-14- О ярости,непокорности и предстоящем

"Ira furor brevis est." («Гнев — это кратковременное безумие.»)— Гораций

После того странного завтрака прошел целый, на удивление приятный день и, что еще более удивительно, – ночь. Никто не тревожил ее на протяжении суток, и это было редкой роскошью. Однако дворец жил своей жизнью: слуги носились по коридорам, передавая друг другу поручения, принимая провизию, проверяя амфоры с вином, развешивая ткани и украшая главный зал. Лукреция узнала, что его готовят к приему высокопоставленных гостей. Она вновь ощутила ту чрезмерную пышность, которая поразила ее при первом визите в Палатин, только теперь могла видеть этот блеск в процессе создания – за кулисами имперского великолепия. Любопытство взяло верх. С утра она осторожно расспросила слуг, и стало ясно – грядет что-то значительное. Это был не просто визит, а событие, имеющее политический вес. Конечно, вся эта суета не докучала ей напрямую – ее покои находились в дальней части дворца, но девушка все же решила пройтись по коридорам, наблюдая за приготовлениями. Мраморные полы блестели, наполненные суетой залы гудели голосами рабов и управляющих. В воздухе витал запах свежего хлеба, теплого вина и легкий аромат ладана, которым уже начинали окуривать помещение. На подходе к главному залу Лукреция наткнулась на Квинта. Парень, знакомый ей по прежним встречам, нес что-то тяжелое, укрытое плотной тканью. Вид у него был такой, будто он едва удерживал равновесие, но даже в этом состоянии он умудрялся сохранять привычную почтительность. Лукреция остановилась перед ним, вынуждая притормозить. Квинт метнул на нее растерянный взгляд, но тут же склонил голову, выражая уважение. Она уже привыкла видеть его рядом с императорами. Он был тем редким слугой, который мелькал повсюду: за их столами во время завтраков, в коридорах, сопровождая их в покои, и теперь – здесь, в самом центре суеты. Это не был простой носильщик или безымянный раб из толпы. Квинт находился ближе к императорам, чем многие слуги, и если кто-то и знал о прибытии гостей, так это он. — Расскажи мне, кто окажет визит в Палатин? — мягко, но настойчиво спросила она, слегка склонив голову набок. Он посмотрел на нее с выражением, которое было трудно расшифровать – ни удивления, ни сомнения, скорее легкая растерянность. Казалось, Квинт был абсолютно уверен, что она уже в курсе. Его губы дрогнули в легкой тени недоумения, будто он спрашивал себя: Разве она не знает? Разве не будет там сама? — Послы из Парфии должны прибыть завтра, — ответил он без тени колебания. Он не пытался утаить информацию, но и не придавал этому значения, словно обсуждал что-то очевидное. Лукреция сразу поняла: для него сам факт того, что она задает этот вопрос, был неожиданностью. Вероятно, он просто считал, что ей, как и императорам, известны все важные события заранее. — О, надо же, — пробормотала она, скрывая легкое раздражение. — И что, будет просто прием или целый пир? Квинт замялся, будто на мгновение усомнился, стоит ли ему отвечать. — Не могу сказать, госпожа, — ответил он, но без попытки увильнуть от ответа. Лукреция улыбнулась про себя. Значит, пир. Если все пройдет гладко. Она отпустила его, заметив, как напряглись его руки, удерживающие груз. Но когда мельком заглянула в зал, наполненный рабами, декораторами и управляющими, ее вдруг посетила странная мысль. Квинт выглядел не просто уставшим – он был чем-то встревожен. Нет, не напуган, но определенно встревожен. В его поведении не чувствовалось привычной невозмутимости.Что-то его беспокоило. Девушка решила не зацикливаться на этом и направилась в сторону библиотеки. Там, возможно, удастся сбежать от дворцовой суеты. Утро было солнечным и теплым. Никто из императоров не показывался на горизонте, видимо, они были полностью поглощены предстоящим событием. Лукреция даже подумала, что, помимо политической подготовки, они непременно появятся перед послами в своем привычном великолепии. Она могла заранее представить их появление: сложная драпировка тканей, вычурно наброшенные паллы, расшитые золотом и пурпуром, с длинными ниспадающими складками, искусно уложенные, как у актера на сцене. Их тоги будут безупречно белыми, возможно, даже подсвеченными мелом или известью для создания драматического эффекта. Лица выбелены до фарфоровой бледности, черты подчеркнуты яркой охрой и сурьмой, глаза очерчены так, что их взгляд казался бы глубже, выразительнее. Это был театр, постановка, в которой они играли свои роли — не столько правителей, сколько фигур, окруженных мифом. Продолжая свой путь по извилистым коридорам величественного дворца, Лукреция то и дело замедляла шаг, позволяя себе насладиться утонченностью окружающего великолепия. Кончики её пальцев бережно скользили по прохладным стенам, касаясь рельефных фигур богов и героев, словно оживших в фресках под искусной рукой мастера. Яркий дневной свет, проникая сквозь высокие арочные окна, играл на мозаичных панно, оживляя сцены триумфов, битв и торжеств. Слуга, сопровождавшая её с самого начала пути, терпеливо останавливалась, почтительно выжидая, пока госпожа вдоволь насладится убранством императорского дворца. Массивные колоннады из каррарского мрамора вздымались к сводчатому потолку, украшенному росписями, достойными самого Аполлона. Пол, инкрустированный яшмой и порфиром, переливался в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь полупрозрачные занавеси, а легкий ветерок, врывавшийся в открытые лоджии, наполнял воздух ароматами садов. В этот день всё располагало к созерцанию: внезапно наступившая тишина дворца, как только девушка отошла от эпицентра приготовлений, торжественная гармония линий, изящество лепных карнизов. Лукреция не отказывала себе в удовольствии – она наслаждалась каждым мгновением, позволяя тактильным и визуальным ощущениям проникнуть в самую глубину её души. Дворец был настолько необъятен, что молодая госпожа лишний раз убедилась в правильности своего решения – взять с собой рабыню. В одиночестве её путешествие, без сомнения, закончилось бы в одном из бесчисленных коридоров, ведущих в скрытые покои и залитые солнцем атрия. Учитывая строгий порядок иерархии в Риме, женщине было непросто получить доступ к библиотеке, однако на этот раз Лукреция не смутилась воспользоваться своим положением, попросив о подобной привилегии Гету. Их странные, не до конца определённые взаимоотношения не отменяли очевидного — он был человеком начитанным, почитал поэзию и философию. Она вспомнила их прежнюю переписку — в те времена, когда строки между ними были наполнены смыслом, когда ритм и утончённость слов вызывали в ней волнение. К сожалению, эти диалоги прекратились вскоре после их первого ужина, и теперь ей оставалось лишь сожалеть о потерянной возможности вести интеллектуальные беседы с упорным и