-17- О дрожащем голосе, пролитой крови и искуплении в прикосновениях

"Praemonitus, praemunitus." — ("Кто предупреждён, тот вооружён.") — Латинская пословица (Latin proverb)

Молодой слуга стоял в центре триклиния, словно загнанный в угол зверёк, тщетно пытаясь взять себя в руки. Голос его дрожал, выдавая страх, пока он сбивчиво рассказывал о срыве переговоров. Квинт не смел поднять глаз. Он сосредоточил внимание на тонких прожилках, пробегающих по мраморному полу, следил за игрой солнечного света на его гладкой поверхности, лишь бы не встречаться взглядом с императорами. В напряжении завёл руки за спину, пальцы судорожно сжались в кулаки — единственный способ удержать тревогу под контролем. — И… и они велели мне подлить яд… — слова застревали в горле, с трудом срываясь с пересохших губ. Он втянул голову в плечи, словно надеясь исчезнуть. — У меня есть доступ на кухни, господин… Вы же знаете… Грудь его судорожно вздымалась, дыхание было рваным, неровным. — А ещё… кто-то должен подкинуть письмо. Ложный документ. Я не знаю кто… — голос его дрожал, срываясь на нервный шёпот. — Но этот человек тоже внутри… среди слуг… Он замер, глотая ком в горле, лицо его исказилось от страха. — Простите… Я должен был сказать сразу… Он оборвал фразу, словно сам испугался того, что уже сказал. Ноги подкосились, и Квинт тяжело опустился на колени, дрожа перед Гетой. Но предусмотрительно не стал утверждать, что знает весь замысел целиком — это прозвучало бы слишком подозрительно. — Моя семья… они угрожали убить их! Я испугался… но пошёл бы к вам сразу… Госпожа Лукреция всё услышала, и… Раздался глухой удар. Гета с силой толкнул его ногой в плечо, отправляя на пол. Спина Квинта со стуком встретилась с холодным камнем, из лёгких вырвался сдавленный выдох. — Единственное, что должно тебя заботить, — голос младшего из братьев прозвучал как удар плети, — это безопасность твоего императора. Его тёмные глаза сузились. Он двинулся вперёд, шаги отдавались тяжёлым эхом, как удары молота. — Ты позволил себе сомневаться в выборе. Лукреция шагнула вперёд, вставая между Гетой и распростёртым на полу слугой. Тонкая туника колыхнулась, когда она преградила путь императору, её осанка была напряжённой, но взгляд оставался уверенным. Гета замер, его челюсти сжались, глаза сверкнули яростью, но он не сделал попытки продвинуться дальше. Он не боялся, нет. Но осознавал: осторожность в этом случае была не слабостью, а необходимостью. Их предыдущее столкновение, болезненное и не до конца разрешённое, висело в воздухе, словно натянутая тетива. Лукреция чуть вскинула подбородок, раздумывая, какие слова стоит произнести вслух, но взгляда не отвела. Лёгкое движение головы оголило край её шеи, и Гета заметил — пусть на миг, но заметил — синюшный след от собственных пальцев. Напоминание о том, что было. Он впился в неё взглядом, но она не дрогнула. Отступить? Нет. Она не могла позволить себе этого. Но и идти на открытый конфликт, осознавая, сколько всего поставлено на карту, было бы неразумно. В груди тяжело билось сердце, отзываясь глухим эхом тревоги, но она не дала страху взять верх. За дверями зала — десятки сенаторов, за столами — затаившиеся свидетели, а здесь, в этой комнате, лишь пятеро. И только трое из них знали, что произошло в библиотеке. Квинт, дрожащий у её ног. Гета, застывший в напряжённой ярости. И она сама — слишком осознанная, слишком хорошо понимающая, какую игру затеяла. Лукреция заставила себя подавить мелькнувшее на мгновение сожаление. Она пришла сюда целенаправленно, но сейчас, глядя на Гету, на его злость во взгляде, на миг показалось, что это совершила ошибку. Но пути назад больше не было. — Он пришёл сюда, как твой верный человек, чтобы предотвратить заговор. Девушка выдержала паузу, позволяя словам осесть в напряжённой тишине. Затем, собравшись с духом, сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между собой и Гетой. Её поза излучала уверенность, но короткий, неровный вдох выдал внутреннее напряжение. Никто, кроме самого императора, этого не заметил. Гета едва заметно нахмурился, но не отступил. Их близость была для него почти осязаемо неприятной, вызывала раздражение, которого он сам не мог объяснить. — И ты бьёшь его в ответ? — её голос не дрогнул, но глаза горели — За что? За преданность? — Он обязан был немедленно доложить. — Гета резко бросил слова. Он чувствовал, как внутри нарастает стремление отступить, но сжал кулаки, напряг икры, удерживая себя на месте. Его взгляд не отрывался от Лукреции, в нём кипело раздражение, которое требовало выхода. — Парень напуган, ему угрожали, — голос её стал твёрже. — Мы поспешили сюда, чтобы рассказать тебе о случившемся. Но, похоже, тебя заботит лишь собственный гнев, а не суть обстоятельств. Наступила минутная тишина. Каракалла, откинувшись в кресле, усмехнулся. Он не спешил вмешиваться, его взгляд скользил по девушке с задумчивой ленцой. В его воображении ткань, обхватывающая её шею, становилась туже, но в отличие от брата, он находил в