-13- О пренебрежении, злословии и амулете

❝ Alea iacta est. ❞ ( "Жребий брошен.") — Юлий Цезарь (Julius Caesar)

Вилла сенатора Тиберия Скапуллы сияла роскошью так же, как и её хозяин. Возведённая на Квиринале, среди домов самых могущественных людей Рима, она была живым памятником сенатскому величию. Позолоченные колонны, расписанные мраморные стены, статуи богов и предков — всё это говорило не просто о богатстве, а о демонстративном превосходстве. Но сегодня эта роскошь скрывала не званый пир, а заговор. Скапулла презирательно относился к императорам, но был слишком умен, чтобы говорить об этом вслух. Как и они, он ел из золотых блюд, носил пурпурные тоги и пил дорогое вино, привезённое с личных виноградников в Кампании. Но он не был, как они. Он был сенатором, а не сыном солдата, случайно взобравшимся на трон. Сенат, в его понимании, был стержнем империи, её фундаментом, а не мальчишеские амбиции двух юнцов. И теперь эти юнцы — Каракалла и Гета — отнимали у него власть, которая принадлежала сенату по праву. Они урезали влияние патрициев, насмехались над их мудростью, делая из них послушных собак, годных лишь для декоративных заседаний. Но Скапулла не был псом. Он хотел не просто власти, а порядка — такого, при котором сила принадлежит тем, кто достоин её по крови, богатству и традициям. Сенаторы собрались в одной из дальних комнат виллы, за высокими расписными дверями, за которыми не было никого, кроме доверенных рабов, знающих цену молчанию. Тусклый свет масляных лампад отбрасывал колеблющиеся тени на мраморные стены. Они сидели за тяжёлым столом из полированного чёрного камня. Но сегодня на нём не было ни изысканных блюд, ни сладостей — только хлеб и вино, простой символ в роскошных стенах. Разговор набирал обороты. Голоса становились всё громче, кто-то уже не пытался скрыть раздражение. — Мой человек во дворце передал, что отравление – маловероятный способ убрать юнцов. — Скапулла откинулся на спинку кресла, обитого тёмно-красным бархатом. В зале разом стихли все голоса. Он медленно, почти небрежно перевёл взгляд на сенатора Гракха, который ещё минуту назад разгорячённо доказывал, что яд — самое удобное решение. — Они параноидальны. — продолжил Скапулла, чуть покачивая в руке кубок. — Поставки еды и вина контролируются так, как не контролировались даже при их отце. Он поставил кубок на стол, царапнув гладкую поверхность камня, и жестом велел рабу наполнить его снова. — Мы должны думать шире. — Убрать их не так уж сложно. — холодно бросил Гракх, наклоняясь вперёд, словно уже предвкушая, как кровь императоров оросит мраморные плиты дворца. — Их смерть вызовет хаос. Любая смерть императора — это хаос, даже если он ненавистен. — Пожилой сенатор Марк Тулий говорил спокойно, но в его голосе звучало предостережение. — Так что же нам делать? Ждать, пока эти мальчишки развалят Рим? — Гракх сжал кулак с такой силой, что костяшки побелели. В его голосе звенела ярость. Недавно его лишили должности не за преступление, а за смелость открыто высказать несогласие. Они могли бы выбросить его и из Сената, но пока терпели — с той особенной снисходительностью, с которой сильные наблюдают за агонией павших. Луцилла сидела в самом конце стола, медленно ведя пальцем по ножке кубка. Вино играло алыми бликами в свете лампад, напоминая кровь, пролитую в пустыне. Её супруг, генерал Акаций, вёл бесконечную войну в Нумидии. Она лучше других понимала, что ослабление власти в Риме — это не просто внутренние распри. Это знак для врагов. Если здесь начнётся хаос, границы ослабнут, армия начнёт колебаться. Она не поднимала голос, пока мужчины спорили, но, когда за столом на мгновение повисла тишина, произнесла: — Если мы провоцируем волнения, мы должны быть к ним готовы. Главное — удержать народ. Гракх