непредсказуемым императором. Признаваться себе в том, что это огорчало её, она не желала. Как ни странно, именно её второй супруг когда-то поощрял её рвение к знаниям, иногда даже сам настаивал на продолжении образования, будучи польщён её увлечённостью поэзией. Лукреция знала, что отец императоров, Септимий Север, также поддерживал свою жену в её стремлении к интеллектуальному развитию. Благодаря этому Юлия Домна оставила о себе память не просто как о супруге властителя, но как об утончённой и мудрой женщине, покровительнице философов и учёных. В свете этих обстоятельств просьба молодой госпожи была воспринята благосклонно, и ей позволили войти в одно из самых любопытных помещений дворца. Правда, Гета разрешил посетить лишь частную библиотеку — небольшое, вероятно, уединённое собрание свитков, которым он пользовался сам. Это было и лестно, и несколько неловко. Лукреция словно получила возможность заглянуть в самую суть императора, проникнуть в его мысли, пусть даже сам он, возможно, не придавал этому особого значения. Замерев перед внушительными деревянными дверями, массивными, словно стражи, охраняющие святая святых знаний, Лукреция на мгновение остановилась. Их поверхность украшали изящные бронзовые вензеля, искусно переплетённые с позолоченными узорами, напоминающими виноградную лозу — символ процветания и мудрости. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как сквозь тонкие щели сочится терпкий аромат пергамента, пропитанный временем. Когда слуга наконец распахнула двери, её взору открылся узкий проход, уходящий вглубь помещения. Вдоль него, подобно путеводным звёздам, располагались лампы на мраморных пьедесталах, отбрасывающие мягкий свет на стены, покрытые старинными фресками. Их сюжеты терялись в полумраке, но Лукреция уловила очертания философов, запечатлённых в моменте беседы. Пройдя дальше, она оказалась в круглом зале, заполненном высокими стеллажами, уставленными свитками. До некоторых невозможно было дотянуться без специальной подставки, спрятанной в углу. В центре комнаты стояло пурпурное кресло, покрытое тканью с лёгким узором, а его левый подлокотник был заметно потёрт. Лукреция невольно улыбнулась, представляя, как молодой император сосредоточенно изучает очередной свиток, рассеянно опираясь именно на эту часть кресла. Рядом располагались деревянные скамьи, украшенные мягкими расшитыми подушками, однако они выглядели совершенно нетронутыми — словно никто, кроме Геты, здесь не бывал. Библиотека казалась местом глубоко личным, куда допускался лишь один человек. Лукреция замешкалась на мгновение, прежде чем позволить себе прикоснуться к знанию. Лёгким движением руки она провела по пергаментам, ощущая их шершавую поверхность.С чего начать?

***

Гета пребывал в отличном расположении духа. Несмотря на то, что утро началось раньше запланированного, он чувствовал себя бодрым и полным сил. Приготовления к визиту парфянских послов шли полным ходом. Хотя все документы были согласованы, а ключевые вопросы урегулированы, ощущение предвкушения не покидало его. Во времена правления отца он и Каракалла не раз участвовали в дипломатических приёмах, и, к их чести, многие завершались триумфально. Однако встреча с послами Парфии была первой, где он выступал в роли императора, и оттого казалась особенно значимой. К тому же брат сохранял стабильное состояние, что укрепляло уверенность в их силах. За утренней трапезой Гета коротко обсудил последние детали с Флавием, после чего позволил себе насладиться солнечным днём. Бронзовые статуи вдоль дворцовых террас отбрасывали чёткие тени на мраморный пол, а доносившийся из садов аромат цветущих лилий наполнял воздух свежестью. Гета находил особое умиротворение в том, что подготовка продвигается по намеченному плану. Это позволило ему расслабиться — он даже позволил себе выпить несколько бокалов крепкого фалернского вина, ощущая, как тепло солнца играет в бокале. Ощущение власти наполняло его, вызывая приятное волнение. Но наибольшее удовольствие доставляла сама суть предстоящей встречи: парфяне прибыли не с требованиями, а с просьбой. Их поражение было очевидным, и теперь они стремились к переговорам. Гета наслаждался мыслью, что Рим диктует условия. Договорённости должны были быть взаимовыгодными, но превосходство оставалось за империей. О Лукреции молодой правитель в эти дни думал нечасто, будучи целиком поглощённым подготовкой к предстоящему визиту. Однако он знал, что приказ вернуть её во дворец был исполнен. Вероятно, девушка не испытывала особой радости, но, находясь в состоянии полной уверенности в своём праве, Гета даже не обратил внимания на отсутствие её возмущений. Лишь просьба посетить библиотеку напомнила ему о её присутствии, пробудив нечто тёплое в памяти о прежних поэтических посланиях, которыми они некогда обменивались. Сейчас их отношения казались ему более упорядоченными с точки зрения иерархии. Но, несмотря на это, он действительно считал её умной, и, быть может, даже несколько скучал по их изящным стихотворным перепискам. В её строках не было ни дерзости, ни заискивания, ни попыток вступить в спор, лишь игра ритма, тонкие образы и искренность мысли. Император находил подобный стиль общения необычайно приятным, напоминающим ему о том, как его мать, Юлия Домна, беседовала с отцом. Но только в этом единственном аспекте. Лукреция не обладала той осторожностью и сдержанностью, что были присущи императрице. Напротив, она легко поддавалась эмоциям, порой вспыхивая без видимой причины, что Гета находил не просто раздражающим, но и неприемлемым для женщины. В самом начале их знакомства он принял дерзость за изящную игру, своеобразный способ привлечь внимание. Лишь позднее стало очевидно, что это было не продуманной тактикой, а неизменной чертой её характера. Он был вспыльчив сам, а потому считал, что женщина обязана сглаживать острые углы, а не раздувать пламя, создавая ненужную напряжённость. Естественно, всегда признавая правоту правителя. Мысль о том, что его суждения могут быть ошибочны, казалась ему абсурдной. Власть над Лукрецией приносила особое удовлетворение. Ему нравилось ощущать полноценный, безоговорочный контроль, понимать, что в любой момент он может приструнить молодую вдову, если того потребуют обстоятельства. В этом было нечто жестоко-справедливое, подтверждение законности его положения. И всё же, несмотря на подспудное злорадство и естественное желание поставить её на место, император не стремился сломить её окончательно. Льстило, что она сама пришла к нему за покровительством, и он не спешил подавлять её нрав окончательно. Погрузившись в раздумья, Гета, находясь в своих покоях, вдруг осознал, что Лукреция наверняка оспорила бы даже его собственные мысли, окажись она рядом. Дал бы он ей такую возможность? Или же их перепалка зашла бы слишком далеко? Мысль