-15-О лихорадке плоти, надломе и запёкшейся крови

"Gladiator in arena consilium capit."

("Гладиатор принимает решение прямо на арене.")

— Сенека (Lucius Annaeus Seneca)

Сбавить бег до быстрого шага удалось лишь у самых покоев. Лукрецию трясло, грудь судорожно поднималась, не в силах вобрать достаточно воздуха. Казалось, будто невидимые оковы стягивают её рёбра, натягиваются с каждой попыткой вдоха. Мир вокруг был наполнен вечерней суетой – дворец жил в ожидании грядущего события, и приготовления не прекращались ни на миг. Вырвавшись за порог библиотеки, она вдруг осознала, что сопровождавшая её рабыня исчезла, словно растворилась в воздухе. Видимо, Гета перехватил женщину ещё на входе и отослал прочь, избавившись от лишних глаз. Испуг каким-то чудесным образом прояснил её разум. Ноги несли вперёд, инстинктивно выбирая дорогу через бесконечные коридоры, ведущие к спальням. Мозг будто подчинился единственной цели – найти укрытие, добраться до защищённого пространства, где она, возможно, сможет отдышаться. Она не помнила, как пересекла мраморные галереи, миновала украшенные фресками атрии, скользнула в тени величественных колонн, среди которых сновали рабы. Лишь оглушённые взгляды слуг запечатлелись в памяти. Они оборачивались, провожая её растерянными глазами – фигура, летящая сквозь коридоры, вся в крови, босиком, сандалии так и остались стоять в библиотеке. Её ступни, гулко шлёпавшие по мозаике, оставляли на ней влажные следы, и звук этих шагов был как резкие удары бичей. Добравшись наконец к своей двери, Лукреция буквально ввалилась в комнаты, захлопнув её за собой с дрожащим выдохом. Слуги, стоящие у входа, инстинктивно отшатнулись, но не сказали ни слова. Их лица выражали всё сразу – смятение, ужас, сочувствие. И даже... странное отсутствие удивления. В комнате её встретил испуганный взгляд Нисы. Девушка мгновенно поднялась с низкого табурета без спинки, на котором сидела, дожидаясь госпожу. В центре покоев стоял сундук, наполненный её вещами – те, что прислали из её дома. На столе аккуратно были расставлены колбочки с настоями из трав, запах которых Лукреция знала с детства, аромат горького отвара, обещавшего покой. В руках служанка сжимала несколько писем, вероятно, предназначенных для её госпожи. Но при виде Лукреции – растрёпанной, перемазанной кровью, с алыми полосами и синяками, проступающими на шее – пальцы ослабли. Письма медленно выскользнули из её ладоней и разлетелись по полу, как осенние листья, с тихим шуршанием. Ниса застыла. Она не сделала ни шага, не попыталась подойти. Шок сковал её движения, а в широко распахнутых глазах отражался ужас. — Абсолютно. Никаких. Вопросов. — Лукреция вытянула вперёд дрожащий палец, предостерегая служанку от любого вмешательства. Глаза её горели странной, почти неестественной яркостью, и голос дрожал не от слабости – от того, как сильно ей хотелось вернуть контроль. Ниса моргнула, запинаясь, едва найдя голос: — Юна… — голос её был тонким, слабым. — Госпожа, я… ваши вещи, письма для вас… я… — Хорошо, хорошо. — Лукреция резко выдохнула, позволяя себе наконец облокотиться на дверь, чувствуя, как гул в висках немного стихает. Она всё ещё дрожала. Но хотя бы стояла. Очевидно, что очередное невозвращение домой обеспокоило её доверенную слугу, и та, не дожидаясь приказов, собрала привычные и необходимые вещи для Лукреции. Такой предлог позволял без лишних вопросов войти во дворец, но девушка всё равно надеялась увидеть Юну, а не новую прислужницу. Она понимала, что домоправительница в возрасте, и ей действительно сложно преодолевать даже небольшие расстояния. Но если та выбрала Нису как посыльную, значит, на это были веские причины. Лукреция помнила, как женщина назвала её подругой в день, когда попросила за вольноотпущенницу. Этот факт — присутствие человека, которого не нужно остерегаться — слегка расслабил. Она молча указала рукой на чашу для омовения и, не говоря ни слова, прошла вглубь спальни. Опустилась на ложе у окна, позволив плечам осесть, а рукам безвольно упасть вдоль тела. Лицо окончательно утратило выражение эмоций. Ниса присела у ног молодой госпожи, смачивая ткань в чаше, затем осторожно потянулась к её лицу. Лукреция вздрогнула, затем сделала попытку забрать ткань, чтобы стереть кровь самой. При каждом движении губ рана жгла, а засохшие пятна на коже неприятно стягивались. — Госпожа, я помогу. Просто сидите. Служанка не позволила Лукреции выхватить ткань и осторожно принялась смывать кровь с её лица, работая уверенно, но мягко, не давая госпоже отстраниться. В её прикосновениях не было излишней суеты, лишь терпеливая забота, почти ритуальная неторопливость, свойственная тем, кто привык ухаживать за раненым воином. Когда лицо стало чистым, Лукреция позволила себе несколько глотков вина, ощущая, как тёплая горечь растекается по телу, принося пусть и призрачное, но облегчение. Она медленно стянула с себя испачканную одежду, сбросив её небрежно на пол, и направилась в купель, скрытую за массивными портьерами соседнего помещения. Лёгкий пар уже поднимался над гладью воды, в воздухе витал аромат розового масла, оставленного в чаше для омовений. Лукреция знала, что слуги ждали её распоряжений, но от сопровождения отказалась, желая остаться в одиночестве. Однако Нису не отправила прочь — не только потому, что нуждалась в информации о доме, но и из-за странной, почти инстинктивной потребности оставить кого-то рядом. Вода обволокла её кожу, но не принесла успокоения. Ладонь скользила по плечу, по шее, по запястью, замирая на местах, где остались следы грубой силы. Синие отметины медленно проступали на коже, приобретая болезненный оттенок — свидетельство того, насколько безжалостной была хватка. Лукреция растирала тело до красноты, до ощущения жжения, словно пыталась смыть не кровь, а саму память о случившемся. Первый получас она прислушивалась, ожидая — шагов, голосов, приказа, наказания. Казалось, что в любую минуту двери распахнутся, и в комнату ворвутся преторианцы, по указу императора готовые выволочь её из покоев и привести к нему. Или, что ещё хуже, удар в темноте, верный и точный, оборвёт всё разом, не оставив ей даже мгновения на осознание. Но время шло. И ничего не происходило. Когда Лукреция наконец