вскинул взгляд: — Вы предлагаете сидеть сложа руки? Луцилла неспешно отставила кубок и с улыбкой перевела взгляд с одного сенатора на другого: — Почему же? Существуют дипломатические способы ослабить их власть. Марк Тулий едва заметно кивнул, но выражение его лица оставалось непроницаемым. — Они принесут народу лишь страдания! — Гракх вновь сорвался на гнев. — Народ должен понять это сам. — раздался голос с дальнего края стола. Авий, самый юный из сенаторов, до сих пор молчал, но теперь выпрямился, уголки его губ дрогнули в усмешке. — Императоры должны лишиться союзников. В комнате воцарилось тяжёлое молчание. — Я призываю вас к осторожности. — наконец произнесла Луцилла, складывая руки перед собой. — Пока не вернётся мой супруг, у нас недостаточно военной поддержки. Имя Акация всё ещё внушало страх и уважение. Сенаторы знали: его меч мог склониться в любую сторону. И никто в этом зале не хотел проиграть слишком рано. Вино плескалось в кубках. Заговор набирал ход. — Многие проконсулы поддерживают молодую власть. — подал голос Пизон, впервые за весь вечер, его голос звучал лениво, словно он произнёс очевидную истину. — Они верят, что юная кровь принесёт больше побед, чем разочарований. — Они уже теряют веру, Пизон. — Марк Тулий чуть склонил голову, его сухой голос прозвучал громче, чем он говорил обычно. — Посмотри, как урезают финансирование ради новой кампании в Нумидии. — И то верно, но не все. — Такие же глупые мальчишки, как и те, что сидят на троне. — пробормотал Гракх, с отвращением опустив взгляд в кубок с вином. — Мы можем убрать одного. — вновь предложил он, взгляд его был резким, даже горящим. — Очевидно, что Каракалла не так стабилен, как его брат. Возможно, его будет проще контролировать. — Малец рубит головы направо и налево. О каком контроле ты говоришь? — Тиберий Скапулла ухмыльнулся, разрывая ломоть хлеба своими толстыми пальцами, с таким видом, будто в руках у него была не выпечка, а чья-то шея. — Господа, давайте оставим разговоры об устранении. — Пизон подался вперёд, украшенные золотыми кольцами пальцы медленно постучали по чёрному мрамору стола, привлекая внимание. — Мы уже пришли к выводу, что без армии генерала Акация и поддержки легионов эта затея — пустая трата времени. Он на секунду замолчал, выжидая, чтобы напряжение осело. Затем чуть улыбнулся, уголки губ дрогнули в жесте заговорщической самоуверенности. — Вернёмся к более тонким вещам. — Например? — Авий, до этого хранивший молчание, перевёл на него холодный взгляд. — Делегация парфян прибудет со дня на день, чтобы обсудить поставки продовольствия и заключить договорённости. — продолжил Пизон. — Малый совет императоров не состоит из идиотов. Они понимают, что вынуждены идти на уступки, если хотят продолжать войну. А значит, они поставят Рим перед выбором — воевать или голодать. Гракх вдруг кивнул, неохотно соглашаясь. — Проконсулы также рассчитывают, что эти поставки пригодятся и им. Империи нужно чем-то кормить солдат. — И будет просто невероятной глупостью провалить переговоры. — вставил Марк Тулий, скрестив руки на груди. — Мы должны показать потенциальным и нынешним союзникам, что те, кого они поддерживают, некомпетентны. — Как будто это не очевидно. — с усмешкой бросил Авий, не удостоив себя даже взглядом в сторону старших. В комнате повисло напряжение. — Парфяне — наша вечная проблема. — задумчиво произнёс Марк Тулий, сцепив пальцы. — Но если договорённости с ними удачны, это укрепит веру народа и знати в юных императоров. Они сложный народ, их легко оскорбить. Одно неверное слово — и переговоры обречены. Молчание. — Нам нужно сорвать переговоры. — он поднял голову, в голосе звучало не предложение, а уже принятый приговор. — Но не перейти черту. Без бунта, без открытого предательства. Нужно дать