вызвала у него тень усмешки. Он предположил, что сейчас девушка, вероятно, находится в библиотеке – самом тихом месте во дворце на данный момент. Там, где лёгкий аромат пергамента смешивается с прохладой мраморных стен, а тяжёлые свитки скрывают чужие идеи, готовые вступить в диалог с любым, кто осмелится их читать. Гета скользнул взглядом по рабыне, сидящей на его ложе. Почувствовав внимание, Фиделия сразу улыбнулась, привычно стараясь угодить. Он знал её слишком давно, и его всё устраивало: покладистость, безропотность, заискивание – качества, которые, в отличие от остального, не тускнели со временем. Они грели его эго, напоминая, что здесь он может расслабиться, не вступая в игры, не требуя от собеседницы ничего, кроме послушания. Он поднёс кубок к губам, сделал медленный глоток, позволяя терпкому вину растечься по горлу, затем откинулся на мягкие подушки, устремляя взгляд в потолок. — Ты умеешь читать, верно? — лениво спросил он. — Да, мой император, но не слишком хорошо, — отозвалась девушка тихим, ласковым голосом, одновременно проводя ладонью по его бедру, выше, по боку, выжидая. Гета скользнул кончиком пальца по её молодому лицу, наблюдая, как рабыня, подобно кошке, подставляется под редкие ласки. — Твоей красоты достаточно, — проговорил он, усмехнувшись. — Женщинам ни к чему быть слишком умными. Фиделия продолжала нежиться в его прикосновениях, но не заметила, как император задержал паузу, ожидая ответа. В его голосе не было ни насмешки, ни особого интереса — лишь констатация очевидного. Она так и не осознала, что слова эти были скорее проверкой, нежели комплиментом. — Вы правы, мой император, — пролепетала Фиделия, её глаза наполнились ещё большим почтением, граничащим с восторгом, чем прежде. Слова были произнесены без тени сарказма, без даже малейшей обиды, чисто и искренне. Казалось, она действительно принимала свою глупость как достоинство, радуясь тому, что он прямо указал на неё. Быть может, рабыне действительно не хватало сообразительности, чтобы уловить глубинный смысл его замечания, или же она попросту боялась показать смятение. Гета не знал и, если быть честным, не особенно желал разбираться. Но стоило ему вообразить, как Лукреция отреагировала бы на подобное высказывание, как на его губах промелькнула усмешка. В его подопечной не было ни этой покорности, ни стремления угождать бездумно. Она либо вспыхнула бы гневом, сразу же бросив резкий ответ, либо изобразила бы смирение, натянув сахарную улыбку, чтобы ужалить его позже, когда он этого не ожидает. Но точно не прижалась бы, как обездоленный котёнок. И, уж конечно, не порывалась бы залезть на него после этого. — Ты удивительно глупа, Фиделия, — заметил он, криво усмехаясь, но пока сдерживаясь от смеха. — Так и есть, император, — с полной покорностью согласилась она, глядя ему в лицо снизу вверх, будто ожидая похвалы. Гета рассмеялся.

***

Молодая госпожа потеряла счёт времени, полностью погружённая в чтение. Она устроилась в кресле императора, рассудив, что это наиболее удобное место, и, втайне, надеясь, что никто не возразит. Когда Лукреция слишком сосредотачивалась, её тело отказывалось сохранять благопристойную позу – она закинула ноги на подлокотник, позволив им свободно свисать, а спиной облокотилась на другой, устроившись с той естественностью, что свойственна только тем, кто забыл о внешнем мире. Потёртый пергамент приятно хрустел под пальцами, его края были заметно истёрты – очевидный знак того, что его часто брали в руки. Это делало написанное ещё более ценным – если текст перечитывали, значит, он того стоил. Гета вошёл практически бесшумно, но девушка не обратила внимания на движение в комнате. Она предположила, что это её сопровождающая, та самая упрямая слуга, которая долго предлагала ей всё, что только можно, пока не была выдворена за дверь за излишнее рвение. Лукреция решила, что та вернулась, но шаги остановились совсем рядом, а ощущение пристального взгляда вдруг опалило щёку. Повернув голову, она увидела императора. Он застыл неподалёку, сохраняя формальную дистанцию, но его манера держаться казалась чересчур непринуждённой. Волосы Геты были слегка растрёпаны, на губах играла ухмылка, придавая облику оттенок насмешливой лёгкости – точно у ребёнка, задумавшего шалость. В этот момент он напоминал Каракаллу, даже позой, наклоном головы, чем-то в движениях. — Удобно? — поинтересовался он, не меняя выражения лица, делая неспешный шаг вперёд. Он на мгновение потерял равновесие, незначительно качнувшись, что заставило девушку сдвинуть брови в лёгком недоумении. — Доброго вечера, — подчеркнула она, словно напоминая о приличиях. Затем опомнившись, выровнялась, поставив босые ступни на пол рядом с сандалиями. Шёлк туники мягко соскользнул с согнутых колен, скрывая их под невесомой тканью — Имею привычку странно сидеть, когда читаю, — добавила Лукреция, сама не понимая, зачем пытается объясниться. — Ммм, — Гета кивнул, протянув руку с лёгким, почти ленивым жестом, прося передать пергамент — Что читаешь? Ему действительно было интересно, пока его рассеянный взгляд не задержался на тексте. В одно мгновение любопытство сменилось чем-то другим — узнав строки, он вдруг напрягся. Лукреция передала свиток безропотно, но в следующую секунду он буквально выхватил его, резче, чем требовалось. Девушка удивлённо приподняла брови, но не стала возражать. Очевидно, этот текст задел императора глубже, чем он ожидал сам, если его реакция была столь неосознанно резкой. Она понимала, почему. Ей и самой было больно читать эти строки — в них говорилось о невозвратной утрате, о тщетности сожалений, о покое после смерти. Лукреция не взяла бы этот свиток, если бы знала, насколько он личен для Геты. В её защиту, пергамент не был спрятан, не хранился отдельно, не выдавал своей значимости. — Где взяла? — голос Геты стал жёстче, в нём появилась нотка раздражения, будто он спрашивал не о предмете, а о вторжении в нечто сокровенное. — Лежал на том стеллаже, рядом со всеми, — она спокойно указала на ближайший к столику. — Я не стала бы брать, если бы знала. — Неважно, — оборвал он разговор, внутренне сожалея, что вообще пришёл сюда. Вся лёгкость момента исчезла, уступив место чему-то тяжёлому, давящему. Виноватой Лукреция не была, но ощущение было такое, будто она поняла больше, чем должна была. Гета невольно пробежался по строкам, перечитывая их в который раз:

Illud in his rebus non addunt nec tibi earum iam desiderium rerum super insidet una. Quod bene si videant animo dictisque sequantur, dissoluant animi magno se angore metuque.

"Но вот чего они не говорят: Что тебе самому уже не будет дела до этих вещей, И никакое желание по ним больше не останется в тебе. Если бы люди поняли это разумом и приняли сердцем, Они бы освободились от тяжкого бремени тревог и страха."

