-11- О игре,притворстве и успешном противостоянии

"Faber est suae quisque fortunae." («Каждый сам кузнец своей судьбы.») — Саллюстий, «О заговоре Катилины» (52, 21).

Звук соприкосновения графина с мраморной столешницей заставил Лукрецию очнуться. Она резко распахнула глаза, будто сна и не было вовсе, словно лишь на мгновение сомкнув веки, потеряла несколько часов из жизни. В спальне было светло, но не чрезмерно: солнечные лучи, проникая сквозь тяжелые пурпурные занавеси, мягко освещали убранство покоев, не касаясь ложа, оставляя его в полумраке. Уходящий слуга, по-видимому, принесший серебряный кувшин с водой для утреннего омовения, торопливо семенил к выходу. Его простая туника, подпоясанная кожаным ремнём, слегка развевалась при движении. Он почтительно прикрыл за собой резные двери, облицованные узором из диковинных растений и птиц, словно перенесённых сюда с фресок древних храмов. Лукреция не спешила подниматься. Она позволила себе сладостное, неторопливое пробуждение, без суеты и лишних движений. Её взгляд скользнул вверх, по мраморным колоннам с золотыми капителями, выше — к искусно расписанному потолку. Там раскинулось великолепное панно: трагическая сцена мифа о Фаэтоне, сыне Гелиоса, несущемся на огненной колеснице сквозь небеса. Яркие мазки изображали всполохи солнечного пламени, что, словно клеймо, жгли облака и оставляли на земле следы разрушения. Лукреция хорошо знала этот миф. Ей всегда казалось, что это одна из самых печальных историй о богах, которые ей доводилось слышать. История о мальчике-полубоге, осмелившемся взять в руки вожжи, что предназначены лишь для истинного божества. Он не сумел укротить огненную стихию, ибо, несмотря на свою частично божественную природу, оставался смертным — хрупким, уязвимым человеком. Какой же ироничной казалась ей теперь эта фреска, взирающая сверху на постель молодого императора, властителя Рима, человека, от слова которого зависели судьбы тысяч. Лукреция медленно занесла руку вверх, кончиками пальцев очерчивая в воздухе контуры рисунка, словно могла бы дотронуться до лица несчастного Фаэтона. Они провели ночь вместе — спокойно и без суеты, и послевкусие близости мягко струилось в мыслях, скользя по сознанию, оставляя тёплые, медленные всполохи образов. Не было ничего бурного, ничего, что требовало бы захваченных ахов или пронзительных откровений, но было нечто иное, тянущееся в теле сладкой истомой, в которой её разум всё ещё плутал. Это было впервые. Впервые они оба остались обнажёнными, без привычных словесных поединков, без поддразниваний, без её колких замечаний, за которыми всегда можно было укрыться, как за лёгким щитом. Всё это осталось на потом — и спор, и недовольство, и даже легкомысленный смех. Только дыхание, тепло кожи и движение, нарушающие тишину спальни. И всё же... наблюдать довольство Геты, столь явное, столь нескрываемое, было почти раздражающе забавно. Нет, дело было не в самом факте секса — он слишком привык получать желаемое, чтобы восторгаться такой мелочью, тем более они делали это не впервые. Но осознание, что она пришла сама, что осталась, что не ударилась в притворное сопротивление, что не играла с ним, а просто подчинилась этому вечеру, этому естественному стечению событий — вот что упивалось его триумфом. И пусть Лукреция сознательно подала своё поражение его воле, как изысканное, искусно приготовленное блюдо, это вовсе не означало, что укол гордости не оставил в груди ноющий след. Она не питала иллюзий насчёт Геты. Он вёл себя ровно так, как она ожидала. В каждом ленивом жесте, в каждой расслабленной складке его губ читалось нечто вроде: «Я всегда получаю то, что хочу». И всё же раздражения не было. Не было и той жгучей тревоги, что пробежала холодом по её спине, когда она вошла в Палатинский дворец вечером — без приглашения. Он жаждал признания своей власти — ему было необходимо ощущать её, видеть, как её принимают. Эта демонстрация превосходства была настолько явной, настолько прозрачной, что даже казалась ей... очаровательной. Признаком всё тех же юношеских амбиций, которые в нём