-12- О недоверии, соблазне и страхе

"Nitimur in vetitum semper, cupimusque negata." («Мы всегда стремимся к запретному и желаем недоступного.») — Овидий

Наконец, в доме молодой госпожи воцарилась тишина. Лукреция не спешила покидать триклиний, уютно устроившись на своём любимом ложе, устланном мягкими подушками, расшитыми сложными узорами. Вино в бокале тонко отражало багровый свет лампад, а в воздухе витал слабый аромат розового масла, оставшийся от недавних ритуальных возлияний. Слуги продолжали бесшумно передвигаться по дому, мелькая в проёмах колоннад, но их присутствие не раздражало её – напротив, после всех пережитых волнений, этот привычный ритм жизни приносил странное, почти успокаивающее ощущение. Она впервые за долгое время чувствовала себя полновластной хозяйкой в собственном доме. Юна, неизменно внимательная, поднесла к её столику деревянное блюдо с хрустящими лепёшками, инжиром и ломтями нежного сыра, аккуратно расставляя всё на инкрустированном серебром подносе. Ловким движением она наполнила бокал свежим фалернским вином, выдержанным и терпким, не задавая лишних вопросов. Лукреция благодарно кивнула, но к пище не притронулась – разговоры сейчас казались утомительными, а вот молчание наполняло её особым покоем. Ей не хотелось уходить в свои покои, уединение сейчас казалось излишним. Лучше оставаться здесь, в центре дома, наблюдать, вглядываться в игру теней на стенах, слушать приглушённые голоса слуг, шёпот жизни, текущей в этих стенах. Золотая цепочка на её запястье чуть звякнула, когда она лениво провела пальцами по краю бокала. Стекло было прохладным, а вино, подрагивающее в глубине сосуда, напоминало тёмную кровь, готовую разлиться по венам. Она долго смотрела в эту глубину, погружённая в мысли, но не спеша их озвучивать даже для самой себя. Звук, оповещающий о том, что кто-то намеревается переступить порог дома с визитом, разрезал хрупкое спокойствие момента, нарушив размеренное течение дня. Лукреция напряглась, вслушиваясь в топот слуг по мраморному полу, в короткие приглушённые реплики, которыми они обменивались, пока встречали незваного гостя у входа. Она не спешила подниматься, но всё же подалась вперёд, опираясь на локоть, вытягиваясь на ложе, чтобы хоть мельком увидеть, кто нарушил её уединение. Однако сквозь колонны триклиния угадывались лишь силуэты движущихся фигур – ещё недостаточно, чтобы определить личность визитёра. Прояснилось всё лишь тогда, когда одна из служанок, лёгкими, отточенными движениями, появилась перед ней, держа руки сцепленными перед собой в безупречно выверенном жесте почтения. — Госпожа Цезеллия оказала вам визит и желала бы увидеть вас. – Тихо, почти шёпотом произнесла девушка, склоняя голову. Лукреция устало прикрыла глаза, с силой потирая веки подушечками пальцев, прежде чем глубоко вздохнуть. Достаточно громко и явственно, чтобы служанка уловила её настроение – не раздражение самой гостьей, а скорее утомление постоянным вниманием, которым её окружали последние дни. Она не желала никого видеть. После дворца, после сенаторов, после бесконечных разговоров, каждый из которых был пропитан либо притворством, либо скрытым подтекстом, ей казалось, что любая встреча станет новой попыткой вторжения в её личное пространство. Но… Цезеллия. Она застыла, всё ещё потирая веки, позволяя себе несколько лишних секунд на размышление. Могла ли она сейчас вынести общество супруги Флавия? Она могла сослаться на усталость, на занятость, попросить слуг вежливо отказать. Это было бы вполне допустимо, вполне логично. Но, как ни странно, мысль о встрече с Цезеллией не вызывала в ней отторжения. Из всех возможных визитёров она казалась наименее отягощающей. Пальцы скользнули по виску в последнем, прощальном жесте усталости, прежде чем она лениво взмахнула рукой, подавая слугам знак пригласить женщину внутрь. Цезеллия вошла в покои лёгким шагом, её движения были непринуждёнными, будто она просто следовала за своим настроением, а не соблюдала формальности визита. Каштановые локоны чуть подпрыгивали при каждом шаге, рассыпаясь по плечам, добавляя её облику живость. Туника приглушённого лазурного оттенка, расшитая узорами по краям, мягко струилась за ней, подчёркивая изящество, но не вычурность. Она не торопилась, но и не колебалась – её присутствие было настолько лёгким, что казалось почти случайным, но в этом и был весь её шарм. Встретившись взглядом с Лукрецией, Цезеллия тепло улыбнулась, затем, не нарушая естественности жестов, плавно опустилась рядом, будто её место было там изначально. — Я оказалась неподалёку по счастливой случайности. – Голос её звучал ненавязчиво, но с лёгкой, почти кошачьей игривостью, словно она не ожидала ничего, но была рада любой реакции. Она скользнула внимательным взглядом по лицу Лукреции, мгновенно улавливая её настроение. — Решила, что мы давно не виделись, Лукреция. Имя слетело с её губ мягко, но в нём чувствовалось дружеское тепло. Однако заметив усталость хозяйки, Цезеллия театрально вздохнула – не слишком драматично, но достаточно нарочито, чтобы вызвать у Лукреции желание опровергнуть её слова. — Вижу, ты не слишком расположена… Как жаль. Она изящно повела рукой, чуть склоняя голову, словно обдумывая своё следующее слово, но в её глазах играла тень ожидания. — Я действительно не рассчитывала на гостей. — Лукреция сделала короткую паузу, намеренно давая понять, что разговор не затянется надолго и внезапные визиты не по душе, даже если они приходят под дружеским предлогом. Она бесстрастно скользнула взглядом по Цезеллии, но почти сразу позволила себе немного улыбнуться: — Однако рада видеть тебя. — Ты выглядишь уставшей. Может, мне удастся тебя развлечь? — улыбка не исчезла с лица гостьи, её голос звучал мягко, но с оттенком живости, которая была ей присуща. Она небрежно оправила складки своей лазоревой туники, затем чуть наклонилась вперёд, будто говоря что-то тайное, но её поза оставалась расслабленной. — Или хотя бы просто поговорим. В последние дни мне так не хватает приятных разговоров. Лукреция внимательно на неё посмотрела, затем, ненадолго