вышла из воды, ткань окутала её тело, впитывая остатки влаги. Ветра не было, но ей казалось, что холод проникает под кожу, цепляется за мокрые пряди волос, пробирается вглубь. Вернувшись в спальню, она замерла, ощущая, как тишина пространства стала гуще, весомее. Теперь, когда лихорадочная встряска прошла, всё казалось более реальным: и присутствие Нисы, всё так же сидевшей с тревогой в глазах, и запах травяных масел, и твердость мраморного пола под босыми ступнями. Лукреция молча подошла к сундуку и раскрыла его, вынимая одну из любимых ночных туник. Было приятно осознавать, что Юна позаботилась даже об этом, отправляя вещи. Скользнувшая по телу лёгкая ткань принесла странное, но неоспоримое чувство защищённости. Словно в ней, в этом кусочке ткани, пряталась последняя крепость, последнее прикосновение к чему-то неизменному. Лукреция глубоко вдохнула, позволяя себе наконец утонуть в мыслях. Она не хотела возвращаться воспоминаниями в те злополучные часы, когда стены библиотеки стали свидетелями чего-то более страшного, чем обычный спор. Но память, как настойчивый жрец, приносящий жертвы на алтаре прошлого, вновь и вновь ставила перед глазами ясные, почти осязаемые образы. Перед глазами вставала юная Лукреция — горячая, порывистая, не привыкшая сдерживать эмоции. Она давно знала за собой этот недостаток, понимала, что однажды неосторожное слово может завести её слишком далеко. Но и представить не могла, что перебранка — пусть даже с императором, пусть даже с тем, кто привык видеть всех лишь под своей сандалей, — завершится не просто очередной демонстрацией власти, но жестоким, бессмысленным насилием. Женщины её рода были гордыми, несгибаемыми, не позволявшими обращаться с собой как с покорными наложницами. Она всегда считала себя одной из них, но с каждым разом всё яснее ощущала, как меркнет перед их стойкостью. Острота ума и гибкость языка могли служить неплохой защитой, а при необходимости — и оружием. Но, несмотря на выработанную стойкость, приобрётённый цинизм и напускную холодность, Лукреция знала: у неё нет той беспощадности, что делает человека неуязвимым. И, к несчастью, ранимость не прощалась ни в Риме, ни тем более в суровом нравственном климате племени. Гета, несмотря на все их противоречия, вдохнул жизнь в само её существование в этом городе, противопоставляя свою молодость и яростный нрав утомлённым нравоучениям старцев. При всей своей противоречивости, он с самого начала манил её — едва приоткрытая створка его души в первые месяцы их знакомства пробуждала в ней странное любопытство. А затем он и вовсе заставил её запутаться в собственных представлениях — не только о нём, но и о самой себе. Но сильнее всего её задели не поступки — слова. Осознание того, что император не просто сорвался в пылу гнева, а намеренно стремился её унизить, обжигало сильнее, чем любая пощечина. Она не понимала его цели, но как только стало ясно, что это для него лишь развлечение, что он всего лишь испытывает её границы, злость мгновенно пересекла черту. С его точки зрения, она должна была стерпеть всё, склонить голову, принять его требования, словно это было чем-то само собой разумеющимся. Он говорил о близости так, будто она не имела выбора, будто её согласие ничего не значило. Но в её мире всему был предел. Гета знал это. Он знал, что для неё важна не просто физическая близость, а то, как к ней относятся, и что она никогда не примет напускную холодность и приказной тон. Разговоры об их отношениях вспыхивали не раз, и каждый раз она ясно давала понять: мысль о том, что она обязана быть с ним, претила ей. Она ненавидела, когда он ставил это в один ряд с политическими или бытовыми вопросами, словно речь шла о чём-то несущественном, доступном по первому требованию. Но несмотря на её реакцию, он продолжал возвращаться к этому, снова и снова, проверяя границы её терпения. Лукреция ни за что не поверила бы, что в этот раз он заговорил случайно. Он сделал это намеренно. Этот спор не разгорелся сам по себе — Гета сам подвёл их к нему, зная, какие слова выбить её из равновесия. Он знал, на что надавить, знал, что этот удар будет самым болезненным. И он использовал его. — Хозяина надо слушаться. — Хочу тебя сегодня. Сказано было спокойно, без колебаний, с намеренным нажимом. Эти слова разрезали воздух, оставляя после себя глухой, тягучий осадок, словно след от хлыста на коже. Отголоски их отзывались в ней вновь и вновь, впиваясь в память, будто коварно оставленные занозы. Особенно сейчас, когда всё вокруг напоминало о том, что произошло. Когда тусклый свет лампад обнажал неровную дрожь её рук, а напряжённая тишина комнаты давила тяжелее, чем любые чужие взгляды. Он играл с ней, как с купленной невольницей, напоминая о том, как легко может переломить любую гордость. И в этот миг Лукреция почувствовала странное дежавю. Не сами слова, но их тон, их хищная, лениво-властная подача врезалась в память, пробуждая другой образ.Её супруга, еще до нанесения удара. Оттого и вырвались жестокие слова — даже не её собственные, а услышанные раньше, многократно повторённые в кругу Марка Туллия, в ядовитых шёпотах, что, подобно змеям, расползались по мраморным залам, цепляясь за уши. Теперь она ощущала ту же острую бессильную злость, что и другие. Впервые по-настоящему понимала сенаторов, патрициев, всех, кто смотрел на него с презрением, но молчал во имя выгоды. Только в отличие от них, она не испытывала желания злословить — в груди разливалась лишь тягучая, вязкая горечь. И пусть уже было совершено нечто непоправимое — возможно, он убьёт её. Так же хладнокровно, без жалости, без малейшего намёка на раскаяние. Лукреция не сомневалась: он сделал бы это сегодня. Сделал бы, если бы в самый неожиданный, почти роковой момент не вошёл Каракалла. Безумное лицо императора будет преследовать её во снах, в этом не могло быть сомнений. Как и ощущение его пальцев, на мгновение ослабших, когда Гета погрузился в неясное, лихорадочное оцепенение. Этот краткий миг помутнения стал её единственным шансом — и она им воспользовалась, вырвавшись из его рук, едва дыша.. Но теперь её мучил другой вопрос: зачем он оставил её во дворце после случившегося? Что он задумал? Хотел ли он лишь растянуть момент мести, придумать некую