так странно сочетались. И в конце концов, куда приятнее, когда он проявляет своё давление в пределах спальни — в самом что ни на есть пошлом смысле этого слова, — нежели когда оно превращается в раздражение и агрессию за её пределами. Однако опасения не покидали сознание, сверля его навязчивым сомнением: выполнит ли он обещанное? Или это были всего лишь эмоции, минутный порыв, который рассыплется на утреннем свете? Доверять было опасно — лучше убедиться наверняка. Лукреция встрепенулась от этой мысли и поднялась, прислонившись спиной к прохладному изголовью ложа. Тонкая простынь скользнула вниз, оставляя грудь беззащитно открытой воздуху, но она почти не обратила на это внимания. Её взгляд метнулся по комнате в поисках туники или накидки. Где её одежда? Она слабо помнила, куда исчезла та, в которой приехала. И это даже было немного забавно — кажется, её вещи в Палатинском дворце исчезали с завидной регулярностью. Но сейчас не время для размышлений. Нужно разведать обстановку. А делать это обнажённой было… мягко говоря, неудобно. Лукреция нахмурилась и впилась взглядом в пустоту, соображая, как бы позвать слуг, но так, чтобы не сбежались все сразу. Их здесь много, она помнила это ещё с первой своей ночи в гостях у Геты. Подтянув покрывало к груди, Лукреция собралась с мыслями и, стараясь не выдавать колебаний в голосе, окликнула слугу. В тихой надежде, что в спальню войдёт кто-то один. К её радости, так и произошло. С едва слышным скрипом дверь отворилась, и на пороге появилась довольно молодая светловолосая прислужница. Она была одета куда откровеннее, чем большинство рабынь, которых доводилось видеть Лукреции, но это было не тем вызывающим откровением, что намекало бы на развращённость, а тем изощрённым подчёркнутым стилем, который всегда выдавал любимиц. Её поза была почтительной, но что-то еле уловимое в манере держаться, в жёсткости линий её плеч и даже в скрытой колкости во взгляде выдавало недоброжелательность. Не ту, что предвещала опасность, а ту, что больше напоминала ревность. Это было странно. Ведь в её предыдущие визиты во дворец служанки вели себя иначе — благожелательно, скромно, с естественным уважением. — Госпожа, — коротко поприветствовала она. — Мне нужна одежда, — почему-то почувствовав неловкость, произнесла Лукреция, неосознанно натягивая простыню сильнее, чем требовалось. — Конечно, — светловолосая чуть склонила голову, но едва ли это движение можно было назвать искренне уважительным. Развернувшись к двери, она уже собиралась выйти, но замешкалась. — Госпожа желает позавтракать? О, и снова это лёгкое недовольство в голосе, но настолько завуалированное, что придираться было не к чему. — Желает, — совсем не чувствуя голода, Лукреция всё же специально согласилась, чтобы лучше понять источник неприязни. И тут её осенило. Ну конечно же. Он спит с этой рабыней. Какой забавный способ подразнить её. Или, возможно, это было едва завуалированное напоминание, что в его ложе никогда не бывает пусто? Гета покинул её на рассвете, когда она ещё находилась в объятиях сна. И это было особенно примечательно, ведь ещё ночью он удержал её, не дав уйти сразу после близости. Значит, он считал своё превосходство само собой разумеющимся. А раз так, то решил подчеркнуть это лишний раз. Самодовольный… Лукреция шептала это, не двигаясь с кровати, а остальные прозвища оставила при себе. А затем тихо рассмеялась, даже не от злости, а от самой ситуации в целом, ожидая, когда слуга — или, возможно, уже слуги — вернутся со всем необходимым. Ревновать Гету? Молодая вдова не могла себе этого позволить. Это было бы слишком явным проявлением чувств. Даже наедине с собой. Но, представив на мгновение, что было бы, если бы она решила сыграть в эту игру, и столь же демонстративно показала ему своего любовника, она чуть не расхохоталась вслух. О, он бы взбесился. Убил бы парня? Возможно, просто чтобы испугать её. Но разозлился бы точно. Эта мысль была настолько абсурдной и забавной, что Лукреция прикрыла губы ладонью, подавляя смех, а внутри разлилось злорадное, тёплое удовлетворение.