(De Rerum Natura, III.931-962)

Эти строки были о смерти. О потере. О свободе от страха. Он читал их часто. Читал после смерти отца, цепляясь за них как за единственный смысл в происходящем.Меньше всего он хотел, чтобы кто-то ещё знал об этом.Но теперь ощущение было именно таким — будто Лукреция проникла глубже, чем должна была, залезая ему под кожу. Гета любил отца. А отец любил его.И любил сильнее, чем старшего брата. — Ты удивительно быстро находишь поводы разозлиться на меня, — голос Лукреции прозвучал спокойно, но взгляд оставался внимательным, будто она наблюдала за движением огня в камине, пытаясь угадать, куда он метнётся дальше. Гета медленно отвёл глаза от пергамента, будто бы вынырнув из собственных мыслей, но всё ещё не до конца вернувшись в эту реальность. — Я не зол. Он помолчал, на секунду задержав дыхание, прежде чем добавить: — Но это вопрос времени, не так ли? Он двинулся к столу, свернув свиток в тугий рулон, и оставил его там с неожиданной резкостью, словно желал оттолкнуть от себя сам факт его существования. Не оборачиваясь, медленно провёл пальцами по гладкой поверхности, словно обдумывал что-то, что следовало бы сказать, но не стоило. Его шаги были непривычно шаткими, и, опустив руки, молодой император чуть сильнее, чем требовалось, опёрся о край, будто бы проверяя, выдержит ли его мрамор. — Что с тобой? — Лукреция не сменила тона, но вопрос прозвучал иначе, чем она рассчитывала. Гета обернулся спешно, и пусть во взгляде ещё оставалась тень раздражения, выражение его лица было слишком расслабленным — неестественно. Лукреция чувствовала, что часы давно миновали дневной зной, и солнце пробивалось в окна мягкими, длинными бликами, окрашивая каменные стены в тёплый оттенок уходящего дня. Он смотрел рассеянно, но явно что-то обдумывал, подбирая слова. — Гета… — она чуть подалась вперёд, сузив взгляд, внимательно изучая его. Затем нахмурилась, но уголок губ едва заметно дёрнулся, будто собственная догадка её позабавила. — Ты что… пьян? Он медленно выдохнул через нос, взгляд на мгновение потеплел, и лишь после этого ухмыльнулся. — Быть может.— он не стал приближаться, но и отступать не собирался. И тогда Лукреция наконец поняла, что именно в нём казалось ей таким чужим, но до боли знакомым. Эта ленивая усмешка, насмешливо-мягкий взгляд, манера удерживать паузу — это было не от него, это было от Каракаллы. Как будто Гета сменил лицо, как будто его собственные черты расплылись, а в жестах, в голосе, в лёгкой манере говорить появилось нечто чужое, чуждое, и всё же — кровное. Она никогда прежде не видела его в таком состоянии. — Ты пришёл читать в таком виде? — задержала дыхание, но голос её оставался ровным. — Думал, что найду тебя здесь. — О… Девушка прикрыла глаза, на секунду погружаясь в собственные мысли, но затем чуть склонила голову, мягким движением убирая с плеча прядь волос. — Раз так, то к вашим услугам, император. Гета уловил этот жест, зафиксировал лёгкость интонации, гибкость шеи, неторопливость движений. — Пришлось по вкусу что-то кроме этого?— он коротко кивнул в сторону свёрнутого свитка, но даже этот жест был небрежным. — Конечно, — вежливо улыбнулась Лукреция, но в голосе не было лести, лишь отголосок иронии. — Благодарю тебя за возможность. Гета плавно шагнул ближе, но теперь его движение изменилось. Он двигался уверенно, но хищно, с тем самым плавным темпом, который был их с братом отличительной чертой. Лукреция не шелохнулась, но сердце замерло на полудоле удара. Он не торопился, он наслаждался моментом, как если бы сам воздух вокруг наполнился густым, пряным ароматом ожидания. — Но я всё ещё не понимаю, зачем мне оставаться здесь. — В библиотеке? Гета коротко, сдавленно рассмеялся, но этот смех не был весёлым. — Во дворце. Остановился, но теперь настолько близко, что Лукреция могла уловить запах фалернского вина на его коже. — Ты моя подопечная, Лукреция — простая констатация факта, словно само собой разумеющееся утверждение. — Не вижу связи. У меня есть свой дом, и я не нуждаюсь… — А я и не спрашиваю — он оборвал её, не повышая голоса, но от этого тон только сильнее резанул слух — Я считаю, что так будет правильно. Голос твёрдый, решительный, как звук удара печати по воску. Он не сомневался в сказанном. И не оставлял девушке пространства для возражений. Лукреция усилием воли подавила нарастающее раздражение, стремясь не реагировать слишком остро на услышанное. Её пальцы сжались в кулак на мгновение, но почти сразу же разжались, а взгляд остался прикованным к пространству перед собой, будто она пыталась подобрать слова, достойные императора. — Тебе это нравится, да? — её голос стал тише, но приобрёл притворную мягкость. — Заставлять меня негодовать? Или же ты просто скучаешь? Уголки его губ дрогнули, но выражение лица осталось лениво-насмешливым. — Кажется, ты переоцениваешь себя.—и снова улыбка. Та самая. Лукреция сжала челюсти, ощутив, как гнев поднимается горячей волной, но не собиралась давать ему победу так легко. — Сам же меня искал. Или настолько пьян, что забыл, о сказанном?— она осознавала, что теряет самообладание, и корила себя за столь открытую реакцию, но сделать с этим ничего не могла. Обещание самой себе — сохранять терпение, казалось, трещало под натиском очевидной провокации. Гета выдержал паузу, позволяя её словам зависнуть в воздухе. — Ты совсем забыла, кто перед тобой — голос его стал ниже, но в нём не было ни злости, ни раздражения. — Правда? Как же я могла забыть о своём хозяине? — ядовито бросила Лукреция, заставляя себя удерживать прямой взгляд, несмотря на жар в груди. Император не отреагировал сразу. Он просто смотрел на неё, изучая, впитывая её возмущение, её несдержанность, даже румянец, разлившийся по щекам. Гнев шёл ей. Гета понял, что ему это нравится. Её сведённые брови, её злость, её бесполезная попытка отстаивать себя перед человеком, который уже решил её судьбу. Он почувствовал удовольствие от этого момента. Лукреция напоминала загнанного зверька, бьющегося о стенки клетки. Острая, оскаливающаяся, но беспомощная. Смех вырвался сам по себе, наполнив высокий свод библиотеки, отражаясь глухим эхом между стеллажами. Как приятно вновь столкнуться с сопротивлением. Как приятно знать, что исход всё равно будет в его пользу. Как и всегда. С капитуляцией упрямой женщины. Лукреция вскочила на ноги, собираясь покинуть библиотеку, но Гета перехватил её движение, загораживая выход. Он сделал это неторопливо, но преднамеренно, словно проверяя предел терпения. — Как быстро улетучилась вся твоя смелость, — заметил он с оттенком удовлетворения, наблюдая за её реакцией. Теперь они стояли совсем рядом, и между ними натянулась тишина, наполненная непроизнесёнными словами. Император выглядел расслабленным, почти невозмутимым, но за этим крылось что-то более хищное — удовольствие от того, как легко он