-16- О зыбкости власти,опасных решениях и сделках с совестью.

"Summum ius, summa iniuria." — ("Высшая справедливость — высшая несправедливость.") — Цицерон (Marcus Tullius Cicero)

Несмотря на рассветный час, во дворце не затихала суета: слуги, не смыкавшие глаз всю ночь, продолжали приготовления к приему парфянского посольства. Однако в женской части Палатина, предназначенной для служанок, не участвующих напрямую в торжественных хлопотах, царила относительная тишина. Здесь, в одной из комнат, находилась Ниса — вдали от лихорадочного движения, но не от тревожных мыслей, что витали над дворцом. Лукреция была взвинчена до предела, и скрыть это за маской хладнокровия уже не представлялось возможным. Позвав служанку с излишней прямотой, она действовала импульсивно — время подгоняло её, не позволяя предаваться сомнениям. Послы прибудут не с первыми лучами солнца, но каждая минута была на вес золота. Разобраться с имеющейся информацией требовалось немедленно. В её голове роились предположения, одно тревожнее другого. Она слишком хорошо знала ненависть сенаторов к молодым правителям — разум, словно подстегиваемый страхом, подкидывал самые мрачные варианты развития событий. Лукреция чувствовала себя подавленной. Ссора с Гетой оставила тяжёлый осадок, а визит старшего из братьев лишь усилил её смятение. Страх и растерянность переплетались с ощущением внутренней опустошённости. Но, как бы ей ни хотелось этого отрицать, она зависела от них. Особенно, после того как её выпад против Марка Туллия разрушил последний мост к примирению. Старик не был человеком, способным прощать легко, а уж тем более — в случае, если с императорами случится несчастье. Лукреция понимала это слишком хорошо. Однако горьче всего было признать один неоспоримый факт: несмотря на весь гнев и разочарование, что она испытывала к обоим братьям, мысль об их гибели заставляла её содрогнуться. Причины этих чувств она не желала разбирать. Это было не важно. Тем более, что этот страх был лишь одним из множества пугающих сценариев, которые рисовало её воображение. Вернувшись в свои покои вместе с Нисой, молодая госпожа глубоко вдохнула, собираясь с силами, пытаясь восстановить контроль над эмоциями. Времени на панику не оставалось — напряжение жгло её уже не первый день, но собраться удалось. Такой уж у неё был нрав: сначала действовать, а уже потом впадать в неконтролируемый тремор, когда всё будет позади. — До приёма остаются считаные часы, Ниса, — наконец, серьёзно произнесла она, подняв на служанку внимательный взгляд. — Есть два варианта того, что я могу сделать. Лукреция снова глубоко вдохнула, словно воздух вдруг стал вязким и неохотно наполнял лёгкие. — Первый: я иду прямо сейчас к императору, поднимаю его с постели и говорю то, что ты мне рассказала. Неосознанно её пальцы сжались, переплетаясь друг с другом в нервном движении, но выражение лица оставалось сосредоточенным, почти суровым. — Второй: мы должны найти Квинта, заставить его говорить — выпытать, угрожать, любым способом узнать, что происходит. И только потом идти к императору. — Госпожа… но как вы себе это представляете? — Ниса мгновенно пробудилась от остатков сна, будто он сгорел под порывом тревоги. Её голос звучал напряжённо, даже растерянно. — Вы… вы понимаете, о чём говорите? — О, боги, давай не будем тратить время на твой испуг. Если тебе интересно, мне тоже страшно. — Госпожа… — Ниса опустила взгляд, но спустя мгновение, будто приняв важное для себя решение, снова посмотрела прямо на Лукрецию. — Мои слова как доказательство против слов доверенного слуги… этого может быть недостаточно. — Верно, — согласилась Лукреция. Она шагнула ближе, мягко обхватывая плечи служанки в некоем успокаивающем жесте. — Я понимаю твои опасения. Видят боги, будь здесь Юна, я бы не стала просить тебя рисковать. Ни в каком виде. Ниса вдруг выпрямилась, положив ладонь поверх руки госпожи, не отводя взгляда. — Госпо… Лукреция! — её голос прозвучал громче, чем она планировала, но в нём не было сомнений. — Я обещала вам верность, и я склонна сдерживать свои обещания. Она коротко вздохнула, словно пытаясь осознать собственные слова. — Никогда прежде я не встречала женщину, столь самозабвенно ищущую неприятности на свою голову… Но, признаться, это лучше, чем служить лицемерным людям, жаждущим только власти. — Тогда тебе не понравятся наши правители, — с тихим смешком отозвалась Лукреция, но в её глазах мелькнула тень задумчивости. Она сжала плечи служанки чуть крепче, будто прощупывая предел доверия между ними. — Квинт расположен к вам, госпожа, — продолжила Ниса. — Я заметила это, когда он принёс вам ужин. Он не обязан был, но сделал это по собственной воле. — Это делает ситуацию ещё более неприятной, на самом деле. — Вы правы… но, возможно, он вам доверится. Я могу ошибаться, но попробовать стоит. — Маловероятно. В таком случае нам необходим предлог. Он важный слуга, он занят. — Вы и будете предлогом, — спокойно ответила Ниса. — Я найду его и попрошу о помощи. Уверена, он согласится, раз уже проявлял заботу о вас. — Мне кажется, что это слишком просто. — Люди не так сложны, госпожа, — служанка слегка пожала плечами. — А такие, как мы с… ним, ценят хорошее отношение и не подставляют невинных, если могут этого избежать. — Учитывая твою логику, он вообще не делает ничего плохого, — Лукреция вновь улыбнулась, на этот раз с оттенком иронии. — Я не стану говорить о том, чего не видела собственными глазами, и судить того, кого не знаю. Тем более если речь идёт о правителе Рима, — ровно произнесла Ниса. — Но одно я заметила: Квинт идёт на огромные риски, шпионя против императора. Против своего