***

Облачённая в изящную тунику из тончайшего льна, Лукреция неторопливо шагала по мраморным галереям дворца, направляясь в его глубины. Ткань нежно струилась по её фигуре, подчёркивая плавные изгибы, но не обтягивая, оставляя ощущение легкости. Оттенок был необычный — не традиционный белый, а глубокий шафрановый с тонкой золотой вышивкой по краям, напоминающей лавровые листья — символ победы и благородного происхождения. Широкий вырез грациозно оголял ключицы, а лёгкие складки на груди создавали иллюзию большей пышности. Рукава узкие, но ниспадающие, их края тоже украшала золотая вышивка, а у запястий она заканчивалась тонким плетёным шнуром, слегка затянутым, чтобы удерживать ткань. На талии тунику перехватывал пояс из мягкой кожи, украшенный тиснением в виде голов Медузы, — ещё один знак высокого статуса, символ защиты и власти. Тонкий шлейф еле касался пола, мягко колыхаясь при каждом шаге, будто подчеркивая важность её присутствия в стенах дворца. Сегодня у неё не было иных целей, кроме как покинуть Палатин, вернуться домой и наконец-то оценить обстановку. Но главное — обозначить Марку Тулию, что он больше не её опекун. Конечно, по закону следовало поставить об этом в известность Гету, её покровителя. Впрочем, она и сама не была бы против убедиться, что его слово всё ещё в силе. На повороте Лукреция заметила знакомого раба — Квинта, которого помнила по первому ужину во дворце. Он наливал вино, и хотя она не была уверена, что он не вольноотпущенник, память на лица у неё была отличной. Неожиданная встреча даже приятно удивила её, и, не раздумывая, Лукреция окликнула его: — Квинт, верно? Тот замер, удивлённо распахнув глаза, будто не ожидая, что она помнит его имя. Затем, услужливо склонив голову, почтительно приблизился. — Да, госпожа. — Я ищу императора. Ты можешь провести меня к нему? Квинт на мгновение замешкался, словно взвешивая что-то в голове, но затем осторожно ответил: — Господин сейчас занят. Он на собрании. Лукреция едва заметно нахмурилась. — Как долго? Мне нужно уехать, но я не могу сделать этого, не предупредив его. Квинт внимательно взглянул на неё, затем покосился в сторону одного из коридоров, словно что-то проверяя. — Я полагаю, оно уже должно подходить к концу. Пойдёмте, я вас проведу. Гета расположился со своим малым советом в одном из приёмных залов дворца, но собрание действительно подходило к концу. Доверенные лица императора постепенно покидали помещение, один за другим, тихо переговариваясь между собой. Следуя за Квинтом, Лукреция заметила, как из дальних дверей выходили мужчины — сенаторы, военачальники, советники. По их выражениям лиц и негромким, но сосредоточенным разговорам, она интуитивно догадалась, что именно они присутствовали на совете принцепса. А значит, император должен был находиться где-то неподалёку. Она провела ладонями по бокам туники, словно приглаживая ткань, хотя вовсе не чувствовала нервозности. Скорее это был привычный жест. Лукреции безумно нравился этот наряд, но в нём чувствовался кричащий пафос, и это слегка смущало её. Сохраняя спокойное выражение лица, она уверенно прошла мимо представителей малого совета, отвечая на их приветственные кивки с лёгкой вежливой улыбкой. — Лукреция! Голос, полный удивления, заставил её остановиться. Буквально столкнувшись лицом к лицу у входа, с ней поздоровался молодой мужчина. Он излучал доброжелательность, даже развёл руки в приветственном жесте, как будто действительно не ожидал увидеть её здесь лично. — Флавий, — довольно сдержанно, но всё же позволив себе лёгкую улыбку, ответила она. — Какая неожиданная и приятная встреча. — И то правда. Лукреция была наслышана о хитром нраве супруга Цезеллии, и его показная радость только подтверждала это. Столь тёплый тон был совершенно не характерен для их общения, которое раньше ограничивалось парой сухих приветствий и прощаний. Значит, он заранее знал, что она здесь. Однако Лукреция не испытывала раздражения. Напротив, она оценила его умение подстраиваться под обстоятельства. Она кинула взгляд на сопровождавшего её Квинта, давая ему понять, что нужно уведомить императора о её визите. — Цезеллия часто вспоминает о тебе, — между делом заметил Флавий. — Надеюсь, мы увидимся в скором времени. — Мне кажется, наши встречи станут гораздо более частыми. Лёгкая ухмылка мелькнула на его лице. “Хитрый лис”, — заключила про себя Лукреция. Она вежливо кивнула и, заметив вышедшего из комнат слугу, кивающего ей, уверенно направилась к императору.