понять всем, что императоры не справляются. Что они не больше, чем дети, которые заигрались. И что эта истина — очевидна. Он взглянул на каждого из присутствующих. — Они не потеряют власть. Пока что. Но они начнут терять уважение. И тогда… тогда мы сможем собрать силы для переворота. Тиберий Скапулла хохотнул. Звук был тяжёлым, жирным, как и сам сенатор. Он разорвал ещё один кусок хлеба, крошки осыпались на его массивный живот. — Какие варианты, дорогие друзья? Как мы оскорбим парфян на этот раз? — он прыснул смехом, ядовитым, как и всё его естество. Луцилла не поддержала смеха. Она молчала, но мысленно взвешивала всё, что происходило. Они не хотели бунта, не хотели переворота сейчас – но каждый в этой комнате ждал момента, когда власть соскользнёт с юных плеч, чтобы подставить свои ладони. Её это не удивляло. Сенаторы утверждали, что борются за республику, за закон, за порядок, но каждый из них мечтал о влиянии, о новой роли, о своём будущем в обновлённом Риме. Она могла доверять лишь немногим. Марк Тулий, несмотря на свою резкость, искренне верил в силу Сената. Он был суров, но не алчен, как остальные. Гракх горел злостью, но ещё при её отце был человеком, разделяющим его идеалы. Остальные же… Остальные были просто волками, ждущими запаха крови. Луцилла бросила взгляд на пламя лампад, на отражение света в бокале вина. Время шло. Она надеялась, что Акаций вернётся до того, как эти волки разорвут друг друга.

***

Лукреция неспешно завтракала в одном из триклиний дворца. Аппетита у неё не было совершенно, но, вопреки нежеланию, она упрямо запихивала в себя куски еды, пытаясь хоть чем-то заглушить неприятное жжение внутри. Или хотя бы отвлечься. Прошлая ночь потрясла её настолько, что любое желание встречаться с кем-либо исчезло напрочь. Её раздражало само присутствие во дворце, словно мраморные стены вдруг стали тесными и давящими, но было хоть какое-то утешение: Гета не появлялся в поле зрения. Слуги, суетливо сновавшие по залу, тоже казались невыносимо назойливыми. Лукреция решила просто игнорировать их. Она сидела, уставившись в блюдо, и думала — даже не о чём-то важном, а о том, каким путём прибыли на её тарелку эти фрукты. Были ли они доставлены с восточных провинций, где плодородная земля даёт самые сочные инжиры, или привезены с Сицилии, где виноград впитывает солнечный жар? Это было проще, чем думать о чём-то серьёзном. Проще, чем позволять воспоминаниям прорваться в сознание и вновь сжать сердце ледяной хваткой. Двери резко распахнулись, нарушая умиротворённую тишину триклиния. Вошедший император уверенно зашагал к столу, и в его движениях ощущалась напряжённость, граничащая с агрессией. Что-то в его осанке, в том, как он держал голову и как шагал, выдавалось особенно чётко — но Лукреция не придала этому значения. Она лишь почувствовала внутри недовольство: каждый раз, когда ей не хотелось его видеть, он появлялся, будто намеренно. Гета был облачён в непривычно белоснежную тогу, подбитую золотистой каймой, которая ловила отблески утреннего света, пробивавшегося через высокие окна. Туника, столь же безупречно белая, подчёркивала его статус, а ткань мягко развевалась при каждом шаге. Он без лишних слов опустился на одно из лож за столом — не слишком близко, но и не настолько далеко, чтобы его можно было игнорировать. Почти напротив. Такое расположение вынуждало встречаться взглядами, если только не уткнуться в свою тарелку. Лукреция вздохнула — не демонстративно, а вполне искренне, — и, оставив бесполезные попытки сосредоточиться на еде, подняла голову. Их взгляды встретились. Она чуть заметно кивнула, собираясь вернуться к трапезе. — Даже не выкажешь недовольства по поводу моего распоряжения привезти тебя во дворец? — Гета заговорил первым, с явной намеренной