хозяина, который ему доверяет. Лукреция невольно разжала пальцы, и девушки отпустили друг друга, увеличив расстояние. Пространство между ними наполнилось молчанием, в котором поселились раздумья. — Лишь хочу сказать… — Ниса чуть наклонила голову, её голос стал тише, но не менее твёрдым. — На такие риски идут либо те, кому уже нечего терять… Она сделала паузу — не слишком длинную, но выразительную. — Либо те, кто страшится потерять что-то по-настоящему важное. Лукреция нахмурилась, слова Нисы задели её сильнее, чем она хотела бы признать. В них был смысл, горький, но неоспоримый. Те, кто боится потерять что-то дорогое, становятся уязвимыми. Они легче поддаются манипуляциям, ведь страх за близких — самая глупая, но неотъемлемая брешь в человеческой защите. Откладывать больше не имело смысла. Лукреция коротко кивнула, и служанка направилась к двери. Обе понимали, что лучший способ выманить Квинта — сыграть на его расположенности. Под предлогом доверия госпожи Ниса должна будет сделать вид, будто нуждается в помощи именно от него. Ведь Квинт уже не раз проявлял заботу о Лукреции, и этим можно было воспользоваться. Если заманить не получится — останется лишь первый вариант, который они обсудили ранее. Но, дойдя до выхода, служанка внезапно замерла. Она обернулась, внимательно окинув хозяйку взглядом, словно впервые увидела её по-настоящему. Простая, но изящная туника мягко облегала фигуру Лукреции, глубокий оттенок ткани подчёркивал её аристократическую бледность. Однако взгляд Нисы задержался на другом — на уродливых синяках, тёмными кольцами опоясывающих нежную кожу шеи, на запёкшейся крови в уголке губ. Она хотела спросить. Нет, ей нужно было спросить. — Могу я задать вам вопрос перед тем, как уйду? — Спрашивай, — Лукреция чуть нахмурилась, уловив её внимательный взгляд. Лёгкое подёргивание бровей, выражение едва сдерживаемого беспокойства — всё это было несложно прочитать. Вряд ли её внешний вид внушал кому-то уверенность. — Почему? — голос Нисы был напряжённым, но не осуждающим. — После того, что он… они… — служанка на мгновение запнулась, словно подбирая слова. — Я, как и говорила, не могу судить. Но почему? Клянусь, я думала, что вы просто позволите всему случиться, чем бы это ни обернулось для императоров. Мгновение. Два. Выражение Лукреции изменилось. Взгляд смягчился, как и черты её лица, будто на несколько секунд исчезла та ледяная маска, за которой она пряталась. Перед Нисой стояла не уверенная в себе римская матрона, не вдова, способная пережить любые удары судьбы. А просто молодая, очень молодая девушка, которой было страшно. Лукреция сжала ткань туники в пальцах, отчего её костяшки побелели. — Мой ответ будет несказанно глупым, Ниса, — голос прозвучал тише, чем обычно. — Но я не знаю, почему. Я просто… Она отвела взгляд, словно отталкивая саму необходимость ответа. — Мне не нравится думать, что с ними может случиться что-то плохое. И, чёрт возьми… — она судорожно вдохнула. — Я понятия не имею, почему. Служанка внимательно посмотрела на неё, в глазах застыло осознание. — О, вы точно знаете, госпожа, — тихо, но уверенно сказала она. — Просто, возможно, ещё не готовы это принять. — Абсурд! — вспыхнула Лукреция, раздражённо отдёрнув руки. — В таком случае я действительно сумасшедшая. Ниса чуть улыбнулась — едва уловимо, уголками губ. — Про императоров говорят то же самое, моя госпожа. Она склонила голову в вежливом жесте и скрылась за дверью.

***

Квинт был занят проверкой. Он контролировал значительную часть подготовки, и теперь, шаг за шагом, сосредоточенно следил за завершающими штрихами. Атриумы дворца утопали в роскоши: пурпурные ткани, расшитые золотом, обтягивали курии, в нишах между колоннами уже горели бронзовые лампы с восточными благовониями, наполняя воздух терпкими нотами ладана и мирры. В мозаичных нишах возвышались статуи Юпитера, Марса и Виктории, призванные напоминать парфянам о военной мощи Рима. В центральной части зала уже были установлены массивные, инкрустированные слоновой костью кресла для императоров, а перед ними — длинный мраморный стол, на котором позже разложат восковые таблички и пергаменты для подписания соглашений. По бокам — ряды кресел для сенаторов и сопровождающих. Позади, в тени колоннады, за бронзовыми решётками, ждали преторианцы — их доспехи отливали золотом в свете факелов. До прибытия парфян оставалось несколько часов, и, хотя слуги двигались с привычной слаженностью, напряжение было ощутимо даже в их жестах. Все знали — это событие станет поворотным моментом, и малейший промах мог повлечь последствия, гораздо более серьёзные, чем чья-то отставка. Но внутри самого Квинта царил ещё больший хаос. Он нервничал сильнее, чем хотелось бы признать. Сегодня ему предстояло не просто довести до конца подготовку к приёму, но и исполнить то, что от него требовали. Заговор уже был в движении, и он не был в этом одинок. Двое других слуг, с которыми он говорил ранее, уже заняли свои позиции, готовые сорвать переговоры по заранее согласованному сценарию. Всё было продумано. Но было ли? Квинт надеялся, что сумеет избежать подозрений. Он сделал всё возможное, чтобы остаться незаметным, не выделяться среди прочих рабов, которые сновали по дворцу, выполняя приказы с привычной покорностью. Видят боги, он никогда не искал опасности. Он мечтал о спокойной жизни, о простой рутине среди слуг, о дне, когда ему не придётся оглядываться через плечо. Но такая судьба не была доступна человеку его положения. Рабам не дано выбирать. Сомнения мучили его с самого начала. Но что он мог сделать? У него не было выбора, когда тот надменный ублюдок-сенатор, не менее алчный