этой мысли удовольствие. Флавий, до этого молчаливый, едва заметно приоткрыл рот, наблюдая за неожиданным диалогом. Никто из приближённых не осмеливался говорить с императором в таком тоне — тем более в присутствии других. Это было не просто дерзостью, а прямым вызовом, от которого воздух в зале стал тяжелее. Он ощутил, как тело само напряглось, мышцы приготовились к движению. Подняться, вмешаться, остановить — но зачем? Он сам не мог дать ответа. Старший из братьев слегка наклонился в его сторону, понизив голос до едва слышного шёпота: — Я так понимаю, у нас неразрешённая проблемка. В его взгляде читалась холодная опасность, укор, будто вина за случившееся лежала на самом Флавии. Словно он не предвидел, не просчитал, не предусмотрел возможных осложнений. — Вы правильно понимаете, — ответил тот, не отворачиваясь. Его голос остался ровным, но в нём звучала решимость. — И необходимо действовать немедленно. Флавий знал, на что способны оба брата. Их нрав был непостоянен, их решения — жестоки, но сейчас требовалось сдержать пламя, не дать ему вспыхнуть в неподходящий момент. Тем временем Гета и Лукреция по-прежнему не отрывали взгляда друг от друга. В воздухе между ними дрожало напряжение, эмоции бушевали, не угасшие после недавнего столкновения. Но время уходило. Девушка ощущала это каждой клеткой. Откладывать дальше было нельзя. Она заговорила первой. — Я пришла сюда, чтобы убедиться, что твой слуга не пострадает за правду и сумеет передать важную информацию. Прошу прощения за столь грубое вторжение. Она слегка склонила голову, не дожидаясь ответа, и, не теряя достоинства, развернулась, направляясь к выходу. — И ты правильно сделала, Лукреция, — раздался голос Флавия. Он медленно поднялся из-за стола, его осанка оставалась безупречно ровной, но взгляд был внимательным. — К сожалению, моё появление вызвало очевидное негодование среди сенаторов, — добавила она, уже касаясь ручки двери. Затем с лёгкой усмешкой, почти бросая слова, продолжила: — Но я ведь просто женщина. Мы, как известно, склонны к необдуманным поступкам. Вряд ли кто-то всерьёз подумает, что я пришла по действительно важному поводу. Она обернулась, её глаза встретились со взглядом Флавия. В этом молчаливом обмене было согласие — допустить лишнюю суматоху нельзя. Флавий заговорил, обращаясь к братьям: — Императоры, нам нужно действовать немедленно, но осторожно. Заговорщики не должны понять, что их планы раскрыты. — Ты думаешь, они сейчас в зале? — спросил Гета, наконец отводя взгляд от Лукреции. Его пыл начал утихать, когда перед ним встала реальная угроза. Ссора с вдовой не стоила того, чтобы терять контроль в такой момент. — Они наверняка здесь, — ответила девушка прежде, чем советник успел открыть рот. Гета снова посмотрел на неё. Лукреция выдержала его взгляд и спокойно добавила: — Чем позже они узнают, что их план раскрыт, тем больше шансов заключить договор успешно. В её голосе не было вызова, но выражение лица смягчилось. Гета это заметил. Он начинал нервничать, ведь ситуация, действительно, была критичной. — Тогда чего мы ждём? Или вам всем нравится просто разговаривать? — вмешался Каракалла, усмехнувшись и сжав правую руку в кулак. Суставы на указательном пальце хрустнули, нарушая тишину. Лукреция тихо вздохнула. Она понимала, что её роль в этом разговоре завершена, но пока у неё была возможность, она позволила себе высказать последнюю просьбу: — Я бы хотела обеспечить безопасность семье Квинта. Она уловила предостерегающий взгляд Геты, но не стала останавливаться : — Мне нет необходимости покидать дворец для этого. — Разумеется, это было бы неразумно, — заметил Флавий, кивая. — Я передам поручения через слугу. Лукреция взглянула на императора, намеренно задержав взгляд — не в вызове, но в поиске одобрения. Она хотела, чтобы он понял: сейчас у неё нет намерения спорить. Гета недовольно нахмурился, прежде чем небрежно махнуть рукой в знак согласия.Однако Квинта, разумеется, никто не отпустил. Он оставался нужен Флавию для дальнейших действий. Пока в зале находились сенаторы и приближённые, любое движение могло привлечь ненужное внимание. Политическая обстановка накалялась с каждой минутой, и чем дольше Квинт оставался здесь, тем выше был риск. Нужно было отвлечь присутствующих, создать повод для шума в другом месте, чтобы заговорщики не поняли, что их разоблачили. Лукреция чуть склонила голову, выражая почтение. Гета внимательно наблюдал за этим жестом. В другой ситуации он, возможно, усмотрел бы в нём скрытую насмешку, но сейчас понимал: момент для личных конфликтов прошёл — на кону стояло нечто куда более важное. — Император Гета, — её голос был ровным, но едва заметная пауза перед следующими словами выдавала тщательно скрываемое напряжение. Затем она медленно перевела взгляд в сторону. — Император Каракалла. Она вновь наклонила голову, но в этот раз пауза затянулась. Их взгляды встретились, и этот миг растянулся чуть дольше, чем следовало. Достаточно, чтобы вызвать неуловимый, почти физический