задумавшись, переложила кубок из одной руки в другую. — Тебя не было на последнем приёме. Вопрос был задан искренне, без скрытых намёков, лишь из простого любопытства – ведь Цезеллия редко пропускала подобные мероприятия. — О, верно. Я была нездорова. Но сейчас всё хорошо. Ответ, почти не требующий продолжения, но Лукреция уловила в её взгляде что-то мимолётное – быстро исчезнувшую тень грусти. Однако Цезеллия не углубилась в объяснения, и вдова не стала давить. — Рада, что недомогание прошло быстро. Она кивнула, принимая сказанное как данность, затем, почти незаметно для себя, откинулась на подушки чуть свободнее. — Ну что ж, раз хочешь поднять мне настроение – можешь попробовать. Энергия Цезеллии всегда имела странное влияние – с ней было легко, даже если в начале разговора казалось иначе. Гостья театрально всплеснула руками, но в этом жесте не было напускной комичности – лишь задор, естественная игривость. — Чудесно! С чего бы мне начать… Как и в каждую их встречу, Цезеллия оказалась прекрасно осведомлена обо всех значимых и незначительных событиях Рима. Она любила светские разговоры, но Лукреция давно заметила, что в её манере не было колкости или злого умысла. Гостья подавала любую новость с тонкой нейтральностью, оставляя слушателю самостоятельно решать, как к ней относиться. И именно эта манера всегда чуть располагала Лукрецию к беседе, даже если она не планировала задерживаться. Даже самые постыдные слухи слетали с её уст с таким будничным равнодушием, словно были частью привычной беседы за трапезой. И, как ни странно, в этом было что-то завораживающее, почти интригующее. Голос её звучал спокойно, без тени смущения, будто обсуждалась не чья-то опальная судьба, а обычные домашние хлопоты. Цезеллия говорила с жадностью человека, который слишком долго хранил молчание. Было очевидно, что она испытывала голод по разговорам, а потому слова срывались с её губ непрерывным потоком — столь объёмным и насыщенным, что Лукреция даже на мгновение задумалась, могла ли она когда-либо прежде слышать подобное количество сведений за один раз. Она перескакивала с темы на тему, начиная с пустяков — свежих поставок сирийского шёлка и пурпурных полос из Тира — и переходя к более важным вопросам: триумфы римских легионов, новые завоевания и их неизбежные последствия для казны. Сенаторы возмущались, негодовали, но, как водится, опасались высказать своё мнение слишком громко. Лукреция прекрасно их понимала: шумное недовольство дорого обходилось тем, кто не умел вовремя замолчать. — Слышала, Домиций Авит затеял строительство новой виллы? — протянула Лукреция, слегка качая кубок с вином. — Тот самый Авит, что месяц назад поучал всех о бережливости? — фыркнула Цезеллия. — Он самый, — усмехнулась Лукреция. — Видимо, экономия нужна только плебсу. Она не удивилась бы, если бы узнала, что возмущённые патриции негодовали не из-за растрат императора, а из-за того, что он позволял себе слишком много открыто. Что раздражало их больше — его траты или то, что он не утруждался скрывать их за благородными речами? Когда разговор о политике исчерпался, Цезеллия, как всегда, перешла к более пикантным темам. Сенат сенатом, но людей куда больше занимали чужие скандалы. Она, словно между делом, обронила: — Кстати, про Випсанию слышала? Выгнала одну из служанок. Лукреция хмыкнула: — Я её к себе взяла. Цезеллия вскинула голову: — Кого? — Нису. Ту самую служанку «оскорблённой супруги», — Лукреция едва заметно улыбнулась, наблюдая за реакцией подруги. — Ты не посмела! — глаза Цезеллии вспыхнули неподдельным интересом. Лукреция лениво пожала плечами. — Почему нет? Тем более, её оговорили. Цезеллия задумчиво провела пальцем по краю кубка. — Если так, зачем её выгнали? Випсания всегда отличалась рассудительностью. — Всё просто, — Лукреция крутила в пальцах шнурок своей накидки. — Муж предпочитает молоденьких, а Випсания не пожелала этого терпеть. Верность служанки, проработавшей у неё не один год, не стала для неё оправданием. — Как печально… — пробормотала Цезеллия, покачав головой. — Очень, — согласилась Лукреция, задумчиво оглядывая остатки вина в кубке. В этом городе женщинам редко удавалось управлять собственной судьбой. Даже самым верным из них всегда находилось место в чужих интригах. Когда все возможные темы были исчерпаны, Цезеллия вдруг притихла, словно что-то обдумывала. Она принялась нарочито внимательно рассматривать убранство дома, задерживая взгляд то на тонкой резьбе колонн, то на узорах мраморного пола, но Лукреция не обманывалась — великолепие фасадов вряд ли могло внезапно её увлечь. Атмосфера беседы к этому моменту стала почти доверительной, словно между ними уже не было границ, но внезапное отстранение женщины чувствовалось слишком явственно. Казалось, она подбирала слова, решая для себя, стоит ли произносить их вслух. В уголках её рта затаилась тень сомнения, плечи чуть напряглись, а взгляд, словно невзначай, метнулся в сторону Лукреции. Та заметила это. — Я вижу, что ты хочешь спросить, — голос её был ровным, но внутри уже зашевелилось предчувствие. Она почти знала, о чём пойдёт речь, и, напрягшись, на мгновение замерла. Однако, давая возможность подруге разубедить её в собственных догадках, добавила: — Говори. Цезеллия помедлила, сцепив пальцы в замок и потупив взгляд. — Признаюсь честно, мне очень любопытно, но я не хочу, чтобы ты поняла меня неправильно, — начала она, словно извиняясь. — Я знаю тебя не первый день, и уверена: ты подумаешь обо мне плохо. Лукреция наблюдала за ней, пытаясь понять, было ли это наигранной скромностью или искренним смущением. — Но тебе очень любопытно, верно? — в голосе вдовы прозвучала лёгкая насмешка. Теперь уже сомнений не оставалось — вопрос будет именно тем, который она ожидала. — Да! — Цезеллия выдохнула с облегчением, чуть подавшись вперёд. — Но прошу, не осуждай меня. Лукреция молча махнула рукой, жестом позволяя ей продолжать. — Ты же знаешь, мой муж… — гостья замялась, подбирая слова. — Он не плохой человек, пусть многие старики его и недолюбливают. Взгляд Лукреции остался непроницаемым, но внутри вспыхнуло