до власти, чем Августы, принудил его к предательству. Не мольбами. Не обещаниями. Угрозами. Квинт знал правила этой игры. В Риме каждое слово, сказанное не тому человеку, могло обернуться смертным приговором. И всё же иногда он думал: а что, если сказать правду? Обратиться к Гете? Но к чему бы это привело? К ничему. Гета не стал бы его защищать. Молодому императору не было дела до простых слуг, до их страхов и жизни. Он заботился только о себе. О себе… и, может быть, о брате. Хотя даже в этом Квинт сомневался. Он знал, что Каракалла мучается кошмарами почти каждую ночь. Видел, как старший император метался во сне, ворочаясь в роскошных шёлковых простынях, будто преследуемый тенями. И никто, даже Гета, не мог или не хотел ему помочь. Но дело было не в императорах. Не в судьбе Рима. Квинт знал, что им двигало. Не желание избавить империю от плохих людей, не благие цели во имя государства, а лишь страх. Страх за мать и сестру, которые оказались бы первыми жертвами, если бы он раскрылся. Гета не стал бы его защищать. Скорее всего, он просто устранил бы Квинта, как потенциальную угрозу, испугавшись самого факта, что он хоть раз пошёл на контакт с заговорщиками. Император был пуглив, когда дело касалось власти. И беспощаден в своих решениях. А значит, никто не защитит его семью. Никто, кроме него самого. — Квинт! — окликнул его незнакомый женский голос. Он резко обернулся, на миг напрягшись, но увидел лишь молодую служанку, спешащую к нему, ловко огибая прочих прислужников, занятых делом. — Вы Квинт, верно? — девушка слегка задыхалась от быстрого шага, её голос дрожал, будто от волнения. — Верно. — Он не испытывал враждебности, но напряжение не покидало его — слишком многое сегодня стояло на кону. Однако выражение её лица заставило его всмотреться внимательнее. Где-то он уже видел её… Да, в покоях госпожи Лукреции. Это та самая служанка, что осталась во дворце на ночь по её просьбе. — Мне… я… мне нужна ваша помощь. — Ниса вложила весь свой актёрский талант в дрожь голоса, надеясь, что страх выглядел естественным. — Моя госпожа… я видела, что вы помогаете ей. Пожалуйста, она просила меня привести вас. Квинт нахмурился. — Что произошло? — Его голос стал твёрже, но в нём звучало непроизвольное беспокойство. Он плохо знал Лукрецию, но видел в ней нечто, что отличало её от других римских знатных женщин. Она не была жестокой. В её взгляде не было того высокомерного презрения, с которым патриции привыкли смотреть на людей его положения. Он уважал её. Может, даже считал её жертвой в этом мире, полном власти и интриг. А ещё он слишком хорошо знал, что означало женское отчаяние. Оно пробуждало в нём неосознанное желание защитить, заботиться — инстинкт, закрепившийся ещё в детстве, когда ему приходилось опекать мать и сестру. — Я понимаю, вы заняты, но прошу, пойдёмте со мной, — в голосе Нисы звучало искреннее волнение, пусть даже частично сыгранное. — Я не знаю, что мне делать, и сегодня… такой день… Она намеренно говорила сбивчиво, не давая ему времени на размышления, а затем стремительно развернулась и побежала вперёд, к покоям Лукреции. И он пошёл за ней. Даже не осознавая этого до конца, он уже сделал выбор.

***

Забежав в покои первой, Ниса быстро оглянулась на госпожу. Лукреция стояла у стены, слева от прохода, выжидая. Этот жест был преднамеренным. Всё должно было выглядеть естественно. Когда Квинт перешагнул порог, служанка молниеносно отступила в сторону, направляясь к центру комнаты, ближе к ложу. В полумраке, создаваемом тяжёлыми тканями, закрывавшими окна, постель оставалась неразличимой, создавая иллюзию, будто госпожа лежит там, укрывшись покрывалом. Квинт, всё ещё поддавшись тревоге, сделал несколько быстрых шагов к ложу, но внезапно замер. Щелчок. Дверь за его спиной закрылась. В груди неприятно сжалось, будто интуиция уже опередила разум. Он медленно выдохнул, ощущая, как напряжение растекается по телу, пробегая холодом вдоль позвоночника. Ловушка. Лукреция не приблизилась, но он чувствовал её присутствие за спиной. В правой руке она уверенно сжимала кинжал — не просто оружие, а вещь, имеющую для неё особое значение. Сарматский клинок, узкий, чуть изогнутый, с орнаментом вдоль рукояти, он был выкован не римскими мастерами, а кочевыми кузнецами её народа. Отец подарил его ей, когда она была ещё девочкой, научив не бояться оружия, а уважать его. «Женщина, держащая меч, не слабее мужчины», — говорил он, выводя её руку, пока она училась наносить первый удар. Теперь это оружие стало частью её самой. Она любила этот кинжал и берегла, будучи бесконечно благодарной Юне, за то, что женщина положила его в тайный отсек сундука, будто чувствовала, что тот понадобится. Лукреция завела оружие за спину, не желая пугать. А Квинт… Квинт только начинал понимать, что всё это время был в плену собственных заблуждений. — Обернись. Лукреция произнесла это твёрдо, но без угрозы, её голос был ровным, почти холодным. В то же время она едва заметно кивнула Нисе, давая знак увеличить расстояние между собой и Квинтом. Безопасность превыше всего. Квинт медленно повернулся, словно ощущая невидимое давление. Хотя в её тоне не было агрессии, он чувствовал напряжение, витавшее в воздухе. — Ваша служанка попросила меня прийти, — его голос был сдержанным, но взгляд настороженным. — Я знаю, Квинт Лукреция долго обдумывала, как начать этот разговор, но время для завуалированных манипуляций ушло. Здесь не требовались изящные дипломатические ходы, не было места играм. Оставалась только честность. Она была уверена в себе. Перед ней не Гета, не тот, кто мог бы схватить её за горло и заставить замолчать. Это всего лишь