новую, более изощрённую форму издевательства? Сейчас ей больше всего на свете хотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе, не оставляя следа — ни до, ни после. Выйти из этой игры навсегда. Служанка сохраняла молчание, внимательно наблюдая за Лукрецией, но не смея нарушить её личное пространство. В воздухе висело напряжение, и, хотя ей хотелось проявить заботу, она не решалась сделать лишнее движение, прекрасно понимая: случилось нечто из ряда вон выходящее. Лукреция молча извлекала из дорожного сундука принесённые из дома вещи, раскладывая их на ложе в странной, почти механической сортировке. Каждый предмет словно подтверждал, что она всё ещё здесь, во дворце, в том самом месте, откуда хотелось сбежать. — Позвольте разложить ваши вещи, госпожа, — мягкий, услужливый голос Нисы разорвал тишину, вырывая её из размышлений. — Потом, — отозвалась Лукреция, чуть резче, чем следовало. Служанка замялась, но кивнула. — Юна надеялась, что вы не задержитесь здесь надолго. — Я тоже так думала. Повисла короткая пауза. — Вы просили не задавать вопросов, но… могу ли я чем-то развлечь вас? Лукреция глухо рассмеялась — смех, в котором не было веселья, лишь усталость и горечь. Поднять ей настроение было невозможно. Раздался стук в дверь — не настойчивый, скорее осторожный, словно просящий разрешения войти. Девушка вздрогнула, резко обернулась, напряглась вся, точно кошка, почуявшая опасность. Но, преодолев мгновенное замешательство, подала голос, давая понять, что в покоях. В проёме появился Квинт, держа в руках небольшой серебряный поднос с лёгкими закусками, обычно подаваемыми к ужину. Он выглядел смущённым, а что более неприятно — сочувствующим. — Госпожа, вы не ели сегодня, насколько мне известно. Я осмелился принести вам немного яств вместо ужина, — произнёс он ровным, почтительным тоном. Быстрый, цепкий взгляд скользнул по ней — осторожно, чтобы не проявить неуважения, но достаточно внимательно, чтобы уловить всё, о чём ему уже шепнули слуги, встречавшие её в коридорах. Темно-синие следы на шее в вечернем свете казались почти чёрными, словно затвердевший в мраморных трещинах воск. Квинт служил во дворце почти два года — ещё с тех времён, когда Гета и Каракалла не были императорами, лишь сыновьями правителя, которым предстояло научиться управлять миром. Он застал их в годы становления, видел, как они менялись, как постепенно менялась и атмосфера вокруг них. Он умел наблюдать, делать выводы, запоминать, но при этом оставался незаметным. Он никогда не позволял себе лишних слов, не проявлял ни открытого осуждения, ни ненужного страха. Он просто был там, где нужно, выполнял порученное, не допуская ошибок. И возможно, именно поэтому его терпели. Молодая госпожа была напряжена, явно не ожидая увидеть его в своих покоях. Но Квинт искренне ей симпатизировал — хотя бы потому, что она единственная из знатных женщин запомнила его имя и говорила с ним без напускной важности. Когда он узнал, что Гета взял её под свою защиту, радости это не вызвало. Квинт слишком хорошо знал, каким человеком был этот император. Да, формально он дал ему свободу. Но свобода оказалась иллюзорной — его жизнь по-прежнему принадлежала правителям. Так он мог кормить мать и сестру, живших в бедных кварталах. И именно от них он узнавал, насколько жестокими могут быть последствия решений, принятых во дворце. — Спасибо, — просто и мягко отозвалась Лукреция. — Поставь на стол. Она кивнула, обозначая жестом, куда именно, но тут же сморщилась от боли — синяки на шее отзывались тупой, ноющей резью при каждом движении. Девушка старалась сохранять бесстрастное выражение лица, но, встретившись взглядом с Квинтом, не стала скрывать усталое, мрачное настроение. Слуга без лишних слов прошёл к столику, минуя молчаливо сидящую Нису, и аккуратно поставил поднос. В комнате вновь воцарилась тишина, наполненная напряжённой, почти осязаемой тяжестью. Посчитав свою миссию выполненной, Квинт слегка склонил голову, затем быстро и бесшумно удалился, понимая, что молодая госпожа вряд ли хочет лишних слов или присутствия посторонних. Ниса оставалась напряжённой, пока Квинт окончательно не покинул покои. Она следила за ним взглядом, внимательно, почти изучающе, словно пытаясь вспомнить нечто ускользающее. Его походка казалась ей смутно знакомой, будто их пути уже пересекались когда-то. Когда её глаза скользнули по рукам, ставящим поднос, что-то вдруг резко всплыло в памяти. На пальце слуги сверкнуло блестящей, потёртой бронзой кольцо — то самое, что она уже видела прежде. Она дождалась, когда дверь закроется, затем чуть поёрзала, колеблясь, стоит ли говорить то, что вертелось на языке. — Простите, что снова беспокою вас, госпожа, — тихо заговорила она, явно взвешивая каждое слово. — Но мне кажется, вам стоит узнать кое-что. — Говори, — Лукреция удивлённо подняла брови, внимательно глядя на служанку. Ниса выглядела напряжённой, но теперь не из-за её состояния — причина явно была иной. — Этот… парень. Он одет слишком хорошо для обычного слуги. — Он личный слуга императоров. Они всегда выделяют таких — в своём понимании, конечно, — заметила молодая вдова, мысленно сверяя его внешний вид с тем, что она не раз замечала у приближённых Геты и Каракаллы. Те действительно отличались от прочих рабов, их одежда была дороже, а манеры более отточенными. — Понимаю… но, в таком случае, вам стоит знать, что я видела его на рынке некоторое время назад. Лукреция усмехнулась, чуть дёрнувшись от боли в губе: — Слуги дворца тоже бывают на рынке, Ниса. — Не в этом дело, — голос служанки стал тише, почти заговорщическим. Она даже наклонилась вперёд, будто опасаясь, что их подслушают. — Он передавал послание. Тайно. Лукреция чуть нахмурилась, но всё ещё не видела в этом ничего подозрительного. — Не думаю, что меня это касается. — Но я видела его и раньше. Ещё когда служила у предыдущих хозяев. Теперь вдова напряглась, но молчала, позволяя Нисе говорить дальше. — Он передал записку моему господину… точнее, одной из слуг, которая была со мной тогда на рынке. — Ты уверена, что это был он? — Кольцо, бронзовое, с характерным сколом. Мелким, но если быть внимательным, его можно заметить, — служанка выдержала серьёзный взгляд госпожи. — Я уверена. Упоминание