ещё большее напряжение. — И он входит в совет императора. Ты понимаешь, какая это должность, — продолжала Цезеллия, понизив голос, словно опасаясь, что даже стены могут подслушать. Флавий действительно занимал важное место при дворе — глава императорской канцелярии, ответственный за связи, донесения, послания, которые не всегда предназначались для посторонних ушей. Для его возраста это была редкая должность, но времена менялись, и молодые правители охотно доверяли управление империей тем, кто был ближе к их поколению. Лукреция всегда считала брак Цезеллии и Флавия занятной комбинацией — два человека, умеющие искусно передавать и скрывать информацию. — Он сказал мне, что встретился с тобой во дворце, — наконец-то подобравшись к сути, произнесла Цезеллия. — А ещё… Лукреция чуть приподняла подбородок, не меняя выражения лица. — Так в чём твой вопрос, Цезеллия? — в голосе Лукреции скользнуло едва уловимое напряжение, предупреждающее, но ещё без явной агрессии. Цезеллия посмотрела на неё, заметно колеблясь, словно взвешивая, стоит ли задавать этот вопрос. Затем всё же решилась. — Это правда… что ты теперь… — она даже сглотнула, будто слова застряли в горле, — под опекой императора Геты? — Правда, — с деланным безразличием отозвалась Лукреция. Гостья нахмурилась. — Но как это могло произойти? Ты же… Марк Тулий… — Счастливое стечение обстоятельств, — всё тем же уклончивым тоном ответила молодая вдова, отводя взгляд. Цезеллия пристально всмотрелась в её лицо, ловя мельчайшие изменения в мимике, оценивая скрытую за внешним спокойствием агрессию. Её муж уверял, что между Лукрецией и Гетой есть нечто большее, чем просто опека, и этот факт его настораживал. В конце концов, император не был известен склонностью к подобным жестам. — Ты ведь спишь с ним, да? Лукреция напряглась. — Осторожно, — произнесла она почти угрожающе. Но Цезеллия не отстранилась, напротив, придвинулась ближе и осторожно взяла её ладонь в свою. — Я не хотела тебя обидеть, — её голос стал мягче. — Прости. Не отвечай, если не хочешь. Я клянусь, этот разговор не выйдет за пределы этого дома, что бы ты ни сказала. Лукреция усмехнулась, едва не рассмеявшись вслух. — Ты же понимаешь, как забавно это звучит? — она наклонила голову, прищурившись. — От человека, который ещё несколько минут назад делился со мной слухами всего Рима? Лицо Цезеллии на мгновение омрачилось, но руку она не убрала. — Я никогда бы не стала… — она подбирала слова, пытаясь сформулировать точнее. — Ты моя подруга. Или, по крайней мере, мне бы хотелось так считать. Лукреция посмотрела на неё долгим взглядом, оценивая, насколько это правда. — Мне бы тоже хотелось так считать. Но, к сожалению, я не сильна ни в дружбе, ни в доверии. — Понимаю тебя, — едва слышно сказала Цезеллия. Она чуть крепче сжала её ладонь. — Но мы можем попробовать, верно? Быть близкими друзьями. — После этих слов я должна рассказать тебе все свои секреты? — с лёгкой усмешкой бросила Лукреция. — Предлагаю начать с того, что я расскажу свой, — уверенно ответила Цезеллия. Она действительно рассказала. Честно, хоть и колебалась. Это не касалось политики, не меняло ничего в интригах двора, но оттого не становилось менее важным. Это была печальная исповедь женщины. Род её был богат, и союз с Флавием оказался выгодным для обеих сторон. Однако четыре года брака не принесли им наследников. Богам было угодно забирать у неё детей ещё до того, как они успевали появиться на свет. Она боялась, и страх этот был не безоснователен. Флавий не станет вечно ждать — однажды он просто разведётся, имея на это все законные основания. В Риме не нужна была знатная жена, если она не могла дать мужу наследников. Любил ли он её? Да. Но был ли он человеком, способным на жертвы? Нет. Он выберет то, что обеспечит его положение, и рано или поздно предпочтёт другую — ту, которая сможет выполнить свой долг перед ним и перед его родом. Никто, кроме Лукреции, не знал об этом. Их семьи были слишком консервативны, чтобы даже задуматься о подобном. Они не сделали бы её жизнь легче, лишь ускорили бы её падение. Лукреция молча слушала. Она понимала. Судьба женщин была тяжела в любое время и в любом месте. — Я не требую от тебя ничего, — голос Цезеллии звучал тише, чем раньше, в нём больше не было ни вызова, ни скрытых намёков. — Просто доверяю тебе свою тайну и надеюсь, что она останется между нами. Лукреция молча посмотрела на неё, оценивая, насколько искренни были эти слова. — Так и будет, — коротко ответила она, не меняя выражения лица. Гостья чуть улыбнулась, но теперь в её взгляде скользнуло нечто другое — оттенок благодарности или, возможно, облегчения. — И если вдруг у тебя будет желание поделиться своей… или если тебе просто понадобится друг — можешь рассчитывать на меня. Лукреция не ответила, но кивнула, словно давая понять, что услышала. Она не привыкла к таким признаниям, не знала, как к ним относиться, но что-то в тоне Цезеллии заставило её задуматься. Однако гостья не стала больше задерживаться. Возможно, поняв, что сказала больше, чем намеревалась, или ощутив неловкость после откровенного разговора, она довольно быстро покинула дом, оставляя молодую вдову наедине с мыслями. Лукреция медленно провела рукой по гладкой поверхности столика, отстукивая ногтями едва слышный ритм. Она считала себя человеком проницательным, но даже теперь не могла до конца решить — поверить ли Цезеллии или же её история была всего лишь искусной игрой, разыгранной ради выведывания слухов. Она задумалась, но размышлять об этом дольше не хотелось. Грудь вдруг наполнилось странным беспокойством, словно что-то невидимое тянуло её прочь, подальше от стен дома. — Подготовьте карпунтум, — бросила она слугам, поднимаясь. Спустя годы, проведённые в Риме, вера в местных богов так и не нашла отклика в её душе, но в храмах она чувствовала странное умиротворение. Высокие колонны, прохлада камня, запах горящих масел и воска — всё это создавало иллюзию тишины, свободы от чужих слов и пристальных взглядов. Тревоги можно оставить на потом. Так или иначе, только время покажет истинные мотивы людей.