***

Гета расслабленно восседал в мягком кресле с резными подлокотниками, широко раскинув ноги, будто намеренно занимая как можно больше пространства. Позолоченные завитки тепло поблёскивали на солнце, пробивающемся сквозь тяжёлые пурпурные занавеси, но куда больше внимания привлекал сам император. Глаза его были слегка подведены сурьмой, придавая взгляду остроту, а тёмные ресницы отбрасывали длинные тени на высокие скулы. Он смотрел прямо на неё, но с такой небрежностью, будто просто развлекался её присутствием. — Выспалась? — ехидно поинтересовался он. Лукреция чуть качнула головой, её волосы мягко скользнули по плечам, а губы едва заметно изогнулись. — Скорее нет, чем да. Голос её был ровным, но намеренно приобретал оттенок лёгкой игривости. — Большую часть ночи я провела без сна. Она задержала паузу, позволяя этим словам растечься в воздухе между ними, почти касаясь его кожи. Гета медленно повёл подбородком, будто оценивая её. Он был в хорошем настроении, но даже в этом была хищность. Позволить себе расслабиться? Да. Забыть, что он — властелин этого пространства? Ни на мгновение. — М-м-м… Это было не просто звук, а глубокое, вибрирующее удовлетворение. Он развалился ещё сильнее, вытянув одну руку вдоль подлокотника, а пальцы медленно барабанили по дереву. — Хочу поехать домой. Лукреция говорила спокойно, но он слышал в её голосе не просьбу, а утверждение. — Тебе не нравится здесь? Он намеренно затягивал вопрос, словно смаковал её реакцию. Она не отвела взгляд. — Почему же… Лёгкое движение — она разгладила тунику, проведя кончиками пальцев по тонкой ткани, будто проверяя её гладкость. — С каждым моим визитом дворец становится всё более радушным. Он заметил, как она чуть наклонила голову, как за её словами скрывалось нечто большее. Он прекрасно понял. Лишь чуть сильнее склонил голову, уголки губ дрогнули в улыбке, но она была половинчатой, медленной. — Но есть некоторые дела, — продолжила она осторожно, голос её стал мягче, но в этой мягкости чувствовалась скрытая уверенность. Она позволила себе почти неуловимую паузу. — В моём доме. Её взгляд слегка скользнул в сторону, затем снова вернулся к нему. — И, конечно же, я бы хотела… Она сделала ещё одну паузу, медленную, словно бы раздумывая. — Дать знать своему покровителю, что больше не нуждаюсь в нём. Гета улыбался.Его язык скользнул по нижней губе, будто он размышлял о вкусе её слов.А затем медленно, лениво махнул рукой, подзывая её.Просто жест.Но в этом жесте был вопрос.Будет ли она повиноваться?Приблизится ли сразу? Лукреция сделала два плавных шага вперёд — и остановилась.Ткань туники мягко взметнулась и снова осела, повторяя линию её бёдер.Пространство между ними сузилось, но не исчезло.Она остановилась намеренно, чувствуя в этом невидимую проверку.Пройдёт ли она это расстояние?Сядет ли у его ног, как послушная?Позволит ли ему увидеть в ней покорность?Нет. Он почувствовал её неподчинение прежде, чем осознал его.И это ему не понравилось.Тонкие мышцы вдоль скул чуть напряглись, выражение лица стало жёстче, резче, как будто клинком кто-то провёл по мраморной поверхности. Но он не пошевелился. Лишь немного сжал подлокотник, пальцы пробежались по резному дереву. — Подойди.- его голос стал ниже, медленнее. Лукреция улыбнулась краем губ, но не шелохнулась. — Я подошла, Гета. Его губы приоткрылись, словно он собирался что-то сказать, но вместо этого он только выдохнул носом, едва заметно. — Ты начинаешь огрызаться. Она слегка покачала головой, её волосы скользнули по плечу, когда она медленно провела пальцами по краю своей туники. — Я хочу напомнить, что не рабыня, чтобы бежать к тебе, как ручной зверёк… - её голос остался мягким, почти небрежным, но в конце фразы она слегка наклонила голову, так, что свет упал на её глаза иначе.— а твоя подопечная. Последнее слово задержалось в воздухе, лёгкое, но ощутимое. Гета фыркнул, но раздражаться сильнее не стал. Щёлкнул пальцами, глядя на одного из слуг, тот сразу же выбежал, возвращаясь с аккуратно свернутым свитком. Мальчишка, прислужник, передал рескрипт в руки Лукреции, боязливо отступая назад к колоннам. Она скользнула пальцами по шероховатой поверхности бумаги, ощущая плотность пергамента, его холодность, словно ещё пропитанную утренней свежестью, и чуть крепче сжала документ. — Это? — спокойно, чуть приподняв бровь, уточнила она, хотя знала ответ. — Официальная бумага о твоем новом статусе, — произнёс Гета, не меняя позы. — Достаточно бы было твоего слова, — неспешно проговорила Лукреция, позволив словам зависнуть в воздухе между ними. Она намеренно подчеркнула это, потому что это действительно было