слуга. К несчастью для Квинта, его можно было бить, если потребуется. Он напрягся, а она видела это. — Что вы знаете, госпожа? — его голос дрогнул, хоть он и старался сохранить самообладание. Он ещё не верил, что она говорит о том, о чём подумал рефлекторно. Лукреция слегка склонила голову, её взгляд был цепким, оценивающим. — Не юли. Ты понимаешь, о чём я говорю. Она замолчала, позволяя словам осесть в воздухе, проникнуть в сознание собеседника, прежде чем добавить: — Я знаю про заговор. Глаза Квинта расширились. Мгновенный испуг, замкнутое пространство, осознание опасности — всё это сжалось в его груди ледяным узлом. И он сделал то, что подсказывал ему инстинкт: бросился вперёд, надеясь перехватить инициативу. Но Лукреция этого ждала. Она не сделала ни шага назад. Когда Квинт рванулся к ней, Лукреция, вместо того чтобы уклоняться, резко сместилась вбок, пропуская его рывок мимо себя. Её тело двигалось уверенно, точно, без лишних движений — не как у римских аристократок, избалованных безопасностью, а как у воина. Квинт споткнулся, теряя равновесие, но тут же почувствовал жёсткий удар. Она резко выставила локоть, попав ему в бок, заставляя его согнуться от внезапной боли. И прежде чем он успел выпрямиться, прежде чем его руки сумели дотянуться до неё, её колено врезалось в его живот. Резкий, направленный удар — точный, выверенный. Воздух вырвался из его лёгких со свистом. Он согнулся пополам, судорожно хватая ртом воздух, мышцы скрутились в болезненном спазме, но он не закричал. Привычка не показывать боль въелась в него за долгие годы. Но это не спасло его. Не давая ему опомниться, Лукреция сделала шаг вперёд. Кинжал, который она держала в правой руке, остался поднятым, но ей не нужно было его использовать — пока. Она перехватила его подбородок свободной левой рукой, заставляя поднять лицо. — Я не хочу тебе вредить, — произнесла она ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии звучал металл. — Но я должна знать, что происходит. Квинт тяжело дышал, чувствуя, как боль продолжает отдавать в живот, прокатываясь волнами. Он даже опёрся на руки, почти став на четвереньки, пытаясь прийти в себя. — Не пытайся говорить, что ты не понимаешь, о чём я. Он резко стиснул зубы, брови сошлись на переносице. В глазах мелькнуло упрямство, даже вызов. — Убейте меня, если хотите, но я не скажу ничего, — процедил он. — Император и так это сделает. Лукреция на мгновение замерла, оценивая его слова. Затем, всё с тем же спокойствием, от которого у него по коже пробежал холод, произнесла: — Император ни о чём не знает. Пауза. — Пока что. Квинт был ошеломлён. Сила её удара казалась неожиданной, словно взявшейся из ниоткуда. Ему всегда представлялось, что римские аристократки — хрупкие создания, чьи руки больше привыкли к шёлковым покрывалам, нежели к оружию. Но Лукреция… Она двигалась иначе. Уверенно. Без колебаний. Он заметил блеск кинжала в её руке, но не почувствовал явленной угрозы. Госпожа не пыталась ранить его. Не пыталась даже напугать. Её удары были ответом, а не агрессией, продуманной, но не хаотичной. И всё же — он не ожидал такого отпора. На миг в памяти всплыла картина, увиденная накануне вечером: Гета — разъярённый, беснующийся у себя в покоях, рабыни, суетливо пытающиеся обработать рану на его губе. Он видел это лишь мельком, но выражение императорского лица говорило само за себя. Гнев. Ненависть. Ярость, жаждущая выхода. И теперь, смотря на Лукрецию, с её сжатыми пальцами на рукояти кинжала, с её непроницаемым взглядом, Квинт больше не был уверен в том, что он тогда понял всё правильно. Ранее он воспринимал их взаимодействие как акт насилия со стороны императора, как попытку девушки защититься, но теперь… Теперь всё казалось сложнее. Кому из них на самом деле приходилось защищаться? — Ты служишь им давно, насколько я понимаю. Неужели ненавидишь настолько, чтобы идти на подобные риски? — голос Лукреции был холодным, но в нём не было осуждения. Она хотела понять, действительно ли в этом замешана ненависть или что-то иное. Квинт, всё ещё тяжело дыша, прищурился. — А вы не ненавидите, госпожа? — парировал он, с трудом собираясь с силами. В комнате на мгновение повисла тишина. Ниса, которая до сих пор стояла в стороне, наконец, в полном шоке опустилась в ближайшее кресло. Её пальцы судорожно скользнули по воздуху в поисках опоры, прежде чем она нашла край подлокотника и сжала его. Она не могла поверить в то, что только что увидела. Но больше всего служанку потрясла не сама драка, а то, насколько естественно Лукреция вела себя в ней. — Квинт, отвечай на мои вопросы, ты не в том положении. — она чуть приподняла брови, выражая лёгкое раздражение. — Буквально. Слуга хрипло выдохнул, всё ещё не приходя в себя после удара. — Мне нечего терять. — Его голос был глухим, сухим, но в этом сухости читалось не столько отчаяние, сколько упорство. Он не пытался встать, не пытался даже пошевелиться. Квинт был умён, но он не был бойцом, и прекрасно понимал своё положение. Лукреция качнула головой, словно раздумывая, и наконец, спокойно произнесла: — В таком случае ты прав. Слегка кивнула девушка, её голос оставался безэмоциональным, но в глазах вспыхнул огонь. — Я сообщу императору. И он убьёт тебя. Квинт сжал челюсти, но ничего не ответил. — Поверь мне, я не хочу этого, но тебя всё равно заставят говорить. Он смотрел на неё, его губы остались плотно сжаты. — Это ваша обязанность, госпожа. Едва он произнёс эти слова, воздух комнаты сотрясся от звучного хлопка. Пощёчина. Не сильная — не чтобы наказать, а чтобы привести в чувство. Квинт вздрогнул, больше от неожиданности, чем от удара. — Я хочу тебе