***

Ниса шагала по рынку в размеренном темпе, наслаждаясь редкой возможностью пройтись среди торговых рядов без спешки. В этот раз ей поручили закупить травы и свежие овощи для кухни, запасы которых уже подходили к концу. Несмотря на свою привычную бдительность, сегодня на душе у неё было удивительно легко. Новый дом оказался куда более уютным и гостеприимным, чем она могла себе представить. Юна не солгала — молодая вдова действительно была приятной женщиной, а главное, что радовало Нису, — справедливой. В отличие от прежних хозяев, Лукреция не только умела постоять за себя, но и защищала своих людей, открыто заявляя, что только она вправе распоряжаться теми, кто служит в её доме. Это заслуживало уважения. Выбирая травы, Ниса скользила пальцами по ароматным пучкам базилика и розмарина, отбирая самые свежие. Внезапно её внимание привлёк человек, прошедший по соседнему ряду. Он двигался быстро, но не суетливо, словно знал, куда идёт. Его тёмная накидка скрывала лицо, но осанка и уверенные шаги выдавали в нём не господина, а слугу — слишком выверенная походка, нехарактерная для свободного римлянина, привыкшего к ленивой небрежности. Одежда тоже не оставляла сомнений: дорогой, но неброский плащ, явно качественный, но недостаточно роскошный для человека из высшего сословия. Ниса неосознанно проследила за незнакомцем, сама не зная зачем. Он не привлекал к себе внимания, но её натренированный глаз замечал странности. Так уж вышло, что за годы службы у прежних хозяев она привыкла подмечать детали, на которые другие не обращали внимания. Незнакомец ненадолго замедлил шаг, столкнувшись с мальчишкой, несущимся навстречу. Столкновение выглядело случайным, но Ниса заметила, как в этот момент он передал ребёнку крошечный свёрток. Записка? Послание? Мальчишка мгновенно исчез в толпе, растворившись среди торговцев и покупателей. Ниса хмыкнула, притворившись, что всё её внимание поглощено перебиранием разложенных на прилавке трав. Что бы это ни было, она точно увидела то, чего не должна была видеть. Тем временем мужчина в плаще, развернувшись, двинулся в её сторону. Очевидно, он не заметил, что передача послания не ускользнула от чужих глаз. Когда он приблизился, на мгновение под капюшоном мелькнуло его лицо, и Ниса напряглась. Черты показались ей знакомыми. Она не подала виду, продолжая разглядывать товар, но внутреннее беспокойство нарастало. Незнакомец поправил складки одежды и прошёл мимо, а она едва заметно скосила взгляд вниз, отмечая его руки. На пальце мужчины сверкнуло кольцо — простое бронзовое украшение с изображением лаврового венка. Ниса задержала дыхание. Такие носили слуги императорского дворца. И тут она вспомнила, где видела его раньше. Это случилось на этом же рынке, только тогда она была не одна, а с двумя слугами прежних хозяев. И именно одному из них этот человек передавал записку …

***

Лукреция наслаждалась редким моментом покоя. Высокие колонны храма Опс, богини плодородия и изобилия, устремлялись ввысь, их мраморные поверхности были покрыты тончайшей резьбой — виноградные лозы, переплетённые с колосьями пшеницы, символы процветания и даров земли. В самом центре зала возвышалась статуя богини, её лик был спокоен, а в руках она держала рог изобилия, наполненный плодами. В воздухе витал аромат жжёных трав и воска, у подножия алтаря дымились благовония, а многочисленные масляные лампы отбрасывали мерцающий свет на полированные каменные плиты пола. В тишине раздавались лишь редкие приглушённые шаги паломников, пришедших со своими мольбами. Лукреция совершила положенные ритуалы, принося подношение, но не для себя. Она просила за Цезеллию, понимая, что та почитает своих богов и надеется на их милость. Но услышат ли они её? Она не была уверена. Могли ли чужие божества обратить свой взор на просьбу, исходящую не от самой страждущей, а от постороннего человека? В сердце Лукреции не было глубокого почитания этих богов, но, как ни странно, ей не хотелось думать, что история Цезеллии — лишь фарс, разыгранный ради жалости или влияния. Если её страдания были реальны, если сама судьба лишала её детей, то разве можно было не попросить о чуде? Последнее подношение было завершено, и в этот момент Лукреция краем глаза уловила движение. Конечно, она была здесь не одна. Люди всегда приходили в храм со своими мольбами: о здоровье, о благосклонности судьбы, о благополучии своих семей. Но паломники держались на расстоянии, позволяя каждому уединиться в своём обращении к богам. Однако один человек не просто находился рядом — он наблюдал. Луцилла. Дочь императора стояла у одной из колонн, кончиками пальцев легко касаясь её гладкой поверхности. Её лицо было спокойным, но взгляд — пристальным. Когда стало ясно, что Лукреция покидает храм, она двинулась следом. Лукреция внутренне вздохнула. Конечно, Луцилла знала. Конечно, она была в курсе ситуации со старым сенатором. На пороге храма дочь Аврелия заговорила первой. — Добрый вечер, милая, — голос был мягким, тёплым, но в нём скользнуло нечто, заставившее Лукрецию насторожиться. — Добрый, — ровно ответила она, не меняя выражения лица. — Если вы хотите обсудить со мной то, о чём я думаю, прошу — не стоит. Луцилла чуть склонила голову, не торопясь с ответом. Лукреция не смотрела на неё, её взгляд был устремлён в улицу, где в сгущающихся сумерках толпа редела. Люди торопились скрыться за порогами домов, оставляя улицы пустыми перед наступающей ночью. — Не думаю, что ты станешь меня слушать, но… — Я уже слушаю, — перебила Лукреция, голос её оставался ровным, но в нём появилась тень усталости. — Хотя, признаюсь честно, мне надоело обсуждать правильность собственных