её прежнего хозяина всколыхнуло неприятные воспоминания. Тиберий Скапулла — знатный патриций, сенатор старой закалки. Мерзкий человек, но влиятельный, слишком влиятельный, особенно в круге её бывшего опекуна. Сопоставление этих фактов холодом пробежало по её спине. Очевидно, всё было не так просто. Лукреция застыла на несколько мгновений, осмысливая сказанное, затем, словно ничего не произошло, вернулась к своим вещам. Её голос прозвучал негромко, но твёрдо: — Ты молодец, что сказала. Это важно. — Она на мгновение замолчала, обдумывая слова, прежде чем продолжить: — Но больше никому не смей об этом говорить. — Конечно, госпожа, — покорно ответила Ниса, хотя в её голосе скользнула лёгкая растерянность. Лукреция продолжила разбирать вещи, вытаскивая из дорожного ларца золотые браслеты — один из многих даров Геты. Она бросила их на ложе с показной небрежностью, будто это были простые безделушки. — Я рада, что ты приехала, — неожиданно сказала она, не поднимая глаз. — Я хочу, чтобы ты оставалась во дворце со мной. — Если такова ваша воля, — спокойно согласилась служанка, стараясь не выдать вдохновлённости возможностью остаться. — Сейчас я хочу побыть одна. Прислуга подберёт тебе место на ночь, а завтра я постараюсь уладить вопрос о твоём пребывании здесь. Ниса кивнула, больше не проронив ни слова. Неслышно ступая по холодному мрамору, она выскользнула за дверь, оставляя госпожу в полном одиночестве. Мысли Лукреции метались хаотично, не находя точек опоры. Первым порывом — почти рефлекторным — было рассказать обо всём Гете. Если слова Нисы правдивы, если в этих стенах действительно ведутся тайные переговоры, императоры могут оказаться в опасности, столкнувшись с ударом, откуда его не ждут. Но она подавила в себе это стремление. Обида, страх и боль жгли изнутри, но наряду с ними появилась и холодная, тяжёлая осторожность. Разум подсказывал, что раскрытие шпиона могло бы стать её шагом к примирению с Гетой, возможностью смягчить ситуацию, сделать её хоть немного безопаснее. Однако мерзкий, предательский внутренний голос шептал иное: Оставайся здесь. Жди. Не вмешивайся. И она осталась. Может быть, так даже лучше. Может быть, если всё сложится так, как должно, это окажется к лучшему. По крайней мере, для народа. Отогнав терзающие мысли, Лукреция попыталась уснуть, надеясь, что покой принесёт ей долгожданные ответы. Но её тело отказывалось подчиняться. Глаза щипало от усталости, горло пересохло, а разум всё так же метался, не позволяя провалиться в забытьё. Взгляд скользнул по привезённым с собой флаконам с настоями. В одном из них она узнала средство, которое помогало в периоды бессонницы. Лекарь, спасший её когда-то от тяжёлой болезни, уверял, что оно действует мягко, но безотказно. И он не солгал. Глоток, другой — и вскоре тело расслабилось. Мысли стали тягучими, словно окутанными дымом. Лукреция тихо выдохнула и наконец провалилась в сон.

***

Странное, липкое ощущение чужого взгляда пробивалось даже сквозь туман сна. Лукреция почувствовала, как тело постепенно пробуждается, но глаза открыла не сразу, страшась необъяснимого чувства — будто кто-то был рядом, стоял в темноте, наблюдая за ней. На мгновение ей показалось, что это лишь игра разума, навеянная остатками сновидений. Но ощущение не исчезало. Оно становилось всё настойчивее, всё реальнее. Пересилив охвативший её страх, молодая госпожа медленно приоткрыла веки, уставившись в темноту потолка. Она лежала на спине, руки безвольно раскинуты по мягкой ткани ложа, дыхание сбивчивое, неровное. Боковое зрение уловило неясную тень, силуэт, который не мог быть игрой света. Ледяная волна ужаса ударила в грудь, когда сознание наконец осознало очевидное: рядом с ней стоял человек. Судорожно втянув воздух, Лукреция резко дёрнулась, почти подпрыгнув на месте. В мгновение ока она села, поджимая ноги к груди, сгибая их в коленях, словно стремясь спрятаться, уйти от этого кошмара. У подножья кровати, в полумраке комнаты, вырисовывался Каракалла. Он стоял неподвижно, чуть склонив голову, а на губах играла сладкая, тягучая улыбка — улыбка призрака, самого жуткого из всех возможных. — Ч… что… — Лукреция судорожно сглотнула, её голос прозвучал прерывисто, едва различимо. Мир перед глазами всё ещё плыл, мешался с остатками полудрёмы, вызванной принятым снадобьем. Но это было не сновидение. — Твой медальон не работает, — голос Каракаллы был ровным, но в нём скользила угроза. Его лицо внезапно стало серьёзным, словно каждое слово должно было пронзить её, оставить след. — Я не могу спать. Лукреция всё ещё тяжело дышала, сердце билось в груди, как испуганная птица, пытающаяся вырваться из клетки. — Боги… нельзя же так, — едва выдавила она, собирая рассыпавшееся самообладание. — Иногда он… он не действует сразу. Возможно, нужно время. Она пыталась говорить спокойно, но голос выдавал её — дрожал, словно отблеск пламени в тёмной комнате. — Тебе нравится расстраивать нас обоих? — его тон сменился, стал насмешливым, но в этом смехе таилась странная, липкая тень раздражения. Каракалла поднял левое колено на ложе, медленно, почти лениво, продвигаясь вперёд. — Ни капли, — Лукреция отпрянула назад, всем телом прижимаясь к изголовью кровати, будто пытаясь слиться с ним. — У меня чуть не остановилось сердце! Нельзя так пугать… Она говорила искренне. Её сердце и правда бешено колотилось, будто стремясь вырваться наружу, а тело ещё не до конца оправилось от внезапного пробуждения. Всё произошло слишком резко, слишком стремительно, и теперь реальность казалась зыбкой, словно треснувшее стекло. Каракалла склонил голову, будто вслушиваясь в её дыхание, в дрожь, что проскользнула в её голосе. Затем, почти мягко, задумчиво, сказал: — Теперь ты понимаешь меня. Как тяжело мне даётся каждая ночь. Он медленно опустился на ложе, второе колено утонуло в мягких тканях. Тёмная ночная накидка скользнула с его плеч. В полумраке спальни слабый свет масляных ламп дрожал на стенах, не достигая ложа. Только редкие отсветы скользили по его лицу, задерживаясь на скулах, на резком изгибе губ. Лукреция не двигалась. Не могла. Всё в ней застыло: мысли, дыхание, даже само время. Казалось, стоит пошевелиться — и что-то хрупкое, ещё удерживающее равновесие, обрушится, сметая