отклик. Каракалла не отводил глаз, ухмылка скользнула по его губам. В этом взгляде не было обычного высокомерного пренебрежения — скорее, удовлетворение. Девушка не дала себе отпрянуть или прервать контакт первой, но внутри что-то сжалось. Его глаза… Они всё ещё прожигали кожу там, где прошлой ночью были его руки. Она почувствовала, как по спине пробежал едва заметный холодок, но не дала этому вылиться в реакцию. Нужно было действовать. Лукреция резко повернулась к Флавию, словно перечёркивая мгновение, которое только что произошло. — Если вы хотите выйти вместе со слугой, я советую вам встать прямо сейчас и следовать за мной. Флавий прищурился, изучая её лицо. Он мгновенно понял: молодая вдова что-то задумала. — Лукреция… — предостерегающе произнёс он. Гета сдвинулся с места, словно собираясь вмешаться, но Каракалла, всё так же лениво развалившись, только глубже растянул губы в хищной усмешке. — Гета, не мог бы ты немного… прикрикнуть на меня? Император нахмурился, не сразу понимая, что она имеет в виду. — Что? — Скажи, что не желаешь обсуждать это сейчас. Но громко, так, чтобы слышали за дверями. Она медленно приоткрыла двери, позволяя звукам изнутри вылиться наружу. Гета бросил быстрый взгляд на Флавия, всё ещё колеблясь. Советник едва заметно кивнул. — Я могу накричать на неё, если ты не в состоянии, — с ленивым смешком бросил Каракалла, развлекаясь ситуацией. Гета фыркнул, резко повернув голову к брату, собираясь возразить. — О, ну в самом деле! — с наигранным возмущением воскликнула Лукреция, резко схватив ближайшую вазу, покоящуюся на мраморной подставке. Её пальцы едва коснулись гладкой поверхности, прежде чем она с силой швырнула её под ноги. Раздался звонкий грохот. Хрупкое изделие разбилось, осколки разлетелись по полу, тонкий звон эхом прокатился по триклинию. Лукреция вскинула руки, словно ожидая крика. Гета невольно дёрнулся, по-настоящему возмущённый. — Какого черта?! — он резко обернулся к ней, но, сообразив суть замысла, не сбавил тона. — Я не желаю это сейчас обсуждать, женщина! Каракалла с интересом наблюдал за происходящим, и, хотя ему было абсолютно всё равно, зачем она это делает, он не мог отрицать — это было забавно. Владыка Рима, стоящий среди разбитых черепков, кричащий на вдову, которая только что разнесла вазу, — да, ему это определённо нравилось. Лукреция коротко кивнула, её лицо оставалось холодным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Развернувшись, она с силой толкнула тяжёлую дверь, выходя в коридор. Древесина глухо ударилась о каменную стену, а она столкнулась взглядом с сенаторами и гостями, чей интерес, как и ожидалось, был привлечён шумом. Их выражения варьировались от негодования до снисходительного осуждения. Лукреция, однако, даже не дрогнула. Она знала, что сейчас о ней подумают — истеричная, взбалмошная, несдержанная женщина. И именно этого она добивалась. Она шла неспешно, намеренно, чувствуя на себе недовольные взгляды и ловя едва слышные перешёптывания. Тем временем Флавий, уловив нужный момент, подхватил всё ещё растерянного Квинта и быстро выскользнул в проём двери. Он свернул налево, в тень колоннады, ведущей вглубь дворца. План сработал. Несколько гостей мельком посмотрели им вслед, но никто, кто действительно имел бы значение, не обратил на это внимания.

***

Пройдя сквозь толпу, Лукреция наконец свернула в один из боковых коридоров, ведущих вглубь дворца. Здесь было тише, приглушённые голоса сенаторов и гостей остались позади, растворяясь в гулком пространстве мраморных залов. Она со свистом выпустила воздух. Не сбавляя шага, быстро добралась до своих покоев. Лишь когда массивная дверь закрылась за её спиной, девушка позволила себе выдохнуть окончательно. Основное дело было сделано. Оставалось лишь надеяться, что дальше они справятся, и всё пойдёт гладко. Ниса, ожидавшая её у входа, тут же вскочила. Её пальцы нетерпеливо теребили край туники, а в глазах читалась тревога. — Всё прошло хорошо, — сразу заверила её госпожа. Лицо служанки тут же смягчилось, напряжение ушло. — Что теперь? — быстро спросила она. — Ждать, — коротко ответила Лукреция. Затем, заметив, как Ниса чуть нахмурилась, добавила: — Но я знаю, чем тебя занять. — Что угодно, госпожа, — с готовностью откликнулась служанка. Лукреция усмехнулась, видя, как та оживилась. Очевидно, Нисе было легче действовать, чем просто сидеть сложа руки. — Нужно отправиться домой и передать небольшое письмо Юне. Скажи ей, что это для того парня, который всегда приходит в конце месяца. Она поймёт. Лукреция заранее выяснила у Квинта, где именно находятся его мать и сестра. Помощь должна была поспеть быстро. На человека, который был в долгу перед ней, она могла рассчитывать. Когда Ниса, получив указания, скрылась за дверью, Лукреция впервые за весь день почувствовала нечто похожее на облегчение. Разумеется, оно было лишь временным. Переговоры вот-вот должны были начаться, и многое ещё оставалось под вопросом. Но в пределах своих возможностей она сделала всё, что могла.