помочь. — Голос Лукреции звучал твёрдо, но искренне. — Ты понимаешь, какие последствия вызовет срыв этих переговоров? Это парфяне. Даже я понимаю, что нельзя допустить хаоса. Он открыл рот, словно собирался повторить: «Мне нечего…», но не успел. — Ты не похож на человека, которому нечего терять, парень. — голос Нисы прозвучал неожиданно резко. Она сидела прямо, её ладони сжались на коленях, взгляд был пристальным, оценивающим. Квинт слегка повернул голову, его лицо стало жёстче. — Чем он угрожает тебе? — продолжила она, не отводя глаз. Он вскинул подбородок, но ничего не ответил. — Как Скапулла заставил тебя рисковать всем? Слуга застыл. Как только имя сенатора коснулось воздуха спальни, его взгляд помутнел. Ниса выдержала паузу, а затем, заговорив вновь, наклонилась чуть ближе, её голос стал мягче, но от этого не менее твёрдым: — Я служила у него много лет. Она видела, как он напрягся ещё сильнее. — И поверь мне, ты не первый и не последний, кого используют и выбросят. Ниса пристально смотрела на него, ловя малейшие изменения в выражении его лица. — Всё, что он пообещал тебе — пустые слова. Квинт опустил голову, его плечи едва заметно дёрнулись. Лукреция уловила эту слабину. Впервые за всё время он выглядел не просто настороженным, а растерянным, уязвимым. И она решила воспользоваться этим, сменив тактику. Медленно, без резких движений, она опустилась на колени, так, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. Но она не стала вновь хватать его за подбородок. Напротив, теперь её голос звучал мягче, спокойнее. — Скажи мне, чем он угрожал. И я помогу. Квинт тяжело выдохнул, но не поднял глаз. — Вы не в силах, госпожа. — Он говорил глухо, почти безжизненно, избегая её взгляда. Лукреция слегка склонила голову набок, изучая его. — Ты бросился на меня всего несколько минут назад, думая, что я не в силах дать отпор. Она позволила себе лёгкую, почти дружескую улыбку, но в этом жесте не было насмешки, только намерение разрядить напряжённость. А затем, не отводя взгляда, выпустила кинжал из руки. Оружие упало на пол с лёгким стуком, оставаясь совсем рядом с ней. Если бы Квинт захотел — он мог бы без труда дотянуться и перехватить его. Но он не пошевелился. Тем временем Лукреция осторожно коснулась его лица, взяв ладонями за щеки, словно пытаясь вернуть ему силу, словно этот жест мог заставить его говорить. — Расскажи мне, что происходит, и я клянусь — сделаю всё, чтобы помочь тебе. Она наблюдала, ловила каждое изменение в его мимике, и, казалось, он начал поддаваться. Квинт по-прежнему не поднимал глаз, но сам, без принуждения, опустился на колени. Позволил держать себя. — Меня убьют. В любом случае. — Его голос был едва слышным. Лукреция почувствовала, как его тело содрогнулось в едва заметном дрожании. — Как только вы сообщите о заговоре… Он сделал резкий вдох, но, когда попытался заговорить дальше, его голос сорвался. Слишком много эмоций. Слишком долго он их подавлял. — Поэтому я… Квинт вздрагивает. Он хочет сказать это быстро, но не может. — Я хочу попросить об одолжении. Лукреция чувствовала, что он говорит правду. Казнь была неизбежной. Скорее всего, очень жестокой — Гета не потерпит предательства. И Квинт прекрасно это осознавал, но он не просил о спасении. Как легко он принимает собственную смерть. В этом было что-то ужасающее, несправедливое. — Моя мать и сестра. — Голос Квинта прозвучал чуть громче, но в нём чувствовалась боль. Лукреция всё поняла прежде, чем он успел объяснить. По её лицу промелькнула тень осознания. Ниса тоже уловила смысл. — Они служат Скапулле? — голос служанки был тихим, но твёрдым. — Нет. Нет. — Квинт резко покачал головой. — Мать уже слишком слаба, а сестра, наоборот, слишком юна. Даже для замужества. Лукреция перехватила его взгляд, но он снова отвёл глаза. — Но они живут в незащищённом районе. Он сглотнул. — К ним легко добраться. Квинт кивнул. — Я не знаю, как он узнал. Как сопоставил меня с ними. Голос его был глухим, словно он до сих пор сам не мог поверить в то, что произошло. — Однажды… на рынке. Я закупался, чтобы принести им необходимое. Всё было, как всегда, но в какой-то момент один из людей Скапуллы намеренно столкнулся со мной. Он стиснул зубы, взгляд потемнел от воспоминаний. — Они знали, что я служу Гете. Очевидно, кто-то из его людей видел меня на одном из приёмов или встреч. Ведь я всегда рядом. — Понимаю. — голос Нисы был тихим, но уверенным. — Я видела тебя на рынке. И узнала. Квинт поднял голову, но не на Лукрецию — он посмотрел в сторону говорящей служанки. — Так выходит, благодаря тебе мы все сейчас здесь? — в его голосе не было злобы, только измученное отчаяние. Он даже коротко, почти безумно рассмеялся. — Какая нелепость. Ниса опустила голову, её пальцы вцепились в ткань платья. — Мне жаль… — голос её стал тише, брови искривились от искреннего сочувствия. Лукреция всё это время не вмешивалась, позволив служанке говорить. Но её разум работал. Она собирала разбросанные части головоломки, анализировала, искала выход. И, наконец, она приняла решение. — Кто ещё? — её голос прозвучал ровно, но в нём чувствовался металл. — Есть кто-то ещё или ты действуешь один? Квинт сжал челюсти, его руки дрогнули. — Я не могу сказать, госпожа. — Им тоже угрожают? — Я… — он стиснул зубы. — Не могу… Лукреция нахмурилась, и её терпение сорвалось. — Да отвечай же ты, пусть боги твои раздерут! — в её голосе прозвучал не столько гнев, сколько усталость от его упорного молчания. — Какая уже разница? Сам же признал, что обратного пути нет! Квинт сделал резкий вдох. А затем его рука, едва уловимо, скользнула в сторону кинжала. Но Лукреция заметила это раньше, чем