провокацией. Приветствие, как всегда, было упущено. — А что, тебя раздражает, что я не возмущена? — Лукреция парировала, не удержав лёгкой усмешки. — Лукреция… — Гета произнёс её имя, и в его голосе прозвучала та самая, хорошо знакомая нота скрытой агрессии. Та, что предвещала вспышку, желание спровоцировать, заставить защищаться. Но в этот раз девушка была уверена — причина не в ней. Что-то другое гложет его, но он, как всегда, ищет, на кого бы сбросить этот груз. И всё же это немного задевало. Разве так сложно не превращать её в мишень? — Может, мы просто позавтракаем? — спокойно, но твёрдо предложила она, пресекая его очередную попытку втянуть её в ненужный спор. — Я вижу, ты не в настроении. Я тоже. Предлагаю не портить его друг другу ещё сильнее. Что думаешь? Гета постучал пальцами по мраморной поверхности стола — привычный жест, который всегда выдавал его нервозность. Глухие ритмичные удары звучали в тишине триклиния, пока слуги молча расставляли блюда и напитки для завтрака. Сам император редко ел в это время, предпочитая начинать день на голодный желудок. Он считал, что это делает его злее, а значит — сосредоточеннее и острее. Хотя, возможно, только ему одному так казалось. Сегодня он пришёл за возмущением — ему нужно было чьё-то недовольство, чтобы выплеснуть своё собственное. После короткой, но изматывающей беседы с Малым советом он был заведён и готов к перепалке. Лукреция должна была возмутиться, разозлиться, хотя бы бросить на него недовольный взгляд. Но она не сделала ничего. Сначала это было даже приятно — видеть, как она безропотно принимает его приказ. Привычный огонь в её взгляде словно угас, уступив место смирению. Он ожидал сопротивления, а получил покорность. И на мгновение это потешило его самолюбие. Но теперь, когда эта покладистость не исчезала, что-то внутри начинало закипать. Он знал её — знал её настоящий характер, её вспыльчивость, её несгибаемую гордость. Это было не похоже на неё. Он чувствовал, что она просто не хочет играть в его игру. И это злило ещё сильнее. — Ты расстроен чем-то? — нарушила молчание Лукреция, делая маленький глоток из позолоченного бокала. — Это тебя не касается, — резко бросил он, нарочно. — Ладно, — спокойно пожала она плечами, не выказывая ни тени реакции. Гета нахмурился, постукивание пальцев по столу стало громче. — Да что с тобой? — Меланхолия, — коротко ответила она, продолжая есть. Некоторое время они молчали. Тишину заполняли лишь негромкие звуки утренней трапезы. Гета взял в руки инжир, покрутил его в пальцах, задумчиво рассматривая, и вдруг заговорил: — Как думаешь, люди рады нашим военным победам? Мы расширяем Великую Империю. Лукреция чуть приподняла брови, но ответила без промедления: — Голодному народу нет дела до побед. Она знала, что волнения в городе нарастают, что продовольствия становится недостаточно. Это было закономерно: чем быстрее росли территории, тем сильнее ощущались нужды Империи. Но удивительным было то, что он вообще задал этот вопрос. Гета замер, взгляд его потемнел. — Думаешь, я этого не понимаю? — в его голосе проскользнуло раздражение. Лукреция спокойно сделала ещё один глоток вина, не спеша заговорила: — Гета, я просто ответила на твой вопрос. Видимо, не так, как тебе хотелось бы. — Она слегка наклонила бокал, наблюдая, как отражается свет на его позолоченном крае. — Отвечу и на второй: я думаю, ты это понимаешь. Но тебе не нравится, что амбиции не способны накормить людей. Император перестал стучать пальцами, но тут же шумно швырнул приборы на блюдо. Лукреция видела, как его губы дрогнули — он уже готовился сказать ей что-то колкое, неприятное. Она опередила его. — Тебе виднее в любом случае. Ты — император. Гета снова напомнил ей мальчишку — вспыльчивого, нетерпеливого, стремящегося выплеснуть