решений. Луцилла едва заметно улыбнулась, но в этой улыбке не было ни веселья, ни насмешки. — Как я уже говорила тебе прежде, выбор всегда за тобой. Но помни о последствиях, Лукреция. — Я помню. Тонкие пальцы Луциллы мягко коснулись её плеча, жест был почти материнским, но в нём сквозило нечто большее. — В этом мире нам, женщинам, не на кого рассчитывать, кроме друг друга. И поверь мне, я знаю, какими невыносимыми бывают мужчины, — в её голосе звучала лёгкая усмешка, но во взгляде мелькнула доля печали. — Но если вдруг ты оступишься, я смогу тебя поддержать, если тебе потребуется. Лукреция повернула голову, впервые за разговор посмотрев на неё прямо. — Почему? — в её голосе не было раздражения, только сдержанный интерес. — Почему вы говорите о помощи, несмотря на то, как именно я поступила? Вы же знаете. Луцилла чуть задержала дыхание перед ответом. — Молодость… Кто не творит глупостей в таком возрасте? — она слегка пожала плечами. — И я знаю, что такое давление. Оно приходит с разных сторон, и не всегда можешь от него защититься. Лукреция усмехнулась — легко, почти невесомо. — Я бы сказала, что сталкиваюсь с давлением со всех сторон. — И это не удивляет меня. На мгновение между ними повисло молчание. Храм оставался позади, но в воздухе ещё витал его аромат — дым ладана, тепло камня, нагретого солнцем за день. За порогом уже царили сумерки, а улицы Рима наполнялись вечерними запахами — жареного мяса с лавок, дыма от костров, влажного камня после дневного зноя. Лукреция вдруг ощутила, насколько утомительным выдался этот день. — Если вдруг тебе будет что сказать в будущем — не стесняйся приходить ко мне, — произнесла Луцилла. Затем, после короткой паузы, добавила: — И… Марк Тулий был резок, но он любит тебя, дитя. И всегда старался заботиться о тебе. Лукреция осталась бесстрастной. — Приму это к сведению. Она склонила голову, давая понять, что разговор окончен. — Желаю вам доброй ночи, Луцилла. Не дожидаясь ответа, она развернулась и начала спускаться по длинным мраморным ступеням, ведущим от храма. Слишком много разговоров было сегодня. Слишком.

***

Уже устроившись в карпунтуме — крытой двухколёсной повозке , Лукреция заметила, что путь не соответствует маршруту, ведущему к её дому. Лёгкое беспокойство пробежало по её лицу, а пальцы, невольно сжавшие подлокотник, выдали раздражение. Она отодвинула тяжёлую тканую штору, отгораживающую её от любопытных глаз улицы, и мазнула взглядом по идущему рядом преторианцу. Эта охрана теперь сопровождала её повсюду — приказ императора. В каком-то смысле это было преимуществом: их присутствие внушало уважение и делало нападение на неё невозможным. Но одновременно это привлекало слишком много ненужного внимания, и каждый, кто видел её передвижения, знал, что она теперь не просто вдова при дворе, а «подопечная» Геты. — Почему сменили маршрут? — голос её был ровным, но в нём скользнуло раздражение. — Мой дом в другой стороне. Преторианец, шагавший рядом, даже не повернул головы. — Император приказал вернуть вас во дворец вечером, — сухо отозвался он, не проявляя ни тени сочувствия к её недовольству. Лукреция сжала губы. — Ну конечно, — пробормотала она себе под нос, удержавшись от более резких слов. Затем резко опустила штору обратно, вновь отгораживая себя от улицы. Дорога к Палатину показалась ей утомительно долгой. На удивление, по прибытии во дворец никто не потребовал её визита к императору. В этот раз он не вызывал её, и в этом было небольшое утешение: ещё одну порцию изматывающих разговоров она была не в силах вынести. И всё же само её присутствие во дворце вызывало нестерпимое раздражение. Какой в этом смысл? Просто каприз Геты, его нелепая прихоть? Складывалось впечатление, что он оставил её здесь исключительно ради собственного удовольствия — не для встреч, не ради бесед, а просто чтобы продемонстрировать свою власть. Снова хотелось напомнить ему, что именно подразумевается под словом «подопечная», но ни желания, ни возможности для этого сейчас не было. Она отправилась в знакомые ей гостевые покои. Мягкие ложа, мраморные колонны, расписные стены, статуи богов, расставленные в нишах. Всё выглядело безупречно, но от этого не менее чуждо. Не придумав лучшего способа занять себя, Лукреция попросила принести ей свитки из дворцовой библиотеки. Слуги вскоре доставили ей несколько свитков, заботливо разложив их на столике. Их было достаточно много, и это обещало хоть как-то скрасить поздний вечер. Возможно, даже склонить её к сну, который, как она уже знала, придёт не скоро. Развернув первый попавшийся свиток, она провела кончиками пальцев по жёлтоватой поверхности пергамента, вчитываясь в строки. Лукреция любила читать наугад, играя сама с собой: открывая текст на случайном месте, выискивая в нём послания, будто пытаясь угадать судьбу. Иногда это помогало взглянуть на тревожащие вопросы с новой стороны. Вечер тянулся неспешно, в свете масляных ламп мерцали буквы, строки сливались и расплывались, заставляя её то задерживаться на мыслях, то переходить к следующему фрагменту. Снаружи доносились приглушённые звуки дворца: отдалённые голоса стражи, редкие шаги слуг, шелест ночного ветра за окнами. Она углубилась в чтение, отодвигая беспокойства на потом. Развернув очередной пергамент, Лукреция вчиталась в строки, рассказывающие миф об Аполлоне и Дафне:

"Ut canis in vacuo leporem cum Gallicus arvo vidit, et hic praedam pedibus petit, ille salutem; alter inhaesuro similis iam iamque tenere sperat et extento stringit vestigia rostro, alter in ambiguo est an sit comprensus et ipsis morsibus eripitur tangentiaque ora relinquit: sic deus et virgo est; hic spe celer, illa timore."