***

Оставаться в покоях оказалось куда сложнее, чем Лукреция предполагала. Время тянулось мучительно медленно, тревога разрасталась, как виноградная лоза, оплетающая сердце. Она пыталась сидеть спокойно, сосредоточиться на чём-то ином, но напряжение стало невыносимым. В конце концов, Лукреция поднялась и начала мерить шагами мозаичный пол, бесшумно скользя по мрамору, словно загнанная львица в тесной клетке. Ветер, просачиваясь через резные проёмы окон, шевелил тяжёлые занавеси, неся в комнату слабый аромат ладана и розовой воды. Она то и дело бросала взгляды на двери, ловя себя на этом, но не в силах остановиться. Наконец она выглянула за порог. Слуги стояли, как всегда, бесстрастные, словно статуи, украшавшие атрия римских вилл. Один из них, пожилой либерт с холодным взглядом, почтительно поклонился и негромко произнёс: — Послы прибыли, госпожа. Сердце Лукреции пропустило удар. Теперь всё зависело от того, что происходило в зале. Она вернулась в покои, но терпение уже окончательно покинуло её. Ожидание угнетало, превращая каждую секунду в пытку. Прошло несколько часов. Дневной зной начал спадать, но солнце ещё ярко освещало колоннады. В длинных бронзовых светильниках тихо потрескивали фитили, наполненные ароматным маслом. Она не выдержала. Лукреция подошла к полированному серебряному зеркалу, закрепила вуаль, внимательно осмотрела себя, убеждаясь, что следов не видно. Её отражение смотрело на неё спокойно, с тем же сосредоточенным выражением, с каким весталки в храме готовились к священным ритуалам. Осторожно прикрыв дверь, она быстро двинулась по коридору. В этом крыле дворца было пусто. Большинство придворных и сенаторов находились в триклинии, сосредоточенные на переговорах. Её шаги были лёгкими. Она знала путь и куда направляется. Подходить к главному залу было безумием, но у неё был другой план. Лукреция поднялась на верхний этаж, к широкой смотровой галерее. Массивное мраморное ограждение позволило бы ей оставаться в тени, не привлекая внимания, но при этом наблюдать за происходящим. Она бесшумно скользнула вперёд, но не успела толком осмотреться, как едва не столкнулась с кем-то, спрятавшимся за колонной. Лёгкий вздох сорвался с её губ. Перед ней, широко распахнув глаза, замерла Цезеллия. На мгновение обе застыли, затем Лукреция моргнула, узнав подругу, и в её взгляде мелькнуло искреннее облегчение. — Ты как здесь? — спросила она, всё ещё немного ошеломлённая. Цезеллия чуть улыбнулась, её глаза сверкнули знакомой живостью. — Не смогла удержаться, ты же знаешь меня. Флавий был так взволнован из-за переговоров, а мне стало любопытно. Голос её оставался тихим, но в нём звучала привычная лёгкость, и Лукреция вдруг осознала, как сильно соскучилась по этому ощущению нормальности. — Пойдём со мной, знаю одно место, где нас точно никто не увидит. Лукреция была искренне рада видеть её. После всей этой напряжённости,угроз и страха присутствие Цезеллии казалось чем-то тёплым, почти родным. Она без лишних слов последовала за подругой, ощущая, как тяжесть последних часов ненадолго отступает. Они двинулись дальше, лавируя между колоннами, и вскоре оказались в полутёмной нише, скрытой от посторонних глаз, но с удобным обзором на вход в большой зал, где проходили переговоры. Лукреция осторожно наклонилась вперёд, касаясь ладонями гладкого, прохладного мрамора. Камень, отполированный временем и сотнями рук, казался живым — немым свидетелем бесчисленных встреч, заговоров и шёпотов, звучавших в стенах Палатина. — В следующий раз, если нужно будет остаться незаметной, обращусь к тебе, — произнесла она с лукавой улыбкой, её голос звучал негромко, но в нём угадывалось озорство. Цезеллия уже собиралась ответить, но внезапно замерла, её взгляд невольно опустился на шею Лукреции. На мгновение в её глазах промелькнуло недоумение, прежде чем оно уступило место настороженности. Ткань, перехваченная на шее девушки, выглядела странно — слишком грубая, слишком плотная для тёплого римского вечера, слишком чуждая привычному изяществу её одежды. Это не было тонкое покрывало или изящная пелена, какие носили женщины, желая защитить себя от любопытных взглядов. Нет, этот кусок ткани скорее напоминал что-то практичное, даже небрежное, как будто его повязали в спешке, с единственной целью — скрыть нечто от посторонних глаз. Цезеллия медленно выпрямилась, её пальцы непроизвольно сжались на складках собственной туники. Она знала Лукрецию не первый день, и если та решила