так. Император мог использовать лишь своё слово, без всяких бумаг, но сказанное в присутствии свидетелей оставалось неоспоримым фактом. — Но ты ведь хочешь продемонстрировать её, ведь так? — криво улыбнулся он, позволяя ей уловить скрытую насмешку, почти поощряя возможный поступок. — Как гадко с твоей стороны, думать обо мне так, — без тени возмущения, открыто улыбнулась девушка, давая понять, что он угадал её мысли. Она не собиралась это отрицать. К её несчастью, демонстративность была чертой её характера, хоть и проявлялась редко, но всегда имела за собой определённые причины. Гета же был таким во всём. — Спасибо, — мягко сказала девушка. Неожиданно направилась к нему, двигаясь плавно,но каждый шаг сокращал расстояние между ними. Её туника мягко скользила по телу, ткань едва заметно вздымалась при движении, и этот момент казался растянутым, словно сама тишина комнаты впитывала напряжение между ними. Лукреция наклонилась к его лицу, движение плавное, естественное и, касаясь губами его кожи, чуть задержалась, прежде чем подарить ласковый, едва ощутимый поцелуй в скулу.Тепло её дыхания скользнуло по его щеке, оставляя почти неуловимый след на коже. Чуть отстранившись, задержалась на долю секунды, прежде чем склонить голову, позволяя понять без слов, что хочет покинуть дворец. Гета махнул рукой, давая разрешение, не сводя с неё взгляда. Ему нравилась эта выверенная до предела послушность в формальных жестах, потому что он знал — она соблюдала их не из покорности, а намеренно. Раньше бы спор начался ещё у двери, стоило бы ему только попытаться приказать ей подойти. Но сейчас? Она делала это сама. И именно это заставляло его наблюдать за каждым её движением с особым вниманием. Лукреция улыбалась тепло, но во взгляде чувствовалась издёвка, причём не в сторону происходящего именно сейчас. Девушка остановилась у двери, неторопливо, будто раздумывая о чём-то, а затем, чуть повернув голову в сторону, ловя его взгляд напоследок, произнесла: — Хотела отдельно поблагодарить тебя за заботу. Короткая пауза. — И за слуг… которые были так обходительны. Её голос чуть смягчился, но именно этот оттенок делал слова более остросатиричными. — Воистину, мне не доводилось видеть таких изысканных и очаровательных рабов. Гета медленно подпер подбородок, его пальцы неторопливо скользнули по губам, прежде чем он улыбнулся, и в этом были и насмешка, и лукавство. — Правда? Лукреция выдержала едва заметную паузу, словно намеренно давая ему пространство для мысли, прежде чем небрежно заметила: — Особенно девушка… К сожалению, не могу вспомнить имени. — Фиделия. — Ах, да. Чудесная юная особа. Император выглядел самодовольно, и на секунду ей захотелось осадить его. Но аккуратно. Или хотя бы так, чтобы успеть выйти за дверь до того, как он начнёт закипать. — Не стоило обременять девушку, у неё есть куда более важные занятия. — Она хорошо с ними справляется. Лукреция едва заметно качнула головой, будто раздумывая, но затем, небрежно обведя пальцами край своего пояса, почти рассеянно добавила: — Главное, чтобы тебя… Пауза. — На всех хватило. Она выскользнула за дверь прежде, чем он успел ответить. Гета даже не сразу двинулся, его брови едва заметно дёрнулись, но возмущённый взгляд Лукреция уже не видела. Теперь день казался ещё приятнее.

***

Каракалла лениво облокотился на прохладные мраморные перила террасы, покрытые изысканной резьбой, изображающей сцены побед его предков. Летняя терраса, расположенная на первом этаже дворца, возвышалась над внутренним двором, и хотя с улицы до нее было не дотянуться, спрыгнуть вниз без риска перелома казалось сомнительным решением. Он проспал все важное и неважное, что могло бы наполнить этот день, а теперь слонялся по дворцу, мучимый тупой болью в висках — неизбежной платой за выпитое накануне. Голоса слуг раздражали его — слишком громкие, слишком суетливые, как муравьи, беспрестанно снующие внизу. Однако к полному одиночеству он не стремился. Императору хотелось найти себе достойное развлечение, нечто, что бы вырвало его из этой удушающей скуки. С террасы открывался вид на парадный вход в Палатин — центр власти, сердце Империи. Там, внизу, мерцали золотые застежки плащей и отливали пурпуром тоги сенаторов, патрициев, чиновников, прибывающих с прошениями, донесениями, льстивыми речами. Некоторые из них, подняв глаза, встречали цепкий, пронизывающий взгляд юного императора, и, застигнутые врасплох, поспешно склоняли головы, бормоча приветствия. Каракалла задумчиво шевелил губами, словно нашептывая что-то невидимому собеседнику, — возможно, духу предков или призраку собственного недовольства. В его сознании