выводит её из себя. Лукреция же сдерживала раздражение, внутренне коря себя за то, что он так легко добивается от неё эмоций. — Не вижу смысла продолжать этот разговор. — она произнесла это ровным голосом, словно решив не тратить на него больше времени, а затем прошла мимо, не встретив сопротивления. Шла медленно, демонстративно отстранённо. Гета не сразу ответил, позволяя ей отдалиться. Но затем всё же заговорил: — Хочу тебя сегодня, так что не спеши уходить. — он небрежно бросил эти слова, но в каждом из них читалось намеренное поддразнивание. Лукреция остановилась, её пальцы заметно напряглись, прежде чем она повернулась обратно, встретившись с ним взглядом. — Боюсь, такой возможности не представится. Император насмешливо качнул головой, словно слушая пустую угрозу. — Хозяина нужно слушаться. — голос был низким в самой интонации звучало давление, даже не угроза — уверенность в своих словах. Лукреция подняла подбородок чуть выше, улыбка на её губах была тонкой, почти холодной. — Знаешь, мой император, — протянула она, намеренно выделяя обращение. Она сделала небольшой шаг вперёд, позволяя фразе набрать вес. — Совершённые ошибки невозможно исправить. Замолчала на секунду, изучая его выражение, прежде чем продолжить: — Но не повторять их — вполне реально. Гета не дрогнул, но что-то в нём на мгновение изменилось, будто этот ответ оказался не тем, что он ожидал. — Я не стану спать с тобой. — сказано чётко — Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Гета замер, осознавая, что её слова разрушили тот ритм, в котором он вёл их разговор. Он потерял запал, но остановиться уже не мог. Алкоголь кипел в крови, разжигая гнев, напряжённость, желание давления. Он хотел ссоры, хотел, чтобы она взорвалась, ответила колко, чтобы в её голосе прорвалась та искра, которую он ждал. Но что-то сдвинулось. Гета не был глупцом, он понимал, что пересёк грань, но сам себе уже не принадлежал. Пьяный разум отказывался сохранять баланс, превращая изящную словесную игру в грубый напор. Он мог позволить себе такой тон с кем угодно. Он был императором. В конце концов, ему всё равно, ведь его боялись, и обиды глотали, не успев их осознать, замирали перед ним, склоняя головы. Но в Лукреции появилось что-то другое. Не страх. Не уязвленность. Что-то другое. Что-то, от чего его пьяное, не до конца ясное сознание заставило его напрячься. Она не отступала, не колебалась, не пыталась смягчить момент.Всё ещё прямая, твёрдая, острая, как нож, она молчала, но в этом молчании было больше, чем в сотне слов. И вдруг Гета понял. Клетка распахнулась. И зверь больше не прятался в углу. Он готовился к прыжку. Гета двинулся вперёд, но его голос зазвучал иначе, в нём проскользнула попытка вернуть контроль. — Лукреция… Она не дала ему продолжить. — В сущности, ты не обманул меня, — голос её звенел, каждое слово ложилось точно по линии удара. — Я ведь сама просила о праве не выходить замуж. Просто… забыла уточнить, что это включает мои собственные желания. Верно? — Лукреция. Он повторил её имя короче, жёстче, но это не подействовало. — А ещё безопасность. — Она двинулась к нему, шаг плавный, движение продуманное. — Это ведь тоже аргумент, не так ли? В стенах дворца я, конечно, защищена лучше. Она выждала паузу, будто взвешивая следующее слово, но в её интонации пульсировала опасная насмешка. — Но вот о том, чтобы ты не трахал меня, когда тебе вздумается, я, к сожалению, не подумала попросить. Она двигалась бесшумно, подобно тени, не ускоряясь, но методично сокращая расстояние. — Впрочем, ты куда более приемлемый вариант. — лёгким жестом провела пальцами по ткани туники, словно поправляя её, затем отпустила. — Старый, тучный сенатор или молодой, очевидно, красивый император? Тут, конечно, и сравнения нет. — она продолжала приближаться, словно медленно загоняя его в угол, при этом даже не касаясь. — Ведь для кого быть инструментом удовлетворения желаний — не имеет значения. — Лукреция. — теперь он уже не звал, а предостерегал. Но внутри что-то сдвинулось, не от страха, нет — от чуждого ему ощущения. Её слова били не так, как он привык. Он неосознанно отступил, и лишь когда почувствовал под ногой смену рельефа пола, понял, что сдал назад. И это его взбесило. Но всё ещё не настолько, чтобы ударить первым. — Я покоряюсь вашей воле, император. Они оказались напротив друг друга, так близко, что границы личного пространства больше не существовало. — Но ваш член… — она намеренно замолчала, позволяя словам проникнуть в сознание, а затем закончила фразу с хищной размеренностью. — Оставьте рабыням, так сладострастно жаждущим его. Гета ухватил её за руку, сжимая запястье с такой силой, что пальцы побелели, напоминая себе, кто здесь сильнее. Лукреция дёрнулась, пытаясь вырваться, но его хватка была железной, неподатливой, как оковы. Её кожа протестующе натянулась под его пальцами, больно, ощутимо, но это не останавливало её. Ей хотелось вцепиться в его лицо, разодрать ногтями кожу, впиться зубами в то место, где бился его пульс — этот глухой, самодовольный ритм, что доводил её до бешенства. — Ты забыла, что я не спрашиваю. Он угрожал. Он хотел напугать. Она приподняла голову, встретив его взгляд, и её зелёные глаза вспыхнули в полумраке. Свет масляных ламп скользнул по ним, отражаясь острым блеском, как у клинка перед ударом. — Попробуй заставить меня, Гета. Он не двинулся. Только быстро схватил её вторую руку, рванув к себе резче, чем требовалось, заставляя столкнуться с его грудью, ощутить его тепло, его дыхание, его власть. Она рванулась, но его хватка лишь усилилась, подчеркивая превосходство, напоминая кто контролирует ситуацию. Гета склонился к её лицу, слишком близко, намереваясь прекратить этот спор так, как умел. Но прежде, чем он успел что-либо сделать, Лукреция заговорила. — Ты ничем не отличаешься от других мужчин. Слова жалили, как укус змеи. — Ты не бог. Второй удар. — Избалованный мальчишка, которому посчастливилось держать власть в руках. Третий. Она не отводила взгляда, её дыхание было прерывистым, но голос ровным. — Сын солдата, незаслуженно получивший силу. Последний, самый меткий. Она говорила это из злости, из бессильной ярости, из горького ощущения загнанности. Не боялась. Не думала о последствиях. Она уже перешла грань.