он смог дотянуться. Её нога резко двинулась вперёд, отшвыривая оружие в сторону. Клинок со скрежетом заскользил по мраморному полу, столкнулся с ножкой столика и цокнул, отлетая в сторону. — Мне не нужен кинжал, чтобы справиться с тобой. — Лукреция не повысила голос, но её слова врезались в воздух, как лезвие. Квинт сжал кулаки, опустив голову. — Я не стану тянуть никого за собой. — Их всё равно раскроют. — парировала Ниса. — Их всё равно раскроют. — парировала Ниса, её голос прозвучал жёстче, чем обычно. Квинт сжал челюсти, но промолчал. — Их просто накажут позже. Ничего не изменится. — согласилась Лукреция, чуть склонив голову, оценивающе глядя на слугу. Он глубоко вдохнул, словно пытаясь удержать в себе что-то тяжёлое. — Они замешаны в этом по моей вине. В комнате зависла напряжённая тишина. Лукреция не сводила с него глаз. Она ловила каждую мелочь — дрожь в пальцах, напряжение в плечах, едва заметное движение кадыка, когда он сглотнул. В комнате всё словно замерло, воздух стал тяжёлым, вязким. Лукреция медленно выпрямилась, затем подалась вперёд, её голос прозвучал твёрдо и ровно, но с нажимом, не оставляя места сомнению: — Что если я скажу, нет, не просто скажу — пообещаю тебе, что защищу твоих близких? Квинт резко поднял голову, его глаза дрогнули. Он не был готов к этим словам. — Я могу. Она не шевельнулась, не отвела глаз, не смягчила тон. — У тебя будет моё слово. Квинт слегка нахмурился, губы его дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но передумал. Лукреция словно почувствовала его колебания и добавила твёрже: — И я отличаюсь тем, что сдерживаю его. Квинт напряжённо выдохнул, его плечи слегка опустились, а пальцы дрогнули, будто он поймал себя на том, что хочет поверить ей. Но страх всё ещё держал его в тисках. — Я буду благодарен вам. Лукреция едва заметно кивнула, но её голос остался жёстким: — Ты будешь в долгу. Секундное молчание. — Вне зависимости от того, жив ты или мёртв, Квинт. Он закрыл глаза на мгновение, словно прислушиваясь к собственному дыханию, прежде чем заговорить снова. — Как я могу знать, госпожа, что вы не говорите это просто для того, чтобы я раскрыл вам подробности… а потом моих мать и сестру сожгут вместе с домом? Она не успела ответить. Ниса заговорила первой, голос её был твёрдым и бескомпромиссным: — Лукреция держит своё слово. — она приподняла подбородок, а в глазах её вспыхнуло что-то, похожее на вызов. — Она приютила меня. Она защищала меня, хотя я всего лишь служанка.— её пальцы сжались в кулак на коленях, но голос не дрогнул. Квинт тяжело сглотнул, его взгляд метнулся между двумя женщинами. Молодая госпожа устало вздохнула и неосознанно потёрла саднившую шею, привлекая внимание слуги. Слишком утомившись от подобия допроса, она сместила вес, позволяя себе осесть на прохладный мраморный пол. — У нас неимоверно мало времени, Квинт, — сказала она, потирая глаза, затем упёрлась локтями в собственные колени и, сложив ладони в замок, опустила на них подбородок. — Говори, что происходит. Споров достаточно, и нам придётся быстро решить, что с этим делать и как минимизировать ущерб. Парень измученно прикрыл глаза, на мгновение задержав дыхание, собираясь с мыслями. Всё это следовало сказать чётко и без двусмысленностей. Наконец, он начал: — Парфяне — народ гордый и воинственный. Даже сейчас, когда они оказались в уязвимом положении, сломить их полностью невозможно. Их поражение временно, но они всё ещё представляют серьёзную угрозу. Завоевать территорию — это одно, но удержать её куда сложнее. Их знать разделена, они лишились ряда ключевых городов, но армия не уничтожена, а границы всё ещё опасны. Он сделал короткую паузу, словно давая собеседникам осознать услышанное. — Рим истощён войнами. Легионы растянуты по провинциям, казна несёт потери, зерно и металл расходуются быстрее, чем поступают. Все доступные ресурсы направлены на поддержание военных кампаний. В таких условиях торговые пути Парфии, даже ослабленной, остаются решающим фактором. Великая империя может быть сломлена не мечом, а нехваткой продовольствия и материалов. Он слегка сжал кулаки, словно подчёркивая серьёзность слов. — Этот договор должен быть выгоден обеим сторонам, иначе он обречён. Но если парфяне решат, что их попросту обманывают, если усмотрят в нём ловушку, если поверят, что императоры — самонадеянные лицемеры, неспособные распоряжаться ни ресурсами, ни силой… Тогда они отступят, займут выжидательную позицию. А они умеют ждать. Время на их стороне. Они терпеливы, их месть никогда не бывает быстрой, но она неизбежна. Они уже не раз теряли территории, но всякий раз возвращались за ними. Конфликт, действительно, длился не одно десятилетие. И каждый неверный шаг мог не просто разрушить этот шаткий мир, но стать началом ещё большей войны.Квинт продолжал свой рассказ, наконец углубившись в детали. Что же могло повлиять на их вынужденное, но всё же проявленное дружелюбие? Необходимость идти на уступки была очевидна, но пределы допустимого оставались неизменными — этот народ не терпел унижений и не прощал обмана, особенно в переговорах, от которых зависела его честь. Один из слуг должен был передать письмо — подложный документ, якобы составленный римским военачальником. В нём говорилось о тайном заговоре: нападение сразу после подписания мира. Намеренное оскорбление, демонстрация их ничтожности, как побеждённых, униженных прошлыми сражениями. Смысл был ясен — договор всего лишь уловка, средство получить больше ресурсов, а затем забрать ещё больше их земель. Но это было ложью. В действительности, Риму требовался этот союз, императоры не собирались ввязываться в очередной