спрятать что-то — значит, на то была веская причина. — Почему ты прикрыла шею? — серьёзно спросила она, не сводя пристального взгляда с подруги. Её рука сама собой потянулась вперёд, подчиняясь мгновенному порыву. — Небольшая сыпь, — без паузы ответила Лукреция, перехватывая протянутую ладонь быстрее, чем следовало. — Лекари велели наносить мази и не позволять воздуху касаться кожи. Её пальцы сжались чуть крепче, чем требовалось, и этот жест, едва уловимый, говорил больше, чем слова. Цезеллия замерла. Ложь, без сомнения. Она могла бы потребовать объяснений, задать ещё вопрос, но зачем? Ответа всё равно не будет. — Лукреция… Ты ведь можешь сказать мне… — тихо начала она, но договорить не успела. На её лице отразилась неясная тень, будто между ними встал невидимый барьер. Она подчинилась ему, позволив себе отступить, но не убрала руку. Напротив, её пальцы медленно переплелись с пальцами Лукреции, скользнув меж них мягко, но уверенно. Простая, почти детская привычка. Только теперь это был не жест радости, а молчаливое принятие. Она не станет допытываться. Не сейчас. Воздух, ещё недавно наполненный лёгкой живостью разговора, потяжелел. Веселье улетучилось, оставив после себя тихую, едва ощутимую грусть. Они смотрели друг на друга — долго, молча, будто пытались угадать, кто из них первой разорвёт тишину. И вдруг — звук. Огромные двери главного зала распахнулись с характерным глухим скрипом бронзовых петель, впуская в атрий шум и движение. Из зала ринулись сенаторы, гости, вестники, рабы, служившие на переговорах. Волна голосов разлилась по дворцу — обрывки обсуждений, возгласы, шаги, шорох тканей. Всё то, что ещё мгновение назад казалось далёким, теперь заполнило пространство, ломая интимность их короткого разговора. Лукреция и Цезеллия одновременно вздрогнули, их руки инстинктивно разомкнулись. Наблюдая за потоком выходящих из зала людей, молодая вдова чуть подалась вперёд, оставаясь в тени колоннады, но не полностью. Свет факелов и последние лучи заходящего солнца скользили по мраморному полу атрия, освещая переминающихся гостей, рабов с подносами и глашатаев, торопливо перешёптывающихся у входа. Но взгляд Лукреции скользнул дальше — туда, где в центре этого людского течения, величаво двигаясь по ступеням, появились императоры. Гета шагал первым, и его вид говорил сам за себя: золотой лавровый венок, плотно обхватывавший рыжую голову, сидел высоко, а блестящая тога с широкой пурпурной каймой сверкала в лучах угасающего дня. Лицо младшего императора дышало торжеством, глаза сияли самодовольным блеском — переговоры явно завершились в их пользу. Рядом шёл его брат, не менее довольный. Каракалла, облачённый в насыщенный тёмно-фиолетовый плащ, поверх которого тяжело лежала массивная золотая фибула, казался погружённым в собственные мысли. Его украшения, как и всегда, выглядели слишком крупными, словно он носил доспехи, к которым ещё не привык. Их сопровождали парфянские послы — статные, бородатые, в богато расшитых хитонах. Лукреция мгновенно узнала их по высоким тюрбанам и длинным перевязям на плечах — традиционный знак их знатности. Выражение их лиц было благожелательным, что только подтвердило её догадку: встреча прошла успешно. Она, сама того не осознавая, подалась вперёд ещё немного, почти выдав себя. И в тот же миг её накрыло ощущение чужого взгляда. Гета. Его глаза метнулись в её сторону, будто он с самого начала знал, куда именно смотреть. Будто сам не раз скрывался в этом же уголке, наблюдая за кем-то незаметно. Первый порыв Лукреции был рефлекторным — спрятаться, отступить назад в темноту. Но уже поздно. Она была замечена. И всё же, вопреки её ожиданиям, во взгляде младшего императора не было ни раздражения, ни привычной в последние дни агрессии. Напротив, улыбка, всё ещё игравшая на его лице после переговоров, лишь чуть шире растянулась, словно он находил её присутствие забавным. Что-то в этом насмешливом спокойствии заставило её внутренне напрячься. Она не стала ждать дольше. Оттолкнувшись от высокой перегородки, Лукреция ловко скрылась в тени. За её спиной раздалось лёгкое, сдавленное хихиканье Цезеллии, и в следующий миг молодая госпожа, уже забыв про осторожность, схватила подругу за руку. — Бежим! — выдохнула она, её голос дрожал. Они бросились бегом прочь из укрытия, растворяясь в коридорах второго этажа, оставляя за собой лишь шорох лёгких туник и затаённый смех, напоминающий игры девочек, которым ещё неведом страх перед властью.

