний час. — Передай Титу, чтобы он приготовил повозку, — твёрдо приказала она. Служанка на мгновение замерла. — Немедленно. Лукреция намеревалась вернуть Гете неожиданный визит.

***

Приближающаяся ночь не обещала быть тихой. Гета, чуть опьяневший, развалился на роскошном ложe, небрежно опрокидывая вино в глотку. Струя рубиново-красного напитка стекала по краю кубка, но его это не волновало. Он закатывал глаза и лениво постанывал в такт движениям рабыни, устроившейся у его паха. Её губы скользили жадно, и он едва удостаивал её вниманием, лишь изредка одобрительно проводя пальцами по её волосам, когда она особенно старательно заглатывала его член. Скрытый за полупрозрачным балдахином, Каракалла двигался резкими, мощными толчками, вбиваясь в молодого раба, одновременно натягивая верёвку, обвивающую его шею. Его стоны были громкими, почти нарочитыми, срывающимися на приглушённые вскрики, когда он с силой шлёпал парня под собой по ягодицам. Каждый удар вызывал сдавленные всхлипы, но раб не отстранялся, лишь сильнее выгибая спину. — Я могу его придушить, — крикнул он весело, с едва заметной одышкой, ощущая, как жертва вздрагивает под ним. — Боишься, маленький? — Он на мгновение замер, а затем расхохотался своим высоким, истеричным смехом. — Делай что хочешь, Каракалла, — спокойно отозвался Гета, наслаждаясь собственным удовольствием. Однако он всё же повернул голову, рассматривая силуэт брата в свете масляных ламп, гадая — решит ли тот убить раба или остановится на грани. Братья были полностью обнажены, их тела отливали золотом и медью в танце колеблющегося огня. Жарко, душно, воздух густел от запахов вина, пота и смазки. — Скажи, что любишь меня, так как никого и никогда, — голос Каракаллы разрезал пространство, хриплый и настойчивый, жёсткий, властный. Он навис над рабом, его горячее дыхание скользнуло по взмокшей коже. Парень под ним издал сдавленный, жалостливый звук, судорожно хватая ртом воздух. Но не отстранился, наоборот, послушно подставлялся под движение императора. — Я люблю вас… — пробормотал он, кашляя, когда верёвка сжалась на его горле. — Больше всего на свете… люблю… — он хрипел, голос дрожал от острого ритма толчков, мешавших говорить внятно. Каракалла снова засмеялся, заставляя раба повторять слова снова и снова, словно впиваясь в каждый его хрип, каждый судорожный вдох. Их развлечение прервал другой прислужник, совсем юный мальчик, который, судя по всему, был не готов к зрелищу, открывшемуся его глазам. Он замер на пороге, покраснев, словно в лихорадке, а затем поспешно опустил взгляд в мозаичный пол. — Господин… — голос мальчишки дрожал, но он знал, что ослушаться нельзя. Он глубоко вдохнул, с трудом сдерживая смущение, и, опустив взгляд в пол, наконец, обратился к Гете. — Чего тебе? — младший из братьев приподнял бровь, не скрывая усмешки. Он медленно осмотрел юного слугу, наслаждаясь его растерянностью. Каракалла же, казалось, вовсе не заметил вошедшего, продолжая трахать раба, намеренно делая движения ещё грубее, наслаждаясь тем, как всё громче наполняет спальню плотный, влажный звук столкновений тел. — К вам… — мальчишка едва сглотнул, лицо его было багровым, словно вино, разлитое в кубке. — К вам гостья. Просит прощения за поздний визит и умоляет принять её… сейчас. — Он неосознанно попятился назад, зная, что подобные известия могут вызвать гнев. Гета откинулся назад, лениво останавливая рабыню, чьи губы и язык так усердно работали между его ног. — Конкретнее? — Домина… Дарва Лукреция… — мальчик не успел договорить. — Пчёлка прилетела? — Каракалла ухмыльнулся, не прекращая движения. Раб под ним дышал всё тише, едва издавая слабые хрипы, беспомощно хватаясь за бёдра императора, пытаясь удержать ритм. — Ой… — рыжий рассмеялся, и наконец замер, окинув взглядом свою добычу. Он сильно хлопнул раба по щеке, проверяя, в сознании ли тот. В ответ последовал судорожный кашель, а затем тело обмякло, рухнув на пропитанные потом простыни. Император скривился в раздражении. — Мы не закончили. — Он резко перевернул раба на спину, пальцами задирая его подбородок, следя, как тот безуспешно пытается сфокусировать взгляд. Всё остальное мгновенно потеряло для Каракаллы смысл. Гета, наблюдая за братом, лишь усмехнулся, потом снова посмотрел на слугу. — Пусть подождёт в триклинуме. В том, который в левом крыле, — уточнил он, небрежно махнув рукой в сторону выхода.