кровопролитный конфликт. Однако если этот документ попадёт в руки парфянских послов, если они примут его за доказательство римского предательства, переговоры будут под угрозой. Однако одного лишь письма было недостаточно. Чтобы посеять окончательное сомнение, требовался более явный жест. Второй подговорённый слуга должен был добавить вино, поданное главе парфянского посольства, едва ощутимый, но действенный яд. Покушение, совершённое прямо за столом переговоров, — недвусмысленный знак, что даже во дворце императора невозможно чувствовать себя в безопасности. Как можно обсуждать мир и гарантии, если сам правитель не способен защитить своих гостей? Это стало бы не просто угрозой, а откровенным унижением. Прямая провокация, разрушение последней надежды на соглашение. Но этого тоже было мало. Люди на улицах сыграют свою роль. Квинт знал, что толпа не упустит момента. Они будут кричать вслед униженным послам, выкрикивать оскорбления, подливая масла в огонь. Возможно, этот визит принесёт не примирение, а куда более разрушительный конфликт — больший, чем тот, что предшествовал этим переговорам. Когда Квинт замолчал, молодая госпожа застыла, осмысливая всю серьёзность ситуации. Удар наносился не по самим императорам, или, вернее, не в том виде, в каком она предполагала. Последствия могли оказаться куда более разрушительными — не просто политический кризис, а подрыв основ власти, самой уверенности в стабильности Рима. Даже их собственная вера в порядок могла оказаться поколебленной. — Тебе не понравится то, что я сейчас скажу, — Лукреция поднялась, плавно отряхивая тунику от невидимых пылинок.. — Но у нас нет времени. Скажи мне только одно: если представить, что у тебя есть шанс выжить, ты бы рискнул? — Но… — Квинт растерянно посмотрел на неё, не понимая, к чему она ведёт. Затем метнул взгляд в сторону Нисы, но та, казалось, была так же ошеломлена её словами. — В любом случае, я исполню своё обещание, касающееся твоей семьи, — её голос оставался ровным, но в глазах читалась сосредоточенность. — Но я могу предложить тебе выход, при котором тебе не придётся признавать измену. Она замолчала, давая себе время ещё раз обдумать собственную идею. — Ниса, подай мне тунику, более официальную, и вуаль. Она в сундуке, — спокойно распорядилась Лукреция. Молодая вдова подошла к шкатулке с украшениями и, не колеблясь, надела два золотых браслета, инкрустированных россыпью драгоценных камней. Холод металла приятно коснулся запястий. — Надо же прикрыться, — тихо, почти неслышно произнесла она, подразумевая необходимость скрыть тёмные отметины на шее. Служанка молча принялась выполнять поручение, а Лукреция в это время перевела взгляд на Квинта. — Ты готов подставить людей, которых сам втянул в это? — её голос был мягким, но в нём звучала холодная решимость. — Ты сказал, что действовал ради безопасности семьи, но если останешься жив, сможешь ли смотреть, как казнят других? — Госпожа, я не могу так поступить, — голос Квинта дрогнул, но он тут же сжал кулаки, словно пытаясь удержать решимость. — Подумай хорошо, — продолжила Лукреция, шагнув ближе. — Твоя мать и сестра останутся одни. Им будет нелегко потерять единственного мужчину в семье. Ты действительно готов пожертвовать их будущим? Квинт молчал, глядя в пол. Борьба внутри него была очевидна. — Что вы предлагаете? — спросил он наконец. Мысль о том, что можно избежать неизбежного, пусть и ценой компромисса с совестью, наполняла его тревожным облегчением. — Я предлагаю тебе спасти своего императора и, заодно, самого себя. Ты сообщишь о заговоре, разоблачив двух слуг, которые пытались завербовать тебя. — Но они будут отрицать! — Квинт резко поднял голову. — Их слова против слова доверенного слуги императора, — холодно заметила Лукреция. Квинт уже собирался возразить, но она не дала ему возможности: — Гета скорее удавится, чем признает, что ошибся в тебе. Это означало бы, что он сам держал рядом с собой змею и не сумел её распознать. Но если ты спасёшь его, если после проявленной тобой исключительной верности тебя попытаются очернить… Скажи, кому, по-твоему, поверит император? — Это не сработает, это… это… — Боги, Лукреция… — выдохнула служанка, впервые забыв о формальностях. Лукреция даже не взглянула на неё. Её мысли были сосредоточены на одном. — У нас не так много вариантов, и действовать нужно исходя из обстоятельств, — спокойно заключила она. — Я пойду с тобой. Квинт вскинул голову, но она продолжила, не давая ему времени на возражения: — Ты рассказал всё мне, и я слышала, как тебе угрожали. Они шантажировали тебя семьёй, заставляя подлить яд послу. Это произошло здесь, в этом крыле дворца — в стороне от суеты, там, где никто не мешает вести подобные разговоры. Ты был напуган. Они сказали, что сожгут дом с твоими близкими. Ты хотел пойти к императору сразу же… и, по сути, так и сделал. А я с тобой, потому что понимаю, насколько это важно, и выступлю свидетелем. Её голос стал твёрже: — Ты — верный слуга своих императоров, Квинт. И ты хочешь их защитить. Парень молчал. Дрожь пробежала по его телу, но он не произнёс ни слова, не кивнул, не сделал ни единого движения. — Ты понимаешь меня? Всё, что я сказала, — правда. Ничего другого не происходило. — Я… я не смогу… — Глупости. Об этом разговоре знаем только мы трое. И как только переступим порог, мы забудем обо всём, что было сказано. — Она подошла ближе, заставляя его подняться. Лёгким, но уверенным движением взъерошила его волосы, будто успокаивая. — Мы договорились? Квинт неуверенно кивнул, его тело всё ещё выдавало напряжение. — Я сразу же позабочусь о безопасности твоей семьи, как только всё расскажем.