всё вокруг. Но тело его было всё ближе. Он оказался у её ног быстро, слишком быстро. Горячие ладони скользнули по её коленям, пальцы легли мягко, но не оставляя выбора — лёгкое, почти небрежное сжатие, и вот уже он пробует раздвинуть её ноги. — Что ты делаешь? — голос Лукреции прозвучал глухо, срываясь на низкие ноты. Формальности не осталось, но поддаться его нажиму она не спешила. Каракалла коротко, хрипло хохотнул. Смех его был высоким, неестественным, неприятно разрезающим воздух. — Боишься? — слова растеклись по темноте, будто яд. Губа отозвалась болью, когда Лукреция сжала рот в тонкую линию. Она почувствовала, как рана вновь напомнила о себе лёгким уколом. Удерживать зрительный контакт с ворвавшимся в её мир императором казалось жизненной необходимостью. Её взгляд скользнул по его телу — по обнажённым плечам, по накидке, свисающей с локтей. Её сознание заполняла ясность: под этой тонкой тканью больше ничего не было. Пальцы императора двигались настойчиво, пробираясь ниже, в узкую щель между её сжатыми коленями, пытаясь ухватить её посильнее и развести ноги. Движение было уверенным, бесцеремонным, как у человека, который никогда не слышал слова «нет». Голубые глаза вспыхнули в полумраке — хищные, опасные, изучающие. — Боюсь, — тихо призналась Лукреция. Едва слова сорвались с её губ, хватка на коленях ослабла. На мгновение ей показалось, что он принял это как знак нежелания, как границу, которую не станет переступать. Ошибка. Каракалла рванулся, сдвинув ладони ниже, обхватил её лодыжки и резко дёрнул. Скорость движения застала врасплох — ноги рефлекторно выпрямились, тело по инерции скользнуло вниз, голова ударилась о подушки. Она ахнула, но не успела осознать, что сильнее выбило воздух из лёгких: внезапная смена позы или осознание его абсолютного превосходства. Каракалла не дал ей прийти в себя. Он навис над ней, опершись руками у её плеч , теплом дыхания окутывая лицо. Двигался медленно, с выверенной, почти ленивой грацией. Нос скользнул по щеке, задел кожу у самого уха, а затем губы опустились к шее, лёгким нажимом прошлись по свежим синякам. Лукреция вздрогнула, резко втянула воздух. Боль вспыхнула, пронзая каждую клеточку, заставляя кожу гореть в тех местах, где он её касался. — Точно-точно, — пробормотал он, чуть отстраняясь, уголки губ дрогнули в насмешливой улыбке. — Бедная, маленькая пчёлка… Он вернулся к её лицу, не давая ей отвернуться, дыхание тёплым вихрем смешалось с её собственным. Между ними осталось совсем ничего, и напряжение, звенящее в воздухе, будто натянутая тетива, грозило сорваться с места и смести всё на своём пути. Ему нестерпимо хотелось её. Трогать, сжимать, ощущать под своими пальцами. Желание тлело внутри давно, но в библиотеке оно вспыхнуло с новой, болезненной силой. Окровавленное лицо, дрожащее от слабости тело, взгляд, в котором застыло осознание собственного бессилия. Это была беспомощность, которую он мог наблюдать беспрепятственно, смакуя каждый миг. Он бы взял её прямо там, среди стеллажей, вдавил бы в грубый каменный пол, заставил чувствовать его так же остро, как он ощущал её. Но Гета… Гета испортил этот момент. Не тем, что держал её за горло, не тем, что сжимал, — это было даже захватывающе. Проблема была в другом: он застывал в собственной панике, был одержим ощущением своей крови, текущей по губе. Каракалла видел, как брат терялся, уходил в себя, и ему пришлось направить внимание на него, а не на её хрупкую шею, так удачно зажатую в ладонях Геты. Нельзя было игнорировать младшего. К сожалению. Каракалла носил её медальон, хотя она уверяла, что в этом нет нужды. По ночам не снимал браслет, но уже не помнил, зачем. Их первая встреча давно размывалась в памяти. Был ли там фонтан? Кажется, был. Смех? Да, но почему он смеялся? Разговоры исчезли, слова потерялись, ощущение встречи стерлось. Казалось, она всегда жила во дворце. Тогда почему теперь её глаза так наполнены страхом? Воспоминания ускользали, но не все. Одно из них цеплялось за сознание — её тело, восседающее на нём, покачивающееся в ритмичных движениях. Было ли это реальностью? Или всего лишь плодом его желания? Он не мог сказать. Да и какая разница? Важно лишь то, как приятно было касаться её, чувствовать эту кожу под ладонями, ощущать её тепло. И запах. Этот запах мучил его с самого начала. Он не знал, что именно это было — мёд, вино, дым благовоний или что-то ещё, неуловимое. Но ему хотелось вдыхать его без конца. Закрыть глаза, утонуть в нём, раствориться. Император понимал, почему она здесь. Осознавал, кто такая эта маленькая пчёлка. Но слишком много событий хаотично пересекались в его сознании, заставляя грань между реальностью и мыслями стираться. Единственное, что оставалось неизменным, — Гета. Младший брат жадничал. Упорно, упрямо, несмотря даже на то, что эта варварка ранила его, осмелилась атаковать. И всё равно. Даже тогда, когда его разум прояснился, когда Каракалла прямо обозначил своё намерение, Гета отверг его предложение. Не дал разрешения. Не.Хотел.Чтобы.Каракалла.Трогал.Её. Мысль об этом раздражала, сверлила, вгрызалась в череп, вспыхивала злостью под кожей. Ждать больше не было ни желания, ни смысла. Терпение давно истощилось. Теперь, когда пчёлка была под ним, он не хотел преград. Но её ладони упирались в его грудь, сдерживающе, настойчиво, мешая размыкающемуся кольцу его желания. Золотая цепочка качнулась, и олень на длинном звене лег в ямку между её ключиц, потемневший металл контрастировал с неестественной бледностью кожи. Зверушка младшего. Ещё одна. Молодая, непривычная, не похожая на женщин и рабынь во дворце. Он не помнил её имени. Оно выскользнуло, испарилось, растворилось так же, как и лица многих. Только образ застревал в памяти, пробуждаемый жужжанием чёрно-жёлтых насекомых в саду. Бледные, болотные глаза, лицо — они всегда исчезали первыми. Он знал, зачем пришёл сюда. Что-то обещанное. Тайна, секрет, что-то, что должна была сказать ему эта девушка. Но что? Суть ускользала, обрывки мыслей терялись, оседая на языке привкусом раздражения. Он знал только одно: она пообещала ему сон. Но он так и не пришёл. Опять. Такие приступы забытья случались и раньше, но сейчас всё вокруг казалось особенно зыбким, ненадёжным, словно тающий на солнце