играла странная мысль: что если спрыгнуть? Высота казалась незначительной, но хватило бы ее, чтобы сломать ногу? Или шею? Он склонил голову набок, изучая каменные плиты внизу, и усмехнулся. Рыжий император медленно оглянулся, скользнув оценивающим взглядом по рабам, стоявшим за его спиной. Ему казалось, что он трахал одного из них прошлой ночью, но, к несчастью для бедняги, Каракалла не был уверен, кого именно. Да и какая, в сущности, разница? Слуги стояли, опустив головы, напряженные, словно борзые перед охотой, только здесь не было надежды на побег. Они предпочитали смотреть в пол, в колонны, в бескрайнее небо, лишь бы не встретиться взглядом с императором. Каракалла хохотнул, развлекаясь их страхом. Он любил этот момент — когда жалкие, забитые создания замирали, не зная, что их ждет. — Как думаете, если прыгнуть — можно сломать ноги? — произнес он скучающе, уголками губ растягивая улыбку, направляя палец в сторону пустого пространства за перилами. — Достаточно высоко, господин, — осторожно отозвался один из слуг, голос его был ровным, но Каракалла уловил нервозность. — Ты… — Император вытянул ладонь, указывая на самого юного из рабов. Тот широко распахнул глаза, его дыхание сбилось, и видно было, как тонкие плечи задрожали. Каракалла нахмурился, словно пытался вспомнить что-то незначительное, но раздражающее, вроде имени никчемного раба. Впрочем, стоило ли утруждаться? — Иди сюда, — бросил он, нетерпеливо махнув рукой. Мальчик подрагивал, но ослушаться не смел. Его ноги несли его вперед, хоть сам он, казалось, желал раствориться в воздухе. Он приблизился, затаив дыхание, а император вдруг притянул его к себе, охватив обеими руками, пальцы медленно скользнули по его плечам в странном подобии доверительного жеста. Это не успокоило — напротив, страх в глазах мальчика стал острее, живее. Каракалла почувствовал, как учащенно бьется сердце юного раба под его ладонями, и усмехнулся. — Прыгни. Я хочу посмотреть, — скомандовал император, безумная улыбка тронула его губы. Он говорил с почти дружеской интонацией, но пальцы его неторопливо подталкивали слугу ближе к краю. Мальчик пятился, пока не уперся поясницей в мраморные перила, холодные, как сама судьба. — Но… но… господин, там слишком высоко… — Не настолько, чтобы ты пострадал, — отозвался Каракалла, чуть склонив голову, словно размышляя, стоит ли тратить свое время на эти жалкие возражения. — Но… — О, так ты боишься? — голос его был ласковым, почти насмешливым, но улыбка хищно застывшая на губах превращала каждое слово в угрозу. Он медленно протянул руку и мягко провел ладонью по голове дрожащего раба, словно утешая ребенка. Тот замер, внутренне содрогаясь от этого жеста, надеясь, что успокаивающее прикосновение — это милость, а не предвестие чего-то худшего. — Ладно, ладно, я не хотел тебя пугать, — наконец произнес император с легким вздохом, отнимая руку. Он отпустил мальчишку и небрежно развернулся, делая несколько неторопливых шагов в сторону остальных слуг. Раб почти не дышал, и когда Каракалла отвернулся, напряжение в его теле ослабло. Он выдохнул, сделав шаг назад, надеясь снова раствориться среди прочих, но… Сильный удар в грудь. Ладонь императора резко впилась ему в солнечное сплетение, толчок был неожиданным, жестким, беспощадным. В глазах парня мелькнул ужас — он попытался устоять, ухватиться за воздух, но тело не слушалось. Ограждение больно врезалось в спину, а затем под натиском чужой руки мальчишка потерял равновесие. Он резко дернулся назад, размахивая руками в панике, в тщетной попытке зацепиться за край, но уже падал. Время растянулось, и прежде чем его тело ударилось о каменные плиты, прежде чем кровь брызнула темными пятнами на мрамор, Каракалла уже отвернулся, устало теребя складку своей тоги. — Ничего себе, — протянул он. — Все-таки высоковато. Лукреция уже покидала дворец, когда глухой удар, короткий, тяжелый, прорезал дневной гул площади, перекрывая гомон голосов, стук сандалий по камню, негромкие команды стражников. Разговоры на мгновение стихли, словно кто-то провел кинжалом по натянутой нити, и десятки голов обернулись в сторону источника звука. Она тоже замерла, едва заметно вздрогнув, и медленно повернулась. На каменных плитах внутреннего двора, нелепо раскинув руки, лежал человек — предположительно слуга, судя по простой, теперь залитой кровью тунике. Голова его была разбита, словно амфора, разбившаяся о землю, алые потеки стекали в узкие щели между плитами. Шепот пронесся по толпе, всплеск потрясенных голосов заполнил воздух, но никто не осмелился подойти ближе. Люди переглядывались, одни бормотали под нос мольбы богам, другие