***

Переговоры действительно завершились успешно. Флавий вновь доказал свою преданность империи, устранив угрозу в кратчайшие сроки, хотя, несомненно, не без помощи сторонних сил. Впрочем, как это часто бывало в Риме, детали закулисных интриг оставались скрыты от большинства, а судьбы людей решались в считанные мгновения. Когда Квинт указал на «вербовавшего» его прислужника, он предусмотрительно остался в стороне, наблюдая, как преторианцы хватают беднягу. Взгляд его был отстранённым, но пальцы едва заметно дрожали, передавая внутреннее напряжение. Юнец, схваченный стражниками, вырывался, его голос срывался от крика, когда он отчаянно пытался оправдаться. Он бросал обвинения в сторону настоящего виновника, называя имя того, кто действительно стоял за заговором. Однако было ясно: слова раба не спасут его. Уже не спасут. Квинт, услышав его крики, с тяжёлым вздохом повернулся к Флавию. Тонкая дрожь пробежала по его пальцам — незаметный признак нервозности, мгновенно подавленный. — Он будет обвинять меня, — негромко заметил он, будто предвидя ход событий. Флавий, опытный советник, знавший цену словам и страхам, лишь едва заметно приподнял бровь. Конечно, слуга боялся идти к императору. В таких делах неважно, кто был прав — важно, кто первый скажет правильные слова. — Тебе не о чем беспокоиться, — уверенно произнёс он. — Теперь, когда мы знаем правду из первых уст, виновные будут казнены до захода солнца. В его голосе звучала та безапелляционная ясность, с которой принимались все приговоры в коридорах власти. Но оставалась ещё одна проблема. С ним всё было куда сложнее. Квинт заранее заявил, что не знает, кто именно подбросит ложный документ, но если этот человек заговорит первым, всё может пойти не по плану. Он прекрасно понимал: если сейчас допустить ошибку, последствия будут необратимыми. В их группе существовало заранее оговорённое место встречи — один из полутёмных боковых коридоров, ведущих к архивам дворца. Именно здесь в последние часы перед приёмом должны были сортировать важные бумаги и окончательно утверждать документы, которые лягут на стол перед императорами и послами. Это было его замысел. Как и система знаков, позволявшая при необходимости передавать срочные сообщения. Толпа слуг мелькала за поворотами, некоторые несли пергаменты и таблички с записями, писцы тихо обсуждали последние распоряжения, а кто-то из старших рабов следил за тем, чтобы всё было готово к началу церемонии. Квинт внимательно осматривался. Времени оставалось всё меньше. И, наконец, он увидел его. Фигура, мелькнувшая в глубине коридора, проскользнула к стене, будто намеренно стараясь остаться незамеченной. Узкие плечи, напряжённые движения — заговорщик явно нервничал. Не подавая виду, он едва заметно кивнул, отступая в сторону, и осторожно отделился от советника, направляясь в уединённый угол, предназначенный для встреч такого рода. Тот замер, чуть повернув голову, будто оценивая риск. Затем, со всей возможной естественностью, отстранился от общей толпы, осторожно двинулся вдоль стены, исчезая в боковом проходе вслед за Квинтом. В этом месте, у запасных помещений, не было факелов, только редкий свет из дальних залов выхватывал очертания стен. Здесь пахло воском, пергаментом и чуть уловимым запахом сырых камней — отсыревшие от зимних дождей стены ещё не просохли до конца. Когда спустя несколько минут они оказались лицом к лицу, Квинт на миг замешкался, подбирая слова. Ошибаться было нельзя. Он хотел предотвратить катастрофу. Договориться. Отговорить его от необдуманных действий. — Заговор раскрыт, Критон. Если письмо у тебя — избавься от него немедленно и веди себя как обычно — тихо произнёс Квинт, его голос был ровным, но в глазах застыло напряжение. Критон замер, будто холод, пробежавший по спине, сковал его мышцы. — Чёрт… — выдохнул он, голос предательски дрогнул. — А как же… Что с Секундом? — Его схватили. Парень нервно сглотнул. Слабый отсвет факела дрожал на его побледневшем лице. — Почему ты шёл сюда с советником? — в глазах мелькнуло подозрение, он сделал едва заметный шаг назад, ближе к стене. — Они ищут предателя. Критон резко выдохнул, как гладиатор перед смертельным выпадом. Несколько секунд он просто смотрел на Квинта, а затем в его глазах вспыхнуло осознание — ужасающее, жгучее. — Это ты… — его голос стал хриплым, сдавленным, будто слова давались с трудом. — Ты сдал нас… Ты! Он дёрнулся, схватил с ближайшей полки что-то блеснувшее в тусклом свете. Узкое, тонкое лезвие — нож писца, предназначенный для обрезки свитков. Квинт чуть напрягся, но не двинулся с места. — Успокойся. Прошу тебя, я хочу помочь, — голос его был твёрд, но не угрожающий. — Помочь?! — Критон сорвался на смех, истеричный, неровный. — Ты клялся, что нас никто не заподозрит! Он резко взмахнул ножом, направляя его в сторону Квинта. Лезвие дрожало в пальцах, но движения были быстрыми, резкими, как у загнанного зверя. — Думаешь, императоры поверят тебе, а не мне? — его голос сорвался на шёпот. — Ты — их приближённый. А нас двое. Если я скажу, что это был ты… Если покажу доказательства… Квинт вздрогнул. Доказательства? Он блефует? Но думать было некогда. Он бросился вперёд, толкнув Критона к стене. Раздался глухой стук, когда спина парня ударилась о холодный камень. От неожиданности его пальцы разжались, и нож со звоном выпал, заскользив по гладкому полу. Квинт не дал ему второго шанса. Он вцепился в плечи парня, прижимая его к стене, одновременно наступая на выбитое оружие. — Я не хочу причинить тебе вред! — резко сказал он, встряхнув Критона, но тот только сильнее исказил лицо в ярости. — Ты лицемерный сукин сын! — рыкнул он, а