воск. Пространство дрожало, теряло очертания, будто он смотрел на мир сквозь струи горячего воздуха. Золотой обруч соскользнул немного ниже, впиваясь в основание ладони, оставляя красноватый след. Каракалла посмотрел на него, задержав взгляд, но не помнил, зачем. Что-то в этом жесте должно было быть важным, значимым. Он точно знал, что этот браслет что-то означал. Но память ускользала, проваливалась в пустоту, оставляя после себя лишь ощущение лёгкого раздражения. В комнате пахло Лукрецией. Пахло так сильно, что это заполняло лёгкие, пронизывало сознание. Всё остальное — стены, ложе, золотые узоры на колоннах — становилось неважным. Оставался только её запах и ощущение тонких ладоней, всё ещё упиравшихся в его грудь. — Прекрати, — девушка говорила шёпотом, её дыхание смешивалось с его, терялось в этом удушливо близком пространстве. Руки давили на его грудь, пытаясь сдержать. — Не хочу, — Каракалла усмехнулся, без колебаний стирая оставшиеся между ними миллиметры. Губы задели её губы — лёгкое, пробное касание, которое она тут же оборвала. Горячая, странная близость. Она чувствовала его кожу, его вес, его жар, исходящий от тела. Это было неправильно, необъяснимо, слишком тяжело. Последнее, чего хотелось, — снова ощущать давление, снова задыхаться от чужого напора. Лукреция резко отвернула голову, мазнув губами по его, ускользая от поцелуя. Но он не стал силой возвращать её лицо обратно, не схватил за подбородок, не принудил смотреть на него. Каракалла только хмыкнул, и его пальцы неторопливо скользнули по её плечу, очерчивая изящную линию ключицы. Тёплые, мягкие, слегка дрожащие. Движение опускалось ниже, задерживаясь там, где лёгкая ткань покрывала грудь. И остановилось. Кожа ощутила медленный, едва заметный нажим, тёплый след от ногтя, ленивая, почти небрежная ласка. А затем — касание соска. Едва ощутимое, но этого хватило. Лукреция дёрнулась. От неожиданности. От реакции, которую не могла контролировать. — Пожалуйста, хватит, — голос дрогнул, сорвался на глухой шёпот, слишком искренний, почти умоляющий. — Почему? — Мне не нравится. Не нужно трогать меня без моего согласия. Он улыбнулся — мягко, почти лениво, но в этой лености чувствовалась опасность. — Я уже это делаю, пчёлка. Лукреция фыркнула,она пыталась игнорировать те самые ощущения, что снова накатывали, такие же, как и в ту ночь, когда он загнал её в коридоре. Там не было свидетелей, не было выхода — только он, дверь за спиной и этот ленивый, медленный голос.Она чувствовала его жар, близость, прикосновения, от которых хотелось отстраниться, но почему-то не выходило. Да, это раздражало. Несомненно. Но на фоне звериной ярости Геты его брат казался… терпимее? Менее жестоким? Как бы абсурдно это ни звучало. Он продолжал нависать, но без грубости, без резкого давления. Его движения были тягучими, расслабленными, будто он сам не до конца осознавал, что делает. Лукреция сжала пальцы, инстинктивно царапая его грудь, в попытке остановить. Каракалла резко выдохнул. Его дыхание изменилось, стало глубже, чуть сбивчивее. Будто этот жест, этот едва осознанный порыв был не протестом, а чем-то иным. Тем, что он хотел. Каракалла накрыл её грудь, сжав в ладони, ощущая, как пальцы девушки судорожно цепляются за его кожу, а девичье тело натягивается как струна. Тонкие царапины, оставленные ногтями, вызывали лишь острое удовольствие, заставляя его сильнее вдавливать ладонь в упругую плоть. Рука неторопливо двинулась вниз, по пути очерчивая нежную дугу рёбер, с нажимом проводя вдоль чувствительной линии талии. Там, где кожа была особенно тонкой, он позволил пальцам замедлиться, дразня лёгкими поглаживаниями. Живот девушки вздрогнул, мышцы инстинктивно напряглись, будто втягивая каждое движение внутрь. Воздух между ними становился плотнее, насыщеннее. Он смял тунику, собрал тонкую ткань в кулаке, одним движением задрав её вверх. Пальцы легко проскользнули под материю, встречаясь с голой кожей. Лукреция попыталась отпрянуть, она знала, что должна сопротивляться, но почему-то тело предавало, не отталкивало, не размыкало границ между ними. Голая кожа под ладонью была тёплой, живой.Он коснулся её чуть выше лобка, проводя пальцами по натянутой от напряжения коже, затем двинулся ниже, едва касаясь кончиками подушечек. Когда пальцы достигли границы, где гладкость живота переходила в мягкую щетину, он на мгновение задержался, задевая её ногтем, будто смакуя сам процесс, но не касаясь ещё дальше, оставляя ощущение неотвратимости его движения. Лукреция прерывисто выдохнула, губы дрогнули, и с них сорвался звук — тихий, полный чего-то чуждого, чего-то, что она не ожидала от себя. Она резко повернула голову обратно, столкнувшись с затуманенным взглядом. Небесно-голубые, глубоко затопленные тягучим, тёмным желанием, разгорающимся с каждой секундой. Он смотрел так, будто наслаждался каждой дрожью её тела, смакуя малейшее движение, ожидая большего. — Каракалла… остановись — голос сорвался, но звучал не испуганно. Паника охватывала не от страха, не от угрозы. Это было нечто другое. Гораздо сложнее. Сейчас её пугала собственная реакция. Тело предавало её, рассыпалось в этом мгновении, растворялось в чужих касаниях, не соответствуя здравым мыслям, не подчиняясь протестам разума. — Поцелуй меня, и так уж быть, остановлюсь. — он произнёс это с лёгкой насмешкой, несмотря на сбившееся дыхание. Жар охватывал его так же, как её. Твёрдый, горячий член прижался к её бедру, толчком обозначая свою готовность. Он не отдёрнулся, не дал ей шанса проигнорировать это. Напротив, подался ближе, позволяя почувствовать, насколько далеко зашло его желание. Она не могла этого не ощутить. Влага предэякулята оставила липкий след на коже, и от осознания того, что он готов взять её прямо сейчас, у Лукреции перехватило дыхание. Рука сама собой скользнула вверх, зарылась в рыжие, густые волосы, пальцы сжались в пряди. — Обещаешь? Он не ответил сразу, но опустился ниже, приблизился, и теперь их тела касались полностью, уже без промежутков. — Обещаю. — Хорошо. Губы пересохли, она провела языком по ним, а затем медленно, осторожно, будто сама боялась этого, коснулась его. Он среагировал мгновенно. Неожиданная нежность, горячее, жадное вторжение, сминающее её рваное дыхание, смешивающее его с собственным. Это было не так, как должно было быть. Не с ним. Не от него. Но он делал это лучше, чем все, кто был до него. Каждое движение, каждая секунда этого момента были неправильными, но от этого они лишь глубже прорезались в сознание, сжигали изнутри, делали происходящее неотвратимым. Если об этом узнает Гета — это станет последней каплей.