раздражение на окружающих, чтобы хоть немного облегчить собственное состояние. Лукреции неожиданно захотелось проявить к нему тепло. Почему — она не могла сказать. Это желание возникло само собой, внезапное и необъяснимое. Следуя порыву, она слегка наклонилась вперёд, чтобы дотянуться до него, и осторожно коснулась его руки. — Я не стану давать тебе советов. Я ничего не смыслю в политике, — её голос звучал мягко, почти задумчиво. — Но если ты задаёшь такие вопросы, значит, уже беспокоишься. А это верный путь к правильным решениям. Её пальцы на мгновение сжали его руку. Их взгляды встретились. Гета замер, едва заметно нахмурившись. Растерянность скользнула по его лицу, пусть и всего на мгновение. За всё время их общения она никогда не проявляла подобной доброты. Это застало его врасплох, выбило из привычного ритма. В её глазах не было вызова, насмешки или скрытого упрёка — лишь внимательность, к которой он оказался не готов. Император медленно перевернул ладонь, крепче сжимая её пальцы, а затем, почти невесомым движением, провёл кончиками пальцев по её коже. — Ты права. Ты в этом ничего не смыслишь, — холодно бросил он. Он видел, как её лицо изменилось. Лукреция тут же отдёрнула руку, словно обожглась. Обида смешалась с негодованием, заполняя её изнутри. Она сдвинулась назад, упираясь ладонью в край стола, увеличивая расстояние между ними. Её губы сжались в тонкую линию, побелели от напряжения. А Гета… лишь ухмыльнулся, заметив вспыхнувший в её взгляде огонь. Он провоцировал её намеренно, с едва заметным удовольствием. — Невыносимый… — прошипела она. Гнев уже рвался наружу, готовый вылиться в резкие слова, но внезапно тишину триклиния нарушил звук быстрых шагов. В зал, чуть подпрыгивая на ходу, ворвался Каракалла — лёгкий, стремительный, с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Брат, не мог найти тебя нигде, — протянул он, ухмыляясь, но в голосе звучало что-то притворно-небрежное, словно он играл свою обычную игру, но уже предвкушал что-то интересное. На плече он придерживал крохотную мартышку, наряженную в миниатюрный римский хитон. Животное ёрзало, дёргало ткань, но не пыталось сбежать — будто понимало, что не стоит. — С каких пор ты завтракаешь? — продолжил он, делая вид, что искренне удивлён. Слова были адресованы Гете, но его глаза лишь на мгновение задержались на Лукреции. Достаточно, чтобы показать: он её заметил. Но недостаточно, чтобы признать её присутствие значимым. Лукреция напряглась, её поза едва уловимо изменилась. Исчез задор, с которым она была готова ссориться с Гетой. Вместо него пришло что-то другое — осторожность, желание держаться подальше. Гета уловил эту перемену. Он предположил, в чём причина. Воспоминания. Тот самый балкон. Та ночь, когда Каракалла, возможно, позволил себе показать больше, чем следовало. И ему это не понравилось. — С этих, — сухо бросил он, отвечая брату. — Не знаешь, чем себя занять? — О, знаю, — ухмыльнулся Каракалла. Его улыбка чуть расширилась, напоминая кошачий оскал. Он медленно прошёл вдоль стола, с ленивой небрежностью проводя рукой по поверхности, будто размышляя о чём-то своём. Когда оказался рядом с Лукрецией, его голос наполнился слащавой насмешкой: — Пчёлка… — он нарочито растянул слово, смакуя его. — Каково это — быть под императорской опекой? Он не ждал ответа. Ему не нужны были слова, только реакция. Отмахнувшись от слуги, он демонстративно отказался от еды и, вместо того чтобы занять своё обычное место, опустился прямо рядом с ней. Лукреция почувствовала, как холод пробежал по спине. Он был слишком близко. Слишком спокоен. В его позе сквозила игра, но за этой непринуждённостью скрывалось что-то тревожное. Она бросила взгляд на Гету, надеясь увидеть в нём хоть какую-то поддержку, но тот лишь наблюдал. Знал ли