"Как пёс борзой в поле пустом, завидевший зайца, Этот стремится добычу поймать, тот — спасенья; Первый, почти настигнув, надеется вот-вот схватить, Тянет морду, след в след, Второй — в нерешительности: пойман или ещё нет, Из самых зубов вырывается, едва касаясь пасти; Так бог и дева: он быстр надеждой, она — страхом."

Её брови чуть сдвинулись. Было странно, что этот фрагмент из«Метаморфоз»Овидия оказался выписанным отдельно, на отдельном листе. Кто-то намеренно выбрал именно эту сцену. Пальцы слегка сжали края пергамента. И вдруг — звук. Глухой хлопок. Затем — неразборчивые голоса. Нет, это был крик. Настоящий, пронзительный, пропитанный страхом. Лукреция вздрогнула, едва не порвав тонкий лист, и в раздражении отбросила его на столик. Шум затих так же внезапно, как появился, но оставил после себя зловещую тишину, что разлилась по коридорам дворца, словно густая темнота. Любопытство боролось со здравым смыслом. Она старалась остаться на месте, но тревога постепенно вытесняла осторожность. Лукреция встала и, замедлив дыхание, подошла к двери. Приоткрыла её на тонкую щель, высунула лицо. Пусто. Слуги исчезли, охрана тоже. Коридоры дворца, обычно наполненные тихим шорохом сандалий и переговорами, стояли мёртво безмолвными. Она сделала шаг за порог. Тут же, словно призрак, из-за колонны выскользнул мальчишка-раб. Его дыхание было сбито, а лицо — испуганным. — Госпожа, уходите! — прошептал он, размахивая руками. — Что происходит? — Лукреция почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику. — Слуги вернутся, госпожа, но вам нужно идти… сейчас. Он прислушался, резко замер, а затем исчез так же быстро, как появился. Его шаги затихли за поворотом. И тут началось. Топот. Тяжёлый, стремительный, приближающийся. Кто-то бежал, без раздумий, без замедлений — прямо по направлению к её покоям. А затем раздался смех. Высокий. Капризный. Истеричный. — Беги, быстрее, давай! Голос, полный детского нетерпения, почти визгливый, разрезал стены дворца, эхом ударяя в пустоту. Лукреция застыла. Из темноты появился человек. Он несся, будто спасался от смерти, глаза дикие, дыхание сбившееся. Он увидел её, но взгляд его не сфокусировался, он просто промчался мимо, похожий на загнанного зверя. А затем — стрела. Она со свистом пронеслась по коридору и, звонко ударившись о мозаичный пол, замерла у её ног. Лукреция ахнула, отшатнулась назад. А потом увидела его. Каракалла стоял в дальнем конце коридора, раскачиваясь, будто в нетерпеливом возбуждении. Он улыбался. В полутьме дворца его рыжие волосы казались ещё более растрёпанными, кожа поблёскивала от пота, тонкая ночная туника ниспадала с плеча, оголяя руку, в которой он держал лук. Он махнул ей, как разбалованный ребёнок, завидевший игрушку, которой захотелось поиграть прямо сейчас. — Не спится? — протянул он с той же капризной веселостью, делая шаг вперёд. Лукреция растерялась, то ли от вопроса, то ли от ситуации в целом, хотелось убежать и закрыться в своих комнатах, но как ясно по бегущим тут стреляют, она осталась на месте, давая возможность Каракалле подойти. Он довольно стремительно оказался рядом, ближе, чем она рассчитывала, все так же излучая веселость, глаза молодого императора нездорово блестели, он бросил лук, просто выпустив его из рук. — Испугалась? — его голос был низким, ленивым, но в нём чувствовалась настойчивость, с которой он отказывался принимать ложь. Он сделал ещё один шаг вперёд, напоминая волну, которая раз за разом накатывает на берег, пока не захватит всё пространство. Лукреция не знала, как правильно поступить — показать страх или сделать вид, что её это не трогает? Она понимала, что любой вариант будет проигрышным. Император продолжал смотреть на неё, изучая, смакуя каждый миг её замешательства, каждый тонкий жест, который мог бы выдать внутреннее напряжение. И ей не нравилось, как он смотрит. Его взгляд был тяжёлым, липким, почти осязаемым. Он не просто разглядывал её, он растягивал этот процесс, как будто наслаждался самой идеей, что она вынуждена стоять перед ним, ощущая его внимание на своей коже. Каракалла наклонился ближе, так, что его дыхание обожгло её лицо. — Отвечай. Он почти касался её скулы своим носом, слишком близко, слишком интимно, и эта навязчивая близость была более омерзительной, чем грубое вторжение. — Я услышала шум, вот и выглянула. Она сделала ошибку — пошатнулась, отступая, и тут же поняла, что выдала себя. Каракалла заметил это мгновенно, уловил её слабость, её инстинктивную реакцию, и это развлекло его. Он чуть склонил голову, словно изучая добычу, которой ещё не успел насладиться до конца. Она снова видела его слишком близко, так же, как в ту ночь на балконе, но он больше не был императором в пурпурной тоге, украшенной золотыми фибулами. Сейчас он выглядел совсем иначе — развязный, опасный, с этим смазливым, слишком юным лицом, которое при всей своей привлекательности отталкивало именно своей контрастностью. Он был похож на бешеного пса, в котором сочетаются звериная грация и уродливый, разрушающий его безумный взгляд. — Что, неужели так неприятно? — его голос был медленным, растягивающим слова, но в этом вопросе было больше насмешки, чем желания получить ответ. Он снова сделал шаг вперёд, вынуждая её отступить, заставляя отчаянно искать взглядом выход. Он не уважал границ. Никогда. Она упёрлась спиной в дверь, её ладони инстинктивно прижались к поверхности, словно это могло дать хоть какую-то защиту. — Я устала, хочу просто пойти спать. Она не позволила голосу дрогнуть, но чувствовала, как бешено стучит сердце. — Если позволите. Каракалла склонил голову, притворяясь, что раздумывает. Затем шире улыбнулся, поймав её взгляд. — Нет, нет, не позволю. Он протянул руку, и пальцы скользнули по линии её шеи — медленно, с почти интимной внимательностью, как