украдкой отводили взгляд, стараясь не привлекать к себе внимание. Некоторые, напротив, с интересом наблюдали за происходящим, будто видели очередной спектакль в театре. Кто-то осторожно прикоснулся к амулету на шее — жест защиты от дурного знамения. Лукреция подняла глаза. Чуть выше, на террасе, возвышалась фигура Каракаллы. Он жестикулировал, будто ничего не произошло, что-то объясняя собеседнику или, возможно, просто наслаждаясь собственной речью. Его осанка была легка, движения свободны, как у человека, напрочь лишенного бремени сожалений. Молодая женщина не хотела верить в очевидное. Может, это несчастный случай? Может, слуга сам оступился? Но ее личный раб, Тит, наклонился ближе, его голос прозвучал тихо, но твердо, лишенный колебаний. — Он его столкнул, госпожа. Лукреция не ответила. Только медленно перевела взгляд на мертвого мальчишку. Несчастный наверняка знал, что с ним собираются сделать. Какие мысли проносились в его голове в последние мгновения? — Лектрика готова, госпожа, — мягко напомнил Тит, жестом приглашая ее сесть. Она уже собиралась отвернуться от ужасающей картины, спрятаться за занавесями носилок, когда почувствовала на себе взгляд. Каракалла теперь смотрел прямо на нее. Его лицо оставалось расслабленным, но в глазах плясал странный блеск, нечто дикое, нечеловеческое. В этой игре, казалось, он искал не только развлечения, но и зрителей. Он ждал реакции. Лукреция выдержала напор этого взгляда и едва заметно кивнула — одновременно приветствуя и прощаясь. Император склонил голову набок, точь-в-точь как любопытный зверь. Затем вдруг громко рассмеялся, звонко, искренне, как если бы только что услышал великолепную шутку. Толпа вокруг замерла еще на мгновение, прежде чем вновь ожили шепотки. Одни ускорили шаг, не желая оказаться слишком близко к месту трагедии, другие украдкой бросали взгляды на террасу, стараясь уловить выражение лица императора. Несколько мужчин обменялись короткими фразами, пожимая плечами — в конце концов, не в первый раз. Были и те, кто, напротив, задержался, наблюдая с неподдельным любопытством, будто только что стали свидетелями любопытного зрелища на арене. Но Лукреция уже не смотрела. Она отвела взгляд и вошла в лектрику, решительно приказав уносить ее прочь.

***

Старый сенатор кипел от ярости. Он мерил шагами просторный атриум дома молодой вдовы, сжимая руки в кулаки и раздраженно посматривая по сторонам. Его возмущало не только отсутствие хозяйки, но и сам факт, что его, человека уважаемого, патриция с безупречными связями, даже не удосужились известить. Юна, домоправительница, хранила безупречное спокойствие, отвечая на его вопросы с учтивостью, граничащей с притворством. Ее улыбка была натянутой, но неизменно вежливой — многолетняя практика общения с господами научила ее искусству говорить ничего, выдавая это за обстоятельный ответ. В глубине души она и сама не знала, к чему приведет этот визит. Взгляд сенатора вдруг зацепился за женщину среди слуг. Незнакомка. Ее он здесь прежде не видел. — Кто это? — холодно бросил он, окинув служанку пристальным взглядом. Юна ответила как можно более нейтрально, но сенатору хватило пары слов, чтобы понять. — Ниса? — переспросил он, внезапно ощетинившись, словно ощутил рядом нечто грязное. — Та самая, что была выгнана из дома моих добрых знакомых за… неподобающие поступки? Старик скривился с презрением. — Что ж, не думаю, что она задержится здесь надолго. Но прежде чем он успел продолжить изливать свое недовольство, в атриуме наконец появилась сама хозяйка дома. Лукреция шагала медленно, будто не замечая напряжения в воздухе. Ее осанка излучала расслабленность, но внимательный наблюдатель уловил бы в ее взгляде напряженное ожидание. Растерянные лица слуг подсказали ей, что Марк Тулий не стал ждать, пока она сама решит навестить его. За ее спиной, у самого входа, стояли преторианцы — стражи, выделенные Гетой. Их присутствие вселяло уверенность. Она остановилась, не позволяя им войти дальше. — Ждите здесь, — бросила она, даже не оборачиваясь. — Я позову вас, если понадобится. Преторианцы молча кивнули. Лукреция медленно вдохнула, проводя ладонью по безупречно гладким складкам своей туники, и, едва приблизившись к гостю, поприветствовала его с неизменной учтивостью: — Сенатор, доброго вам дня. Она произнесла это заранее, прежде чем предстала перед ним, четко обозначая границы — теперь он говорил на её территории. Марк Тулий лишь сузил глаза, в которых читалась ледяная строгость. — Я хотел бы сказать, что очень разочарован в тебе, — начал он, шагнув ближе, но не настолько, чтобы пересечь невидимую черту дозволенного. Его