Он молчал, но что-то изменилось. Лукреция почувствовала это в напряжении его пальцев, в том, как на долю секунды ослабла хватка. Ладонь правителя рассекла воздух, и следом гулкий удар разнёсся по библиотеке, отражаясь от стеллажей глухим эхом. Девушка не успела среагировать, не ожидала, не думала, что он решится, но вот он решился. Голова дёрнулась вправо, удар оказался сильным, точным, без лишней резкости, но выверенным, рассчитанным, чтобы она почувствовала. Она отшатнулась, сделала несколько шагов назад, не теряя равновесия, но с каждым движением понимая, как сильно он вложился в этот удар. Глаза запекло, но не от обиды. От боли. Тишина, образовавшаяся после произошедшего, была вязкой, затягивающей, словно холодное болото, в котором вязли последние остатки воздуха. Лукреция всё ещё не повернула головы, лишь продолжала пристально смотреть в пол, прокручивая момент удара в голове, будто замедленный кадр. Ладонь Геты замерла в воздухе, его пальцы всё ещё сохраняли напряжение удара, но что-то в выражении лица изменилось. Быстро моргая, он осмысливал случившееся, загоняя остатки злости обратно вглубь, туда, где они не могли взять над ним верх. Он смотрел прямо на неё, но не мог понять, какие действия следует предпринять. Стоит ли говорить? Стоит ли касаться? Стоит ли вообще пытаться? Тело Лукреции мелко подрагивало, но не от страха – от остатков неукротимого бешенства, прокатившегося горячей волной по её венам. Гета ошибся. Он принял эту дрожь за признак слёз, за момент, когда женщина ломается, когда вот-вот посыплется. Но слёзы не шли. Их не было. Она смотрела в мрамор под ногами, не мигая, изучая каждую трещину, каждый изгиб камня, пытаясь собрать мысли в единое целое. Внутри всё будто рухнуло – неприятное чувство пустоты, точно внутренности исчезли, оставляя одно сплошное эхо. Император наконец опустил руку, в груди кольнуло что-то неприятное, но не чувство вины – просто странное, тянущее жжение, сродни той неохотной злости, что бывает после плохого сна. Пальцы разжались, ощущение столкновения с её кожей всё ещё тлело в ладони, он помнил, как её голова дёрнулась вправо, как тонкие губы приоткрылись от удара. Эта картина странно отзывалась в воспоминаниях – только там бил не он, там бил отец. Не мать. Бил брата. Каракаллу. С той же хлёсткостью, с той же отточенной резкостью, как если бы с этим движением было связано не наказание, а неизбежность. Лукреция же в этот момент пыталась заглушить глухие удары сердца, звучащие в ушах, точно боевой набат. В этот момент она была не здесь, не во дворце, не в библиотеке – тело ещё стояло в полумраке, но разум отбросило далеко назад, в прошлое, в память, затянутую в пыльную воронку забвения. Удары. Такими ударами её били в последний раз очень давно – настолько, что сама память о них казалась выцветшей и размытой, как след от капли на пергаменте. Её первый супруг был офицером. Был. Вначале он держался холодно, с достоинством, однако вся его выдержка испарилась вместе с переездом в Рим, вместе с травмой, которая сделала его бесполезным. Уважение и выслуга дали ему место в обществе, позволили сохранить титул, но больше ничего. Он стал не солдатом, а тенью от него, пустой оболочкой, в которой раз за разом накапливался яд. Лукреция уже не помнила всех подробностей. Голова, да, кажется, его ранили по голове. Вторая травма всё перечеркнула. Лишила его не только боевых навыков, но и способности быть мужчиной в собственных глазах. Год за годом он искал виноватого. Не себя, не обстоятельства, не войну. Её. Истерзанные легионы, сарматские конные полчища, договорённости, принятые на совете... Рим решил, что дипломатия и торговые пути принесут больше пользы, чем ещё одно грубое вторжение. Это было верным решением. Но он не мог этого принять. Ведь именно она стала ключом, залогом соглашения. Варварская сука. Так он звал её в последний год. Лукреция прекрасно помнила, как били её тогда. Без причины. Без смысла. Просто из переполняющего его гнева, не находящего иного выхода. Она сопротивлялась — не кротко принимала удары, а сражалась, скаля зубы. Не так, как ожидают от римских матрон.Она не была римлянкой. В её крови кипела степь, её руки знали, как держать кинжал, её тело помнило удары, ещё когда её учили драться в детстве, среди других сарматских девочек. Она не была хрупкой. Она знала, как перехватывать руку противника, знала, куда бить, чтобы сломать нос, знала, как дыхание вырывается из лёгких, если ударить под рёбра. Но он был сильнее. Не просто потому, что мужчина. Потому что был легионером, прошедшим сквозь битвы, привыкшим убивать, привыкшим ломать. Потому что его кулаки были тяжёлыми, как кованый металл. Потому что удары его были точными. Она не сдалась тогда. Она боролась, снова и снова. Но это было бесполезно. Его смерть была жалкой. На грязном римском рынке, среди вони гниющих фруктов и криков торговцев, его закололи. Не в бою. Не достойно. Она не видела этого. Но ей нравилось представлять. Как он падал на колени, прижимая ладони к багровеющей ране, ловил ртом воздух, захлёбывался в собственной крови. Как оглядывался, хватался за прохожих, ища помощи, а они просто отходили в сторону, как от больного пса. Её это грело. Тепло разливалось внутри, скользило по позвоночнику лёгкой волной. Как приятно осознавать, что мир иногда всё же расставляет вещи по местам. Наконец собравшись с силами, Лукреция подняла голову. В её глазах пылал хищный огонь, но выражение императора оказалось не тем, что она ожидала. Гета смотрел на неё с замешательством, странной, почти нелепой растерянностью. Будто это не он нанёс удар, а оказался его свидетелем. Будто не осознавал до конца, что только что произошло. Но он был императором. Он бил, кого хотел. Когда хотел. Лукреция ощутила, как напряжение стягивает мышцы, и гнев накатывает волной, смывая боль. Она рванулась вперёд, тело двигалось без раздумий, быстрее, чем разум успевал осознать. Пальцы сжались, кулаки напряглись — она знала, куда бить, знала, как вложить силу в удар. Достаточно одного точного движения, чтобы разбить скулу, чтобы пустить кровь. Но в последний момент она остановилась. Тело предало её. Неожиданная слабость ударила внезапно, сдавливая лёгкие. Она замерла на полпути, дыхание сбилось, словно внутри что-то оборвалось, испарилось, исчезло в пустоте. Хотелось сломать ему каждую косточку, но внезапная холодная волна смыла этот порыв. Пустота разрасталась, разъедала изнутри, оставляя лишь горькое осознание. Почему? Почему не ударить его? Почему не вцепиться ногтями, не выцарапать это самодовольство с его лица? Где та, что дралась до последнего? Где та, что не позволяла себя ломать? Девушка чувствовала лишь разочарование. Густое, липкое, как деготь. Но кого ненавидеть больше — его или себя — она не знала. Гета приготовился к удару, выставив руки, готовый отбить возможную атаку. Его тело напряглось, но, когда она замерла на месте, так и не двинувшись дальше, что-то в нём дрогнуло. Он ожидал ярости, резкого удара, животного порыва — но не этой остановки. Её губа была рассечена, кровь стекала по подбородку обильно, алыми каплями запачкав ткань туники. Само ранение оказалось незначительным, но вид алой полосы, контрастирующей с её бледной кожей, вызывал странное чувство. Не жалость, нет. Скорее, досадное осознание собственной неосторожности. Гета мог быть жестоким. Это было в его природе. Но вот так, по-настоящему, ударить женщину? Собственноручно? Это