он, что она нервничает? Скорее, предполагал. Но он ничего не предпринял. И это задело её сильнее всего. Собравшись с силами, Лукреция повернула голову в сторону Каракаллы и столкнулась с внимательным, проницательным взглядом голубых глаз. Её охватило тревожное чувство — он мог в любой момент рассказать о том, что произошло между ними ночью. И пусть по сути ничего непоправимого не случилось, всё зависело от подачи. Каракалла знал это. Он видел настороженность в её взгляде, ловил неровное дыхание, тонкие перемены в выражении лица. Её страх всё ещё присутствовал — и это забавляло его. Он наслаждался этим ощущением, как ребёнок, растягивающий удовольствие от любимой игрушки. На плече императора зашевелилась мартышка, затем ловко спустилась по его руке и протянула свою маленькую лапку к Лукреции. Девушка, на мгновение отвлёкшись от опасного соседства, осторожно протянула палец в ответ. Обезьянка схватила его, взвизгнув что-то на своём языке. — Как её зовут? — улыбка сама вырвалась у неё, будто инстинктивная реакция на это маленькое существо. Каракалла тоже улыбнулся. Не той натянутой ухмылкой, что обычно, а с какой-то удивительной доброжелательностью, почти детской радостью. — Дондас, — ответил он, будто наслаждаясь её заинтересованностью. — Славная, — заключила Лукреция, поднимая взгляд. И снова их глаза встретились. — Да, она послушная… но кусается, — почти ласково заметил император. Они задержались в этом молчаливом взгляде слишком долго. Слишком внимательно изучали друг друга. Гета, сидящий напротив, почувствовал нечто чуждое в этой сцене, и это вызывало у него раздражение. Но Лукреция и Каракалла словно не замечали времени. Мартышка всё ещё цеплялась за её палец, а затем внезапно перебралась к ней на колени, ловко похитив инжир из тарелки. Каракалла потянулся было к зверьку, намереваясь забрать его обратно, но Лукреция положила ладонь на его руку — лёгкое, но твёрдое движение. — Пусть останется, — произнесла она. Он не ожидал этого. Что-то странное шевельнулось внутри, смяв привычное желание запугивать её. Он вдруг забыл, зачем вообще пытался вывести её из равновесия. Забыл, что хотел почувствовать её страх. Каракалла замер, наблюдая, как девушка поглаживает маленькую лапку Дондаса. В его взгляде появилось нечто сосредоточенно-заинтересованное… даже опасно-созерцательное. Гета уловил этот пугающий момент. Этот взгляд он видел не раз. Так он смотрел, когда выбирал себе нового раба. Или новую игрушку. — Каракалла, — окликнул он, намеренно грубовато, заставляя брата вынырнуть из своих мыслей. Старший медленно перевёл на него взгляд, моргнул несколько раз, словно отбрасывая наваждение. — У нас сегодня важная встреча, — продолжил Гета, пристально изучая его реакцию. — Насчёт… грядущих событий. — Ты говорил, — рассеянно отозвался Каракалла. Затем добавил, на этот раз уже чётко, словно подчёркивая свою мысль: — Я помню. Последние слова прозвучали как утверждение, почти угрожающее. Гета напрягся. — Нам бы стоило обсудить кое-что… наедине, — сказал он, не спуская с него глаз. Он хотел увести Каракаллу подальше от Лукреции. Из соображений её безопасности. Ну и из собственнических чувств тоже. — Я тогда, пожалуй… — распознав посыл Геты, Лукреция засобиралась, но не успела подняться. Его рука слегка, но уверенно приподнялась, вынуждая её остаться на месте. — Ешь, — коротко бросил он, снова посмотрев на Каракаллу. Затем кивнул в сторону выхода, давая понять, что разговор должен состояться немедленно. Старший брат недовольно сощурился. Эта настойчивость раздражала. Было очевидно, что Гета хочет увести его подальше от Лукреции. И этот факт лишь раззадорил Каракаллу. Он хохотнул — звонко, с каким-то почти детским удовольствием, словно наблюдал за нелепыми попытками младшего выстроить