Он и так видел, что старший брат обращает на неё внимание. Лукреция знала, что он замечал это. Но никогда не пресекал. Может, просто не делал этого при ней. А может, ему нравилось? Мысли спутались. Что она должна сделать сейчас? Закричать? Драться снова?Сил не осталось. Они целовались долго, медленно, соприкасаясь разгорячённой кожей, двигаясь так, будто что-то неотвратимо затягивало их друг в друга. Влажные губы встречались снова и снова, сливая дыхания в одно, он не отстранялся, не ослаблял хватку, не давал ей ни малейшего шанса вырваться. Лукреция сдержала импульс сомкнуть ноги вокруг его бёдер, но даже без этого между ними не оставалось расстояния. Он плотно прижимался к ней, так что любое, даже незначительное движение отзывалось внизу живота горячей пульсацией. От Каракаллы исходил терпкий, густой запах, резкий, дурманящий — смесь пота, благовоний, пряностей, чего-то, что накрывало её, проникая глубже с каждым вдохом. Поцелуй рвался, разбивался на короткие, прерывистые встречи, а рана в уголке её рта снова открылась. Капля крови растеклась по языку, но это лишь вызвало у него новый стон, глухой, требовательный.Бёдра толкнулись вперёд. Раз. Медленный, пробный толчок. Затем второй. Более настойчивый. Он двигался плавно, но с каждым разом сильнее, словно проверяя её пределы. Лукреция чувствовала, как дыхание становится рваным, как каждый толчок вдавливает её глубже в постель, как напряжённые мышцы перекатываются под её ладонями. Она скользнула руками по его бокам, кончиками пальцев ощутила кожу, обвела изгибы, задела бедро. Ночь заглушала голос разума. Всё вокруг сужалось, оставляя лишь жар их тел и этот опасно сбивающийся ритм. Они терлись друг о друга всё быстрее, потеряв контроль над собственными движениями, срываясь на короткие, неровные вздохи. Толчки становились отчаяннее. Он вжимался в неё сильнее, тяжело дыша ей в губы. Желание било в виски, сжималось в животе, становилось почти болезненным. Его член был между их телами, скользя по мягкой коже, сжимаясь от плотности соприкосновения. Каждое движение заставляло его тереться о неё сильнее, создавая мучительно-сладкое давление, от которого внутри всё сжималось в напряжённой дрожи. Каракалла стремился к разрядке. Жар бурлил внизу живота, пульсировал в члене, требовал выхода. Ему уже было всё равно, как именно он его достигнет. Главное — довести себя до точки кипения. Он хотел её насквозь, хотел вонзиться, почувствовать, как её влагалище сжимает его внутри, как скользит по нему, как растягивается под ним. Но даже без проникновения это ощущалось слишком хорошо. Её тело было тёплым, податливым, обволакивающим. Он двигался, толкаясь вперёд, представляя, как входит внутрь, представляя, как она захватывает его, как обхватывает его бёдрами, прижимая к себе. Он трахал её в своей голове. Видел, как она закидывает ноги ему на плечи, как изгибается под ним, как захлёбывается его именем, когда он забирает её глубже, чем кто-либо. Смазка вытекала из головки, оставляя влажные следы между их животами. Он выскальзывал вперёд, чувствуя, как кожа становится скользкой, как он сам становился ещё твёрже от одной только фантазии. В голове сменялись образы — её бёдра, её рот, её сжатые пальцы, белеющие от напряжения. Он мог сделать это. Мог просто раздвинуть её ноги и взять. Но зачем? Ему уже было слишком хорошо. Сознание задержалось на самых ярких, захватывающих картинах. Он представлял, как бы связал её, лишив возможности даже пошевелиться, растянув перед собой, оставив без защиты, полностью в своей власти. Как бы трахал её бесчисленное количество раз, наслаждаясь этой беспомощной сладостью, вдыхая дурманящий запах разгорячённого тела. О, она бы кричала. Молила бы, извивалась, дрожала под ним, но он бы не остановился. Его руки скользили бы повсюду, гладили, сжимали, раздвигали. Пальцы пробирались бы в самые чувствительные места, язык изучал бы её изнутри, не давая передышки, пока её колени не начали бы подгибаться от изнеможения. Каракалла знал — она бы прекрасно смотрелась, доведённая до предела, теряющая контроль, кончая на его пальцах, на его языке, на его члене. А если бы он посадил её на себя прямо на пиру? Перед глазами вспыхнул другой образ: он восседает на триклинии, а она скачет на нём, запрокинув голову, покрытая потом, с раскрасневшимися щеками. Жалкие сенаторы захлёбываются слюной, их взгляды прилипают к этому зрелищу, но никто не смеет вымолвить и слова. Она бы стонала, вжимаясь в него сильнее, теряя чувство реальности, забывая, что вокруг них люди. А потом перед глазами предстал Гета. Но не разъярённый. Нет. Наоборот — нагой, расслабленный, лениво откинувшийся в одной из их купален, где тёплая вода ласкает кожу. Он видел, как они бы плыли вместе, касаясь друг друга под гладью воды, пока она не оказалась бы между ними, разрываясь на двоих. Как её губы обхватывают член младшего брата, попутно насаживаясь на его собственный. Тепло скрутило живот, пульсирующая волна накрыла тело, собираясь внизу, толкая его к разрядке. Каракалла застонал, низко, глухо, срываясь на дыхании, уткнулся лицом в её плечо, сильнее прижавшись, чувствуя, как всё тело сотрясается в судорогах. Горячая жидкость выплеснулась между ними, оросив её кожу, испачкав их обоих. Всё его тело ослабло, тяжёлое дыхание разрывалось на рваные вдохи, напряжение покидало мышцы, и он буквально рухнул на неё, тяжело опускаясь, утыкаясь лицом в плечо. Лукреция не шевелилась. Её сердце колотилось с бешеной скоростью, пульс гулко отдавался в висках, но какая-то странная волна расслабления окутала девушку, не позволяя двигаться. Ей казалось, что воздух в комнате стал плотнее. Несколько минут они просто лежали, тишину нарушали лишь мерные вдохи и выдохи. Потом Каракалла тяжело сдвинулся, медленно сползая вниз, скользя носом по её груди, животу, увлекая за собой сбитую тунику. Ткань закрыла влажную, испачканную