***

Дворец уже наполнился сенаторами и знатными особами, чьё присутствие на переговорах было обязательным. Оставалось не больше часа до прибытия парфянских послов. Лукреция двигалась уверенно, не обращая внимания на удивлённые взгляды. Женщинам не пристало появляться в подобных местах в преддверии столь важного события, но она не собиралась останавливаться. Императоры и их ближайшие советники находились в триклинии, завершая последние обсуждения. Постепенно члены малого совета начали выходить в зал, и всёобщее недоумение только усилилось, когда среди гостей заметили подопечную Геты. Лукреция ощущала, как чужие взгляды прожигали её насквозь. Вуаль была затянута плотно, скрывая следы на шее, а волосы, уложенные в быструю, но изящную причёску, спадали на плечи, служа дополнительным прикрытием. Квинт шёл позади, опустив голову, стараясь не встречаться глазами ни с кем. Чуть повернув голову вправо, она заметила пристальный, осуждающий взгляд Марка Туллия, ожидаемо присутствующего при столь значимом событии. Рядом с ним Пизон скривил губы в явном недовольстве. Лукреция едва заметно улыбнулась и сдержанно наклонила голову в приветствии, после чего, не теряя хода, скрылась за дверями триклиния под возмущённые возгласы преторианцев. Стража попыталась её остановить, но перейти к силовым методам не осмелилась — она была подопечной императора. Миновав все преграды, Лукреция ворвалась в переговорную, чувствуя, как в висках стучит кровь. В комнате находились лишь трое: Гета, Каракалла и хорошо знакомый ей Флавий. Последний внимательно оглядел её, взглядом отмечая ссадину в уголке губ, затем почти машинально перевёл глаза на младшего из братьев. Гета сидел с мрачным выражением лица, но этого было недостаточно, чтобы скрыть его раздражение. Белёсый грим лишь частично скрывал рану на губе — слишком явное напоминание о недавнем конфликте. Флавий едва слышно хмыкнул, мгновенно сопоставив эти два увечья. Он сделал вывод, но благоразумно предпочёл оставить его при себе. Гета вспыхнул, едва её увидел. Его реакция была мгновенной и яростной — он резко поднялся, а в глазах полыхнул гнев. Каракалла, напротив, не спешил реагировать. Он не выказывал ни злости, ни удивления, лишь слегка усмехнулся, заняв расслабленную, почти ленивую позу. Но стоило их взглядам встретиться, как в его глазах промелькнуло что-то иное. Лукреция сразу почувствовала, как по телу прокатилась волна жара. Этот взгляд был чересчур внимательным, чересчур затяжным. В нём не было открытой насмешки, скорее молчаливая демонстрация воспоминания о ночном визите. Она заставила себя отвести глаза, но ощущение чужого прикосновения, пусть и невидимого, не исчезло. Гета, поглощённый своей яростью, не обратил внимания на эту едва уловимую игру. А вот Флавий, чуть приподняв бровь, всё же заметил. — Я прошу прощения… — Да как ты смеешь?! — голос Геты резко окреп, но он тут же взял себя в руки, не желая слишком явно проявлять раздражение. Прокушенная губа болезненно напомнила о себе, стоило ему лишь слишком резко напрячь лицевые мышцы. — Я бы не стала так поступать, если бы это не было важно. — О, ты не стала бы вести себя неподобающе? Действительно, — перебил её Гета, сжав кулаки. В подведённых глазах промелькнуло напряжение, а губы дрогнули в плохо сдерживаемом раздражении. Он резко вышел из-за стола, направляясь к ней. — Если я скажу, что речь идёт о срыве переговоров с парфянами… — инстинктивно отступив на шаг, но сохраняя уверенность в голосе, всё же закончила мысль Лукреция. Император замер, не дойдя до неё всего несколько шагов. Взгляд, ещё секунду назад исполненный гнева, расширился, а брови сошлись у переносицы в напряжённой складке. — Не думай, что можно шутить такими вещами. — Возможно, я и проявляю своеволие, — намеренно подчеркнула она это слово, — но сейчас не время для шуток. — Лукреция, что происходит? — голос Флавия прозвучал спокойно, но в нём сквозило беспокойство. — Птичка с дурными вестями, — Каракалла небрежно всплеснул ладонями, с лёгкой ухмылкой разрывая напряжённую тишину комнаты, чуть съехав вниз по ложу, словно всё происходящее лишь занимало его. Лукреция повернулась к Квинту, что стоял в стороне, явно не решаясь заговорить. — Говори, — твёрдо произнесла она, давая слуге понять, что пути назад нет.