барьер, который ему давно не нужен. — Я не спешу, — протянул он, будто пробуя на вкус каждое слово, смакуя свою власть над ситуацией. Остался на месте, опёршись на руку, небрежно разметив её слишком близко к девушке, а затем, чуть склонив голову, коснулся пальцами её бедра. Лёгкое движение — совершенно незначительное, но исполненное нарочитого вызова. Гета видел. И злился. Но не поддался. Он знал — любая реакция станет новой игрой. Лукреция тоже осознавала, что Гета наблюдает. Но внезапно её захлестнуло странное осознание: он сдерживается. Сдерживается так, как никогда не сдерживался рядом с ней. Он позволяет брату делать это. Позволяет Каракаллe. Было ясно, что ситуации разные. Но ещё яснее было другое: Гета пытается вмешаться, но не может сделать этого прямо. И она знала, почему. Она уже столкнулась с истинной сущностью Каракаллы. — Совсем забыла, — внезапно произнесла она, обращаясь уже к старшему императору. Лёгким движением потянулась к золотым подвескам на шее, выудила их из-под туники. Золото поймало свет, скользнуло по коже. Она провела пальцами по тёплым пластинам, затем отцепила один из них — бронзовый амулет с головой оленя. Каракалла посмотрел на неё с лёгким любопытством. — Что это? — Амулет. Он защищает от дурных снов, — спокойно ответила Лукреция. — Мои предки верили в это. Да и мне он помогал. Он медленно кивнул, не сводя с неё глаз. — Значит, он твой. — Теперь он твой, — возразила она. Она взяла его за запястье — легко, но уверенно — и вложила амулет в его ладонь. Гета не вмешался. — Носить его всё время не обязательно, — добавила она. — Главное, чтобы ночью он был рядом с тобой. Каракалла не сразу ответил. Он смотрел на бронзовую фигурку, лежащую в его руке, словно это было нечто большее, чем просто талисман. Мартышка, оставшаяся без внимания, забеспокоилась, затем резко метнулась вниз, ловко цапнув амулет крошечными пальцами. Император резко сжал кулак. Животное взвизгнуло, но не осмелилось протестовать. Гета наблюдал за этим с непонятным чувством. Этот жест не был предосудительным. Но что-то не давало ему покоя. Лукреция поделилась с его братом той самой теплотой, которую он отверг. А Каракалла её принял. И вновь возникло неприятное ощущение, что он что-то упускает. — Пойдём, Каракалла, — произнёс он твёрже. Тот не сразу отреагировал. Смотрел на свою ладонь. Словно в ней содержался ответ, который понимал только он. Затем медленно поднял голову, моргнул и, словно через силу, кивнул. — Хорошо, — наконец произнёс он, но в голосе звучало странное напряжение. Лукреция выдохнула, когда оба брата, наконец, исчезли из поля зрения, оставляя за собой тягучее ощущение напряжения, которое ещё витало в воздухе. Она прислушалась к себе, анализируя, насколько простые, мягкие жесты могут обезоруживать их. Каракалла… Она успела заметить, как внезапная смена тактики действует на него. Это сработало сейчас. Сработало на балконе. И даже той ночью в коридоре. Он ждал сопротивления, ждал страха — но когда вместо этого встречал что-то другое, неуловимое, его баланс нарушался. Гета, напротив, не переносил резких перемен. Каждое неожиданное действие вызывало в нём напряжение, заставляя его закрываться, злиться, словно напуганный ёж, ощетинившийся колючками. Она понимала, что он заметил странности в её взаимодействии со старшим братом. Но смена настроения из-за подвески? Да, это сработало. Значит, пусть думает, что она всё тщательно продумывает, играет в сложные игры, что она — хладнокровный стратег, умеющий манипулировать ситуацией. Так будет лучше. Она коснулась шеи, ощущая пустоту, где ещё недавно был её амулет. Это ведь был её талисман. Она не соврала о его влиянии на сны. Но она не собиралась его отдавать. Как и встречаться с Каракаллой снова. Или… Она просто позволяла себе так думать.