***

Лукреция находилась в триклиниуме уже достаточно долго, но раздражения не испытывала. Она прекрасно понимала, что явилась без приглашения, да ещё и собиралась разыграть сцену. Но это было частью её замысла. Она не знала, сработает ли это, но риск стоил попытки. Она не ожидала, что Гета испытает к ней жалость — не в том смысле, что бывает между мужчиной и женщиной. Нет, она хотела, чтобы он увидел её уязвимость и удовлетворился этим, ощутил, что именно к нему она пришла, в таком состоянии — печальная, нуждающаяся, в какой-то мере просящая. Это должно было задеть его эго, пробудить в нём ощущение власти, заставить почувствовать себя выше неё. А значит, возможно, сделать его более благосклонным. Во время пути Лукреция тщательно подготовилась. Она терла глаза до тех пор, пока они не покраснели и не припухли, словно от долгих слёз. Решение оказалось правильным — слуги сопровождали её, и если бы она попыталась сделать это на месте, это выглядело бы странно. Теперь же её образ был завершён: след усталости, печали, едва заметной разбитости. Туника сидела идеально, волосы были уложены, но в облике была небрежность, лёгкий намёк на то, что за этим образом скрывается надлом. Она сидела, сложив руки на коленях, её поза оставалась прямой, но в воздухе вокруг неё ощущалась едва уловимая слабость. Теперь оставалось только дождаться Гету и посмотреть, как он отреагирует. Лукреция действительно была поглощена тревогой, но демонстрация её состояния и тщательная подготовка странным образом успокаивали. Шаги императора послышались за дверью, и вскоре он вошёл, расслабленный, с лёгкой усмешкой на губах. На нём был длинный красный халат из тяжёлого шёлка, испещрённый золотыми узорами, полы которого мягко скользили по мраморному полу. Он окинул её внимательным взглядом, отмечая каждый нюанс её позы, выражение лица, оттенок глаз. Что-то в этом тревожило его, но он не спешил задавать вопросы. Вместо этого он уверенно подошёл вплотную и сел рядом на ложе. Его пальцы скользнули к её щеке, затем в волосы, чуть сжав затылок, ладонь осталась на её шее, фиксируя голову. Он ощущал её дыхание, её жар, её ожидание. Что-то в ней сегодня было другим. — Что у тебя случилось? — его голос звучал мягко, но в этой мягкости читалась опасность. Большой палец неторопливо поглаживал основание её шеи. — Не хотела отвлекать тебя… Прости за поздний визит, — её голос был ровным, но в нём читалась сыгранная слабость. — Нет смысла извиняться, раз ты уже здесь, — он продолжал гладить её, изучая реакцию. Лукреция позволила себе расслабиться, ощущая жар его ладони. Она дала ему почувствовать, как поддаётся его рукам, как легко её направлять. Гета это заметил — и это ему понравилось. — Помнишь, о чём мы говорили сегодня? — её голос был тихим, но уверенным. Он не любил, когда она переходила к таким темам, и дал ей это понять, чуть сжав шею. — Обстоятельства изменились… и я хотела бы попросить тебя ещё кое о чём. — Приехала диктовать условия? — его голос наполнился раздражением. — Нет… Напротив, — этот ответ его удивил. Она была слишком податливой. Это не было на неё похоже. Гета приблизился к её губам, вдыхая аромат тела, его член дёрнулся, реагируя на её запах и тепло. Он впился в её губы, требовательно, с нажимом, заставляя раскрыться и подчиниться. Лукреция на мгновение поддалась, позволив ему углубить поцелуй, но затем прервала его, слегка отстранившись, чтобы заговорить. Одна рука скользнула вниз, по её спине, задержавшись на талии, а затем сжала её бедро, притягивая ближе. — Как ты знаешь, согласно законам Рима, у меня есть опекун… Он… — Я знаю, зачем он нужен, — его рука вновь скользнула по её коже, поглаживая её бок, а затем прижимая сильнее, проверяя, как поддаётся её тело. — Он настаивает на моём замужестве, — её голос был тихим, с оттенком неуверенности. — Которого я хотела бы избежать. — Ты избежишь… если хорошо попросишь меня, — он склонился к её уху, прикусывая нежную кожу, его дыхание обжигало её. Пальцы лениво играли с завязками её туники, раздвигая ткань и открывая кожу. — Он отказал мне в праве выбора, но я не могу противиться… — она вздохнула, ощущая его прикосновения. — Рано или поздно он добьётся своего. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — его губы коснулись её шеи, язык прошёлся по чувствительной коже, а затем он слегка прикусил её. — Я хочу попросить твоей защиты, — почти шёпотом произнесла она, позволяя ему направлять её тело. — Ты её получишь, — его руки сжали её, заставляя сильнее прижаться к нему. — Гета… Я не уверена, что ты правильно понимаешь мою просьбу. — Так уточни, — его голос был низким и требовательным. Лукреция неожиданно закинула ногу ему на бедро, смещая их положение и оказываясь верхом на нём. Её пальцы скользнули по его груди, чувствуя силу и жар его кожи. — Мой император, я прошу твоей защиты… и покровительства, — её бёдра чуть двинулись, провоцируя его. Гета застыл, моргнул несколько раз, а затем резко схватил её за ягодицы, направляя её движения. Он чувствовал прилив возбуждения — не только от её позы, но от того, как она просит. От её страха, её податливости, её признания его власти. — Ты понимаешь, да? Что я буду делать с тобой, если получу на тебя права? — его пальцы впились в её кожу. — Я не стану твоей собственностью, Гета, — она ощетинилась, но он сильнее сжал её. — Я хочу, чтобы ты защитил меня. Чтобы ты дал мне возможность распоряжаться своей жизнью. Я не хочу вступать в брак. И не хочу, чтобы на меня давили. — Ты говорила, что я давлю на тебя. — Я говорила так, потому что боялась реакции своего опекуна, — она шла на крайности. Гета злился. Не на неё. На саму ситуацию. На то, что она избегала его из-за какого-то старого сенатора. Он понял её слова правильно — и воспринял их именно так, как следовало. — Ты можешь это сделать? Ты можешь дать мне безопасность? — её голос дрожал, но не от страха, а от напряжённого ожидания. — Я могу всё, — ухмыльнулся он, ещё сильнее сжимая её тело, губами накрывая её шею, оставляя там тёплый след своих поцелуев.