было… непривычно. Что-то внутри не находило этому оправдания. Он невольно протянул руку, поддавшись порыву, обхватил её подбородок, большим пальцем мазнув по коже, растирая кровь. Лукреция вздрогнула, но не отшатнулась, лишь чуть нахмурилась, а когда палец задел саму рану, шикнула, выражая протест. — Твои слова… — голос императора звучал неожиданно ровно, без следов былой ярости, будто весь накопленный гнев испарился в один миг. Было даже нечто похожее на облегчение. — Оскорбили? — усмехнулась она, уголки её губ дрогнули, но в этой усмешке не было ни вызова, ни удовольствия, лишь сухая, выжженная пустота. Гета смотрел прямо на неё. Читал по глазам, по выражению лица, ловил тончайшие нотки в голосе. Она больше не кипела злостью, её эмоции угасали, как костёр, оставляя за собой только тлеющий пепел. Он видел это, но не мог понять, что именно его раздражает сильнее: её отсутствие страха или это внутреннее разочарование, которым она, казалось, переполнялась изнутри. — Это было лишним… — произнёс он медленно, словно пробуя вкус слов на языке. Лишним. Не ошибочным. Не недопустимым. Он не сожалел. Он даже не пытался извиниться. Лукреция это знала. И не ждала от него ничего другого. Всё и так было очевидно.Она смотрела в его глаза и осознавала, что эта игра зашла слишком далеко. Император сократил расстояние, ведомый собственными инстинктами, приблизился, столкнувшись с ней носами, и оставил легкий поцелуй на рассеченной губе, словно отмечая место удара. Это не было жестом раскаяния, но и след, оставленный его рукой, раздражал, как чужеродная метка на том, что он хотел бы видеть нетронутым. Лукреция подалась вперед, приняв его прикосновение, впуская глубже, будто позволяя разжечь в себе что-то, что лучше было бы задавить. Она усиленно втянула его в поцелуй, напористо, без малейшей робости, делая этот момент еще абсурднее, чем он был изначально. Ей хотелось заполнить пустоту, затопить собой это гнусное чувство разочарования, но чем больше она прижималась, тем ярче осознавала – оно не исчезнет. Определенно не такой ценой он хотел добиться этой близости, но этот момент уже не поддавался логике. Чувства в нем гремели неясной, но оглушительной симфонией. Что-то сломалось между ними, что-то, что не подлежало починке, и это напряжение вибрировало в пространстве, в каждом касании, в каждой секунде. Она не просто принимала – Лукреция отвечала, сталкиваясь с ним в поцелуе жестко, почти с вызовом, пока император не почувствовал, как его тело встречает препятствие – высокий стеллаж с пергаментами. Он попытался запустить руку в ее волосы, но девушка резко отбила его ладонь, пресекающее движение было резким, почти воинственным. Раздражение прошло по нему разрядом, отразилось в тяжелеющем дыхании, но он не повторил попытку, давая ей пространство для действий. Поцелуй превратился в борьбу – их языки сталкивались, их пальцы впивались друг в друга, касания были не ласковыми, а скорее жадными, требовательными, голодными. Лукреция ощутила, как горячая струя крови продолжает сочиться из губы, смешиваясь с их слюной, как привкус меди наполняет этот поцелуй горечью, тяжестью, чем-то животным. Она провела ладонью по его лицу, грубо очерчивая линию челюсти, затем спустилась ниже, к горлу, и вдруг сжала его шею. Не с силой, не в угрозе – просто фиксируя, обозначая, напоминая, что в ней тоже есть сила, и она не собирается покорно отдавать себя, не желает быть жертвой. Это было насмешливым, дерзким жестом, на который он ответил тем, что напряг мышцы, давая понять, что её хватка для него ничего не значит. Гета не пытался убрать ее руку, не дал ей почувствовать превосходство, но он не мог отрицать – этот жест был знаком. Девушка знала, как держать противника, знала, как наносить удар. Она была сарматкой. Она не просто сопротивлялась – она могла драться. Лукреция зашипела от боли, когда он снова прикусил ее губу, теперь намеренно, грубо, но не отпрянула, наоборот, сильнее вдавливаясь в его тело, требуя продолжения. Кровь, смешиваясь с их дыханием, делала момент ещё более болезненно-чувственным. — Мне было больно, Гета, — выдохнула она, едва отстранившись, почти касаясь его губ. — Мне жаль, — отозвался он глухо. Гета не успел даже моргнуть, когда Лукреция внезапно толкнула его в грудь — не с силой, не пытаясь оттолкнуть, а просто бросая ему вызов, доказывая, что слова, что только что слетели с его губ, не стоят ничего. — Нет, тебе совсем не жаль, — прошипела она, и прежде, чем он смог ответить, её губы снова настойчиво впились в его, но теперь уже без следа осторожности. Она целовала яростно, с напором, с требовательной злостью, не давая ему ни секунды на осмысление. Гета поддался инстинктивно, ведомый вспыхнувшей в нём смесью раздражения и желания, но вдруг почувствовал резкую, жгучую боль. Она сжала зубы, смыкая их на его нижней губе не с ласковым дразнением, а с настоящей, ощутимой жестокостью. В её движении не было желания заманить, не было игривости. Только хищная, необузданная потребность сделать ему больно. Рывок челюстей, и нежная кожа треснула, вспыхнув острой болью. Горячая кровь хлынула на язык, затопила рты, смешавшись с её собственной. Вкус железа наполнял рот, капли стекали по подбородкам, пачкали их лица. Гета напрягся, на долю секунды задержался, будто его сознание не сразу осознало случившееся. Опьянение мешало вовремя среагировать, но боль вскоре пробила туман в голове. Лукреция не разжимала зубы сразу, она прижалась к нему ещё крепче, как будто намеренно продлевая эту вспышку ярости. Молодой император резко выдохнул, его ладони с силой врезались в её плечи, толчок был настолько сильным, что девушка отлетела назад, но, шатнувшись, удержала равновесие. Его глаза расширились, губа саднила, кровь продолжала хлестать, стекая алыми дорожками по коже. Он смотрел на неё, тяжело дыша.