будто он смаковал сам процесс, пробуя кожу на ощупь. Лёгкое прикосновение, но этого было достаточно, чтобы тело выдало себя — она чувствовала, как по позвоночнику пробежал озноб, тянущийся от кончиков волос до самой поясницы. — Как тебе дворец? — Гостеприимный. Она не понимала, зачем острит, но слова сами вылетели. Возможно, это был способ вернуть себе контроль. Каракалла медленно выдохнул, но его улыбка осталась неизменной. — О, правда? Весь? Или только покои моего брата? Он резко подался вперёд, заставляя её втянуть воздух, но теперь его лицо оказалось почти в изгибе её шеи. — Приятно… Лёгкий выдох — горячий, медленный, обжигающий слишком нежную кожу под ухом. Он не прикасался губами, но почти. — Приятно пахнешь, пчёлка. Именно манера, с которой он произнёс это, заставила внутри всё сжаться. Голос стал тише, почти мурлыкающим, но в этом ласковом тоне было что-то хищное, извращённое. Он наслаждался моментом, смакуя её подавленную реакцию, растягивая своё удовольствие, как будто ждал, когда её нервы не выдержат. — Пытаетесь меня напугать? — внезапно выдала она, сама себе удивляясь, хотя особо вариантов для действий или слов не было. Резкое, физическое, сопротивление, вероятно, принесло бы наихудший из возможных результатов, учитывая его реакцию даже на минимальное отстранение. Каракалла хохотнул, неожиданно проводя ладонью по ткани её туники, поглаживая бедро. Лукреция почувствовала, как по коже пробежали мурашки, но не только там, где он касался её, а по всему телу, вызывая какое-то странное, противоречивое ощущение. Он заметил, конечно же, заметил и чуть сильнее сжал пальцы, ведя ими вверх, сминал ткань, словно собираясь оголить её прямо здесь, в этом коридоре. Она выдохнула от напряжения, но рыжий видимо воспринял это по-своему, прижимая руку ещё крепче. — Ты ведь уже боишься. — ладонь сжалась в кулак, собирая в складки нежную ткань, натягивая её, подчёркивая изгибы тела. — Неправда. — резче, чем требовалось, ответила она. Каракалла в ответ на ложь сжал бедро, так сильно, что останется синяк, и Лукреция вскрикнула от неприятных ощущений, прикусила губу, но было поздно — он уже услышал этот звук, и это, казалось, его позабавило. — Что, больно? — он говорил с насмешкой, но во взгляде было что-то хищное, голодное. Все события последних дней, нет, даже недель, походили на чистый абсурд, нездоровый сон, от которого невозможно было пробудиться. Лукреция не знала, что делать, но её порядком достало, что её сжимают, трогают, кричат на неё, что она постепенно превращается в объект чьих-то прихотей, да и трахают, когда им хочется, ему, если быть конкретнее, тоже. И что самое страшное — тело реагировало. Оно больше не слушалось её, выдавая каждое напряжение, каждую судорожную волну возбуждения, смешанную с желанием оттолкнуть, но это ведь тоже было откликом на прикосновения Каракаллы, на эту близость. Если в предыдущий раз нервозность ушла в слёзы и у неё была возможность хотя бы высказаться Юне, то в этот момент не было и этого. Эмоции перепутались с ощущениями тела, а Каракалла и вовсе не поддавался её восприятию, будучи совершенно отличным от того, что она видела в саду. Или же она сама себе выдумала его, показавшейся ей в чём-то нежный нрав? Он вдруг наклонился ближе, не торопясь, будто растягивая удовольствие, а затем его губы коснулись её шеи. Тёплые, медленные, чуть влажные, едва ощутимые, но оттого только более навязчивые. Он вдыхал её запах, словно пробуя вкус её кожи, а затем чуть сильнее сжал пальцы на её талии, удерживая её в этой близости, не позволяя отстраниться. Ему не нужно было говорить, его действия сами за себя говорили о его намерениях. Он не спешил — смещался ниже, касаясь губами ключицы, горячо выдыхая у самой кожи, оставляя поцелуи, но не мягкие, не нежные, а с долей капризной жадности, с этим оттенком одержимости, с этим желанием попробовать её на вкус. Он чувствовал, как она напрягается, как замирает, и, кажется, это его только раззадоривало. — Больно, конечно, — отозвалась Лукреция, хмуря брови, словно решая нечто важное в своих мыслях, а потом протянула руку и ущипнула императора в том же месте, где он сжал её. Каракалла взвыл, причём куда громче, чем того заслуживал столь простой жест. Рывком отшатнулся, точно ошпаренный, и уставился на неё с выражением, неожиданно детским, почти обиженным. В его взгляде не осталось ни хищности, ни надменности – лишь искреннее недоумение, как у ребёнка, которого впервые осадили столь дерзким образом. Лукреция сжала губы, желая добавить что-то колкое, но вместо этого разразилась смехом. Он вырвался негромко, но с надрывом, словно прорываясь сквозь сжатое горло. Смех постепенно крепчал, перерастая в тот безудержный приступ веселья, что грозит перерасти в истерику. Она судорожно ловила воздух, плечи подрагивали, глаза заблестели от выступивших слёз. Каракалла двинулся вперёд, его лицо потемнело от раздражения. Он оттолкнул её, прижав к тяжёлым дверям, и выставил обе руки так, чтобы загородить ей путь. Ему хотелось вновь увидеть на её лице испуг, ощутить дрожь под своими ладонями. Но он не добился желаемого. Лукреция продолжала смеяться – беззвучно, прерывисто, так, как смеются люди на грани истерики, когда эмоции захлёстывают разум, оставляя одно лишь нервное ликование. Она не могла остановиться. Ей было страшно. И смешно от того, как страшно. От всей нелепости происходящего. Нет, она не чувствовала себя сломленной. Всё ещё держалась, пусть и балансируя на грани. Но всё, что накопилось – страх, вынужденные уступки, ссоры, полная неразбериха в том, кому можно доверять, невозможность вернуться домой – всё это сотрясло её заново. Возможно, если бы у неё была возможность выговориться, как тогда с Юной, всё сложилось бы иначе. Но сейчас... Сейчас смех был её единственным