осанка была прямой, голос — низким, исполненным тяжести. — Как твой опекун, я обязан быть извещён о перемещениях своей подопечной. Лукреция молчала, позволяя ему говорить, сохраняя лицо безмятежным, спокойным. Она больше не нуждалась в фальшивых эмоциях. Сенатор медленно окинул её взглядом, внимательно изучая каждую деталь. Его губы слегка поджались, когда он заметил, что ткань её туники была новой, дорогой, изысканно расшитой золотой нитью. Без слов было понятно: это был подарок. Дорогой, вызывающий, недвусмысленный. Он резко втянул воздух, осуждающе качая головой, но не замолчал. — Недопустимо, Лукреция. Ты ведёшь себя безответственно, словно избалованная девчонка, а не вдова знатного рода. Позволяешь себе поступки, о которых говорят не только в хороших домах, но и на Форуме. Заводишь в дом подозрительных женщин, — он кивнул в сторону новой служанки, даже не потрудившись назвать её по имени, — и, что ещё хуже, принимаешь подношения, словно какая-нибудь греческая гетера. С каждым словом его тон становился всё более назидательным, всё более претенциозным. — Как твой покровитель, я не могу и дальше закрывать глаза на это. Тебе предоставлено слишком много свободы, и, учитывая твое поведение… Его голос вдруг замедлился. Теперь он подходил к сути. К своему влиянию. К власти, которую намеревался вновь утвердить. Но прежде чем он успел закончить мысль, Лукреция, наконец, подала голос. — Чудесно, что вы сами подошли к этому, — её голос звучал ровно, но внутри она едва сдерживалась, чтобы не ухмыльнуться. — Однако вынуждена вас проинформировать, что мои действия, мои визиты, подарки, которые я принимаю… — она сделала преднамеренную паузу, выделяя каждое слово с тонким оттенком дерзости, — а также мои слуги… больше не находятся в рамках ваших полномочий. Сенатор пошатнулся, его лицо на мгновение потеряло привычную уверенность, словно от удара, нанесённого не рукой, а словами. Затем он резко шагнул вперёд, настолько близко, что Лукреции пришлось удержаться, чтобы не отступить. — По закону, моя дорогая— процедил он, голос его был низким, почти угрожающим, — ты сможешь распоряжаться этим всем только в случае, если твой супруг даст тебе такую возможность. Или же… после моей смерти. Последние слова прозвучали особенно тяжело. Это было первое, столь откровенное проявление эмоций с его стороны за все годы их знакомства. Гнев, потрясение, уязвлённое самолюбие — всё это читалось в складках его рта, в тяжёлом взгляде. Но Лукреция уже была готова. Она медленно достала свиток, скрученный в аккуратный рулон, и, встретившись с сенатором взглядом, уложила его прямо в его раскрытую ладонь. Затем, с той же неспешной уверенностью, отступила назад, восстанавливая дистанцию. Тулий посмотрел на предмет в своих руках, сначала недоумевая, а затем с раздражённой поспешностью дёрнул за ленту, разворачивая пергамент. Его взгляд метался по строчкам, и в этот момент на его лице отразился целый вихрь чувств: сначала удивление, затем осознание, а затем… что-то близкое к чистому ужасу. Лукреция даже не пыталась сдержать лёгкую, едва заметную улыбку. Она громко окликнула преторианцев, и стражники немедленно вошли в помещение, их тяжёлые шаги эхом раздались по мраморному полу. Их присутствие за её спиной сделало воздух легче, позволив ей дышать свободнее. Сенатор всё ещё сжимал документ в руках, но теперь тряс им в воздухе, словно собирался разорвать, хотя понимал, что это не изменит написанного. Его лицо налилось злобой, губы сжались в тонкую, побелевшую линию. — И я вам не «дорогая», — голос Лукреции прозвучал твёрдо, будто чеканенный бронзовый слоган, высеченный на триумфальной арке. — А в этом доме вам больше не рады, сенатор. Она выдержала паузу, позволяя ему осознать каждое слово, а затем добавила, не отводя взгляда: — В конце концов, где это видано, чтобы достопочтенный патриций позволял себе так обращаться с подопечной самого императора? Марк Тулий, казалось, побагровел ещё сильнее. Его дыхание стало тяжелее, взгляд метался, но теперь в нём не было той уверенности, с которой он вошёл в этот дом. Гнев пульсировал в каждом движении, но он ничего не мог сделать — не сейчас, не здесь. — Слишком многого себе позволяешь, девчонка, — процедил он, зло щурясь. — Но я ещё посмотрю, насколько долго ты продержишься, играя в свои маленькие игры. Его тога взметнулась, когда он резко развернулся и направился к выходу, шаги его были твёрдыми, но резкими, выдавая бурю внутри. Лукреция стояла неподвижно, наблюдая за тем, как он пересекает порог её дома. И только когда двери с громким стуком закрылись за ним, она позволила себе короткий выдох облегчения.