Лукреция замерла напротив, её грудь вздымалась от сбитого дыхания, в глазах ещё металась злость, но теперь туда примешивалось что-то иное — удовлетворение? Осознание? Подняв руку, девушка смахнула кровь с подбородка, не отводя взгляда. Оба молчали. Гета провёл языком по раненой губе, ощущая, как солёный привкус заполняет рот и задрожал. Она и правда пустила ему кровь. — Ты можешь сделать со мной всё, что угодно… — голос Лукреции звучал неровно,но в глазах не было покорности. — Но будь у меня ещё одна возможность… я бы поступила точно так же. Она видела, как слова проникают в его разум, разрывают и без того шаткое самообладание. Гета медленно поднес пальцы к разбитой губе, содрогаясь от ощущения собственной крови. — Сумасшедшая, — процедил он, сплюнув алый сгусток на мраморный пол. Его тело тряслось, грудь будто сдавило тисками, вены на висках пульсировали. — Ты… Слова повисли в воздухе, но он сам не знал, что хочет сказать. Чего хочет больше — ударить её снова, разорвать на куски, отбросить прочь? Или сломать иначе? Глаза остались расширенными, дыхание — слишком частым. Гнев, паника, ненависть, возбуждение — всё смешалось в неразборчивый, разрывающий поток. Он рванулся вперёд, схватив её за горло, сжимая с такой силой, что казалось, способен вырвать ей гортань. Пальцы впились в мягкую кожу, а в голове разом замкнуло что-то животное, неконтролируемое. Кровь всё ещё сочилась из губы, он чувствовал, как капли стекают вниз, касаясь кожи, и ненавидел это ощущение. Он ненавидел свою кровь. Она всегда пугала его. Но никто не должен был знать. И вот теперь она, сука, заставила его видеть это, чувствовать, ощущать её на губах, на подбородке, на языке. Её руки испачканы им. В глазах потемнело. Он сильнее сжал пальцы, чувствуя, как её дыхание перехватывает, грудь вздымается, рот приоткрывается в попытке втянуть воздух. Лукреция не дёргалась, не рвалась, не металась — нет, она лишь рефлекторно накрыла его запястья, сжимая, но не отводя. Гета видел, как её зрачки расширяются, как лицо начинает терять краски. Она принимала это. Он сомкнул зубы так сильно, что свело челюсть.Пальцы дрогнули. Она действительно задыхалась. — Брат, дорогой мой, брат. — звук голоса разорвал напряжённую тишину, будто клинок, прошедший по натянутой коже. — Я устал тебя ждать. Каракалла появился в поле зрения. Свет ламп заиграл в его насыщенно-рыжих волосах, скользнул бликами по позолоченной ткани туники, наполняя его присутствие торжественным великолепием. Картина, представшая перед ним, была редким и восхитительным зрелищем — как произведение искусства, изобилующее уродством, а потому завораживающее.Он прищурился, медленно приближаясь, скользя взглядом по двоим, ловя каждый испачканный кровью изгиб, каждый намёк на безумие. Гета всё ещё сжимал пальцы на горле Лукреции, кожа под его ладонью уже начала темнеть. Девушка не билась, не пыталась вырваться, но её тело было напряжено, а дыхание — прерывистым. Император не смотрел на неё. Он смотрел на кровь. Собственная кровь стекала по его подбородку, падала густыми каплями на мраморный пол, тёмные разводы пересекали его руки. Горячая, липкая, настоящая. Пульс бился в висках. Гета не моргал. Не дышал. Внутренности сжались, холод разлился под рёбрами, разлился по венам, пропитав каждый нерв. Он ненавидел этот цвет. Ненавидел этот запах. Ему казалось, что кровь внутри него начинает бурлить, пульсировать, стремясь вырваться наружу, растекаясь по коже, захватывая его в собственную ловушку. Пальцы на шее Лукреции дёрнулись, сжались ещё сильнее. — Я пришёл бы раньше, знал бы, что у вас тут так весело. — Каракалла медленно приблизился, с удовольствием наблюдая за происходящим. Он видел, как вздрагивают пальцы брата. Видел, как тот моргает, быстро, словно пытаясь согнать пелену с глаз. Он знал. Знал, что Гета боится. И ему это нравилось. Уловив возможность, Лукреция резко сорвала хватку Геты, с силой отбросив его руки от своей шеи. Воздух ворвался в лёгкие болезненным ожогом, в горле запершило, и она закашлялась, инстинктивно поднеся ладонь к нему. Судорожный вдох перерос в рваное дыхание, но она не дала себе остановиться. Голова закружилась от нехватки кислорода, и на мгновение перед глазами поплыл тёмный туман. Собрав остатки самообладания, она вскинула взгляд, ища Гету, но в поле зрения первым оказался Каракалла. Он шагнул ближе к брату, его улыбка оставалась неизменной — яркой, самодовольной, насмешливой, и только холод во взгляде выдавал истинное удовольствие от увиденного. Свет ламп заиграл бликами на его коже, выхватил из полумрака медальон с оленем, что подпрыгивал в такт шагам, ударяясь о грудь. Гета выглядел так, словно его только что окунули в ледяную воду. Он замер, пальцы его слегка дрожали, лицо застыло в выражении абсолютного оцепенения, а кровь с губы стекала вниз, каплями падая на тёмную ткань туники. Он не двинулся, не сказал ни слова, а только моргнул, будто приходя в себя. Лукреция же знала, что должна бежать. Она отступала назад, сначала медленно, осторожно, будто выжидая, но с каждой секундой инстинкт спасаться бегством лишь крепчал. Каракалла приблизился вплотную к младшему брату, протянул руку и обхватил его лицо ладонями, вынуждая смотреть прямо на себя. Гета вздрогнул, но не сопротивлялся. Девушка не слышала слов, что он произносил старший, но видела, как в ответ Гета дёрнул пальцами, напряг челюсть. А затем его взгляд метнулся к ней, цепко, резко. — Ты остаёшься во дворце, — голос прозвучал жестко, без намёка на колебания. — Тебе ясно, Лукреция? Она замерла, моргнула, нахмурилась, но не из-за приказа. Её поразило не требование, а то, что он не принялся нападать снова. — Мне… мне ясно, — она ответила автоматически, медленно приподняв брови, но в её тоне не было подчинения — только недоумение. Каракалла чуть повернул голову, давая увидеть лишь ухмылку. Лукреция не стала ждать ни секунды дольше. Она отступила ещё на шаг, затем развернулась и исчезла за дверью, ступая всё быстрее, пока шаги не превратились в бег. — Пустила тебе кровь, надо же... — Каракалла продолжал удерживать лицо брата в своих руках, но теперь мягко, без прежнего напряжения. Его голос звучал с интересом, словно он действительно оценивал произошедшее. — Должно быть, ты сильно обидел пчёлку. Гета глухо выдохнул, губы его дрогнули, но не от боли — от разрывающихся внутри эмоций. — Я мог бы убить её, — его голос всё ещё был хриплым, в нём чувствовалось раздражение, закипающее в новых оттенках. — Просто злишься, — Каракалла усмехнулся, слегка качая головой — Она же не знает, как ты боишься собственной крови. Гета дёрнулся, но не отступил, лишь замер, прищурившись. Каракалла улыбался, но без насмешки, без злости, только с лукавой мягкостью, которая, как он знал, выводила брата из себя при подобных обстоятельствах. Его пальцы скользнули по коже младшего, размазывая тёплую, густую кровь по подбородку и щеке. Он делал это нарочито медленно, неторопливо, втирая влагу, чувствуя, как Гета напрягается, как крепче сжимает кулаки, стараясь не выдать себя. — Хочешь, я накажу её за тебя, брат? — голос был таким же небрежным, как и движения. Гета дышал чаще, не из-за злости — из-за паники, которая засела в груди липкой, подступающей волной. Внутри него ещё кипела ярость, но было и другое: отчётливое осознание того, что Каракалла снова пытается забрать игрушку. Он поднял на него взгляд. — Справлюсь сам, — процедил, рвано выдыхая, отстраняясь в одно движение, убирая его ладони со своего лица. Подтеки крови неприятно стягивали кожу, липли к уголкам рта, жгли, вызывая отвращение, но он не позволил себе стереть их. Он знал, что если сейчас начнёт избавляться от неё, брат увидит это. Каракалла лениво покачал медальон с оленем на своей груди, вертя его между пальцев. — Как хочешь, — с равнодушной лёгкостью протянул он, делая вид, что потерял интерес. Но его улыбка оставалась.