затем внезапно сделал нечто, чего Квинт не ожидал. Критон широко вдохнул и истошно, пронзительно закричал: — ПОМОГИТЕ!!! Его голос, наполненный отчаянием, эхом разнёсся по коридору. Квинт побледнел. Всё пошло наперекосяк. Флавий услышал крик. Рука опытного советника дрогнула, но он мгновенно взял себя в руки. Лёгким движением он дал знак преторианцам, которые, словно тени, замерли, ждущие приказа. Всё происходило слишком быстро — секунды растягивались, но даже этих мгновений могло хватить, чтобы ситуация окончательно вышла из-под контроля. Тем временем Квинт, всё ещё ошеломлённый стремительным поворотом событий, инстинктивно схватил Критона за голову, прижимая его к себе, пытаясь заглушить пронзительный вопль. Парень дёрнулся, ослаб, словно из него вытянули всю решимость. Он вложил слишком много сил в этот отчаянный крик, и теперь на мгновение потерял ориентацию. Этого хватило. Квинт резко наклонился, пальцы судорожно скользнули по прохладному полу, подхватывая выпавшее лезвие. В груди бешено колотилось сердце, сознание протестовало, но тело двигалось само. И тут в плечо врезался удар. Острая, внезапная вспышка боли выбила дыхание. Он потерял равновесие, тяжело рухнул на спину, ударившись боком о массивный каменный шкаф, в котором хранились таблички. Глухо лязгнул бронзовый замок, а с верхней полки осыпались свитки, но Квинт этого почти не заметил. Лезвие выпало из руки, с глухим звуком заскользив по камню. Однако в последний момент, прежде чем Критон смог вырваться, Квинт инстинктивно схватил его за ногу и потянул вниз. Парень, не ожидавший такого сопротивления, встрепенулся, пытаясь вырваться, но слишком поздно. Его тело, лёгкое по сравнению с Квинтом, рванулось вперёд, не найдя опоры. Он не ускользнул в темноту коридора, не смог вырваться на свет, не добежал до людей, которые могли бы его выслушать. Всё произошло за мгновение. Голова Критона с силой ударилась о выступающую кромку мраморной полки, на которой хранились свитки. Тело резко дёрнулось, как сломанная кукла. В воздухе запахло чем-то медным — кровь растекалась по камню, затекая в резные углубления пола, уродливым пятном расползаясь между свитками, упавшими со шкафов. Критон дёрнулся раз, другой… и замер. Квинт смотрел на него, ошеломлённый, не в силах пошевелиться. Холодные пальцы страха сжали его внутренности. Он не хотел этого. Его сердце бешено стучало, дыхание сбивалось, а в горле поднимался приступ тошноты. Всё это… Это не должно было случиться. Где-то за спиной послышались быстрые шаги. Преторианцы приближались. Но Квинт этого почти не слышал. Он всё ещё смотрел на распростёртое перед ним тело, дыхание сбивалось, грудь судорожно вздымалась. Мир словно сузился до одного жуткого зрелища: застывших глаз, тёмной лужи, что медленно растекалась по каменному полу, пропитывая выбоины и древние узоры. Кровь. Так много крови. Время будто застыло. Когда стража, вместе с Флавием, наконец нашла его, Квинт даже не поднял головы. Он сидел, вытянув ноги, руки безвольно лежали на коленях, а взгляд оставался прикованным к мёртвому телу. — Квинт. Голос советника пробился сквозь звон в ушах, но Квинт не сразу отреагировал. Он медленно поднял лицо, но взгляд его был расфокусированным, пустым, словно он и сам уже наполовину ушёл из этого мира. — Я… — губы пересохли, слова застревали в горле. — Я толкнул его… но не думал… Его тело содрогалось, зубы лязгнули от напряжения. Он хотел что-то ещё сказать, объяснить, но воздух вдруг стал вязким, как смола, и дышать стало трудно. Флавий смотрел внимательно. — Ты кричал? Квинт моргнул. Глаза его болезненно дёрнулись. — Да. — солгал он. Секунда тишины. — Обыщите этого, — ровно распорядился Флавий, жестом указывая преторианцам на мёртвого. Затем, не меняя тона, добавил, обращаясь к Квинту: — Соберись. Всё в порядке уже. В порядке? Квинт сглотнул, но в горле стоял ком. В голове зашумело, мысли смешались в хаотичный поток, и вдруг одна всплыла чётче остальных. "Они шантажировали тебя семьёй, заставляя подлить яд послу." "Ты — верный слуга своих императоров, Квинт. И ты хочешь их защитить." "Всё, что я сказала, — правда. Ничего другого не происходило." Его пальцы сжались, ногти вонзились в ладони. Он зажмурил глаза, чувствуя, как что-то горячее, предательское, обжигает веки.

***

Лукреция вернулась в свои покои, распрощавшись с Цезеллией на полпути. Позолоченные створки массивных дверей мягко закрылись за её спиной, заглушая шум внешнего мира. Гулкие шаги в коридоре стихли, и лишь слабое потрескивание фитилей в бронзовых лампадах наполняло покои. Тёплый аромат благовоний смешивался с запахом уличного воздуха, проникающего сквозь резные створы окон. Настроение было, наконец, относительно хорошим.И всё же что-то не давало ей покоя. Но раз уж переговоры прошли так, как было задумано, можно было расслабиться. Однако странный, слишком уж доброжелательный взгляд императора — не выходил у неё из головы. Она вздохнула, потянувшись к ткани, что стягивала её шею. Давящий узел развязался легко. Плотная вуаль соскользнула с пальцев и мягко упала на мраморный пол, образовав неровные складки. Лукреция шагнула к столику, где стояла резная шкатулка из кипарисового дерева, тёплая на ощупь, пропитанная ароматом благовоний. Мягкий свет масляных лампад играл на её поверхности, вырисовывая тени узоров. Украшений было немного, но она снимала их медленно, осторожно, словно это был не просто привычный ритуал, а что-то более значимое. Её пальцы чуть дольше задержались на браслете, прежде чем он, тихо звякнув, лег на бархатную подложку. Ощущение тревоги не уходило. Лукреция провела ладонью по ключице, освобождённой от ткани.