спермой кожу, от чего девушка едва заметно напряглась. Он остановился, устроившись головой у её солнечного сплетения, закрыв глаза. Тепло её тела под ним было приятным, умиротворяющим, затягивающим. Теперь ему хотелось спать. Жутко, невыносимо хотелось. — Расскажи мне что-то, — голос был глухим, утомлённым. — Я хочу уснуть. — Тебе не стоит спать здесь. Лукреция не пыталась говорить мягко. В словах чувствовалась серьёзность, осознание того, насколько их положение компрометирующее. Если их застанут... — Ты забавная, — хохотнул он, скользнув пальцами по её бедру, словно напоминая, что он всё ещё здесь, всё ещё рядом. — Рассказывай, пчёлка. Она глубоко вздохнула, прикрыв глаза, но возражать больше не видела смысла. После всего, что произошло — какое теперь это имело значение? Шёпотом, размеренно, она начала рассказывать. О Ромуле и Реме — основателях Рима. Это первое, что пришло в голову. Но не прошло и минуты, как Каракалла коротко цокнул языком, недовольно. — Сто раз об этом слышал, — голос его стал капризным, почти детским. — Расскажи что-то, чего я не знаю. У вас же есть эти ваши варварские мифы? Лукреция коротко вздохнула. — Есть. Она задумалась, но мысли были спутанными, разбитыми, в голове всплывали только детские сказки, нежные, убаюкивающие, те, что шептала ей бабушка по вечерам, когда она ещё была ребёнком. — Но сейчас в голову лезут только истории из детства… — Мне всё равно. Каракалла чуть прижался к ней щекой, его дыхание стало глубже, тяжелея с каждым вдохом. — Лишь бы сон не ускользнул. Она не ответила, только закрыла глаза, позволяя памяти вытягивать тёплые, забытые образы далёких ночей на родной земле. И начала говорить. Шёпотом, ровно, будто сама вновь становилась маленькой, лежащей под шерстяным покрывалом, слушая тихий, напевный голос старухи. Она не заметила, когда пальцы сами собой начали двигаться, рассеянно скользя по чужой коже, очерчивая линии плеч, словно повторяя ритм речи. Сознание угасало. Сон медленно подкрадывался, опутывая разум, делая веки всё тяжелее. Дыхание императора тоже замедлилось. Он больше не ответил, не хмыкнул, не требовал продолжения. Тело его обмякло, и вскоре Лукреция поняла — он действительно заснул. Тишина окутала комнату. Тяжёлая волна сна накрыла их обоих.

***

Когда молодая вдова распахнула глаза, в комнате уже царил предрассветный сумрак, мягкие блики рассвета робко пробирались сквозь занавеси, окрашивая всё в холодные, серовато-золотистые оттенки. Кровать была пуста. Она одна. Можно было бы подумать, что всё произошедшее ей лишь приснилось. Но липкая туника неприятно тянулась к коже, испачканная засохшей спермой, оставляя грубый след на животе. Реальность хлестнула по нервам ледяной волной осознания. Лукреция замерла на мгновение, вглядываясь в пустоту перед собой, но сон окончательно ушёл, забирая с собой иллюзию забытья. Голова была ясной, чистой, как давно не бывало. Как же ей хотелось, чтобы это пришло раньше. Но теперь было поздно. Она поднялась, едва шевелясь, словно любое движение могло разрушить зыбкое равновесие внутри. Разговор с Нисой всплыл в памяти резким всполохом.И затем пришло откровение.Приём послов состоится сегодня. Политика всегда казалась ей далёкой, чуждой, но даже не вникая в сложные интриги, можно было сложить очевидные вещи в единую картину. Но эти переговоры важны. Слишком важны. Если бы она ненавидела кого-то так же сильно, как оппозиционно настроенные сенаторы ненавидят императоров… Что бы она сделала? Попыталась бы убить. Естественно. о: у неё нет такой роскоши. Она — подопечная Геты. Если его попытаются убрать, она окажется рядом. Если ударят по нему — падёт следом. И, что бы она ни говорила себе раньше, теперь пришлось признать: она не хочет этого. Пальцы машинально скользнули к шее, задели места, где были синяки. Взгляд невольно опустился вниз. Для начала нужно выяснить, что именно замышляется. И делать это быстро. Но осторожно. Квинта убьют сразу же, если она расскажет. Вернее, вытянут из неё информацию. А затем скормят львам. Она не была искусна в политике, но понимала главное: за знания платят жизнью. И времени на раздумья не оставалось. Лукреция не стала медлить. Холодный мрамор под босыми ступнями пронзил тело, возвращая в реальность. Сбросив тунику, она метнулась к одеждам, которые слуга привёзла из её дома. Лукреция собиралась действовать, в первую очередь думая о собственной выгоде. Как ни крути, но выбор был сделан ещё в тот момент, когда она вошла в этот проклятый дворец, встала перед безумным императором и попросила у него защиты. Теперь отступать было некуда. Времени оставалось мало. Город всё ещё спал, но скоро дворец начнёт пробуждаться. Пока первые лучи рассвета лишь пробирались сквозь колоннады и резные деревянные ставни, у неё был шанс разобраться во всём, понять, как использовать добытую информацию и решить, стоит ли кому-то её передавать. Переодевшись, Лукреция сбросила испачканную тунику в сундук, натянула свежие одежды, более простые, но удобные. Затем, обулась, накинула лёгкую накидку и вышла из покоев. Коридор был прохладным, воздух ещё хранил ночную свежесть, пахло воском погасших светильников. Её шаги звучали глухо по каменному полу, но никто не пересекался ей на пути. Комнаты слуг находились дальше, ближе к задним частям здания, за массивными деревянными дверями без резьбы и украшений, в отличие от роскошных покоев господ. Узкие проходы, крутые лестницы, ведущие вниз, пахли чуть затхло, смесью старых каменных стен, пота и травяных настоев, которыми заваривали лечебные отвары. Она окликнула слуг, и в ответ из-за дверей раздались звуки торопливого движения. Кто-то поспешно вставал, шаркая по полу, кто-то пробормотал сонный вопрос. Но она не стала ждать. Лукреция толкнула дверь и вошла. В полумраке комнаты мелькнули заспанные лица женщин. Некоторые из них сидели на лежанках, прижимая к себе тонкие покрывала, другие только приподнимались, сбитые с толку внезапным появлением госпожи. Что они слышали? Было ли до них донесено ночное безумие, происходившее в её покоях? Глаза выхватили Нису — та только пробудилась, широко распахнув глаза, в её взгляде читалось недоумение. — Ты нужна мне немедленно, — голос Лукреции был ровным, но холодным, не терпящим возражений.