ответом. Каракалла выжидал, недоумевая, почему она никак не может взять себя в руки, а затем, словно поддавшись общему настроению, рассмеялся в ответ. Его смех был менее надрывным, но всё же глубоким, искренним. Такая сцена с его младшим братом казалась немыслимой — тот всегда гневался быстрее, чем позволял себе смеяться. Возможно, это было лишь особенностью их с Лукрецией странных, противоречивых отношений. Они разошлись настолько, что к концу истерического веселья оказались в неожиданной позе: Каракалла опер голову о её плечо, тяжело дыша куда-то в район ключицы, а Лукреция, всё ещё чувствуя отголоски пережитого, даже слегка придерживала его. Смех исчерпал их силы, оставив после себя странное, чуть пьянящее чувство расслабления. Оба, кажется, сбросили часть напряжения, накопившегося за этот день. Жаль только, что понять, что именно тяготило молодого императора, было невозможно. — Ты такая забавная, — усмехнулся он, уткнувшись сильнее в её плечо и головы поднимать не спешил. В голосе уже не было прежнего напряжения, только ленивое удовлетворение. — Не встречал таких безрассудных людей. — Приму это как комплимент, — выдохнула она, с трудом приводя дыхание в порядок. Но лёгкость момента была обманчивой — в воздухе вновь застыло нечто неуловимое, словно разряд перед грозой, оставляя в пальцах тонкое покалывание. Каракалла медленно поднял голову, но не отстранился, скользнул кончиком носа по её щеке, замирая в опасной близости от губ. Лукреция, всё ещё сжимая его плечи, испытала то же странное чувство, что охватывало её в первые мгновения их знакомства — в саду, на балконе. Как будто на секунду исчезал страх, и оставалось лишь желание коснуться его. — Можно я пойду уже спать? — прошептала она, не двигаясь. Сил нарушить близость вновь не осталось. — Пожалуйста... — добавила ещё тише, но тон прозвучал так, что мог бы спровоцировать. Она не сделала этого нарочно. Или просто не осмеливалась признаться себе в этом. Разум медленно приходил в себя, как будто пробуждаясь от дурманящего сна, настойчиво нашёптывая, что ей следует отстраниться, что эта близость с братом человека, с которым она делила постель, была не просто неправильной, а опасной. Но тело упрямо отказывалось слушаться. Лукреция сама не понимала, как одно единственное прикосновение мужчины могло вызвать в ней целую бурю противоречий. — Ты обещала секрет, — повторил он, тоже шёпотом, вторя её дыханию. Губы Каракаллы были так близко, что при каждом слове тёплый воздух касался её кожи, вызывал дрожь. Но он больше не настаивал, не сжимал её тело, лишь стоял, опустив руки вдоль своего собственного. — Но сейчас не рассказывай, — продолжил он, всё так же едва слышно, — иначе нам не о чем будет говорить в следующий раз, так ведь? Лукреция хотела кивнуть, но её поза не позволяла этого жеста. Она лишь глубже вбирала воздух, чувствуя, как что-то горячее, тёмное просыпается внутри неё. Никогда прежде она не ощущала ничего подобного. Она начинала понимать, кто стоит перед ней. Этот человек был убийцей — он хладнокровно сбросил парня с балкона, и пусть она не видела самого момента падения, но слышала слова слуги и смотрела на безжизненное тело. Он целился в бегущего раба, а стрела так и осталась лежать у её ног. Он не знал покоя, мучился кошмарами, и браслет, о свойстве которого она ему рассказывала, был сейчас на его запястье. Он не любил её римское имя, но ему нравилось значение её настоящего, родного. Правда, само звучание, похоже, он позабыл. В саду он показался ей печальным. На балконе тревожил. Когда жестоко обошёлся с рабом, стал отвратителен. Сегодня ночью он впервые по-настоящему напугал её. А потом... Потом смеялся с ней, будто понимал, что это была истерика. Только недавно его пальцы без колебаний касались её, скользили, словно изучая, проверяя границы дозволенного. Возможно, он действительно хотел большего. А теперь он просто стоял перед ней, горячее дыхание ласкало её губы, а голос шептал о каком-то секрете. Она даже не помнила, что именно ему обещала. — Выходит, что так… — шепчет Лукреция, ощущая, как жар поднимается из самой глубины её тела, разливаясь томным, неспешным огнём. Каракалла не отстраняется. Напротив — высовывает язык и медленно проводит им по её нижней губе, едва касаясь. Его прикосновение мягкое, мимолётное, но оставляет след — как шелковая ткань, скользящая по обнажённой коже. Затем он убирает язык, позволяя паузе заполнить пространство между ними. — Я часто не сплю по ночам, ты ведь знаешь… — голос его низкий, завораживающий, он говорит, не отходя ни на шаг. — Ты… развлекаешь меня. Мне нравится, как ты это делаешь. Ты смешная. Мягкая. Тебя хочется трогать. — Не нужно меня трогать, Каракалла, — она смакует его имя, словно пробуя вкус экзотического плода, позволяя слогам перекатываться на языке, текуче и медленно. — Мой брат хорошо тебя трахает? — вопрос обрушивается на неё слишком просто, слишком обыденно, но от этого только сильнее царапает слух. Лукреция молчит. Она не возмущена — растеряна. — Я могу тоже, если ты захочешь, — его голос остаётся ровным, почти ласковым. Сказать «нет» — вот что следовало бы сделать. Но она молчит. Ошарашенная всем сразу: его словами, присутствием, жаром его дыхания, близостью, от которой сбивается ритм сердца. — Я не буду тебя больше пугать. Обещаю. — он усмехается, отступая на шаг, а затем просто разворачивается и уходит, не оглядываясь. Без прощаний. Лукреция врывается в свои покои, но, не дойдя до кровати, оседает на пол, тяжело выдыхая. Лицо горит. Кажется, если сейчас прикоснуться к щекам, они окажутся раскалёнными. Её трясёт. Она хочет окунуть лицо в чашу с ледяной водой, погасить это обжигающее чувство. А затем приходит странная, звенящая пустота. Она сидит посреди комнаты, глядя перед собой в темноту. И не думает. Ни о чём.