***

Гета целеустремлённо шагал в её покои, хотя мысли всё ещё разрывались между противоречивыми чувствами. Он был доволен. Переговоры увенчались успехом, их итоги соответствовали ожиданиям, а даже показная сдержанность парфян лишь подчёркивала их готовность к компромиссу. Всё прошло великолепно. Даже Каракалла… Гета опасался, что брат устроит сцену — грубо вмешается в разговор, бросит колкость или, что хуже, рассмеётся в неподходящий момент. Но тот, вопреки ожиданиям, держался спокойно, а после подписания соглашения неожиданно поддержал беседу с одним из послов. Это выглядело странно. Но Гета быстро отбросил ненужные сомнения. Рим добился своего. Парфия, чьи земли контролировали ключевые отрезки Шёлкового пути, согласилась открыть торговые маршруты для римских купцов, позволяя проход через Месопотамию. Теперь римляне могли беспрепятственно получать восточные товары: парфянских скакунов, ладан, специи, драгоценности и, главное, шёлк, за который в империи платили целое состояние. Но ещё важнее было другое. Впервые за долгие годы римляне получили доступ к парфянскому зерну, ячменю, финикам и другим продовольственным запасам, столь необходимым для поддержания экономики. Провинции на Востоке, истощённые недавними конфликтами, нуждались в поставках, а Парфия, богатая плодородными землями Междуречья, могла их предоставить. Это соглашение позволило не только укрепить казну, но и снизить напряжённость среди народа, ведь голод всегда был более опасным врагом, чем варвары у границ. В обмен на это империя гарантировала временное перемирие: римляне не начинали новых кампаний против Парфии, а её правители пообещали не нарушать границы восточных провинций. Договор действовал пять лет и требовал пересмотра в будущем, но уже сейчас он давал Риму стратегическое преимущество. Общее настроение было приподнятым. Пир в честь заключённого мира решено было перенести на завтра — обе стороны вымотались после долгих часов переговоров. Логично было бы провести вечер среди сенаторов, обсуждая перспективы торговли, или отдохнуть в кругу приближённых. Но Гета продолжал идти вперёд. Он думал о ней. Постоянно. Сколь бы ни хотел отвлечься, образ Лукреции всплывал в памяти снова и снова. Сначала вспышками — взгляд, полный вызова, когда она сжала зубы, не издав ни звука после удара. Потом — яркая, пульсирующая боль, когда она вонзила зубы в его кожу. Её горячее дыхание, едва слышный вздох, смесь злости, дерзости и отчаяния. А затем… Она пришла. Он мог сколько угодно убеждать себя, что Квинт и без её вмешательства явился бы к нему, но это ничего не меняло. Лукреция знала о заговоре. И она пришла, чтобы предупредить. Почему? Гета не испытывал сожалений. Не верил, что поступил неправильно. Его решения были справедливыми, а его воля — законом. Но, наблюдая за ней в тот момент, когда она стояла рядом с Квинтом, он понимал: она могла промолчать. Могла отвернуться, позволив, чтобы всё разрешилось само собой. Но не сделала этого. И теперь, как бы он ни пытался заглушить это осознание, оно пульсировало в мыслях, заставляя шагать дальше по холодным мраморным плитам коридоров. Женщины умеют хранить обиды. Особенно, если сами были их причиной. Но Лукреция не молчала. “— Нам стоило бы поблагодарить пчёлку, — с привычной усмешкой говорил Каракалла. — Она сделала то, что должна была любая подданная Рима. — О, точно-точно. — голос старшего брата был откровенно насмешлив. — После всех приятных и восхитительных моментов, что связывают вас. Гета не ответил, но странное чувство неприятно засело где-то в груди.” Воспоминания последних разговоров с Каракаллой почему-то эхом отдавались в голове, словно сознание пыталось намекнуть на нечто важное. “— Сильный не тот, кто берёт меч, а тот, кто знает, когда его опустить. Старший император произнёс это в разговоре с парфянским послом. Брови Геты едва заметно дёрнулись вверх, удивление отразилось на лице, но лишь на мгновение. Каракалла никогда не был любителем крылатых выражений. Он редко цитировал что-либо, тем более в официальных переговорах.” Ещё один отрывок памяти всплыл сам собой. “— С каких пор ты увлёкся поэзией, брат? — уже выходя из зала, поинтересовался Гета. — О чём ты? Старший смотрел прямо перед собой, даже не взглянув на него. — "Сильный не тот, кто берёт меч…" — слегка кривляя, но в хорошем настроении, Гета повторил за ним. — А, это. Каракалла хохотнул, словно вспомнил о сказанных ранее словах только сейчас. — Это просто слова из сказки. — Сказки? — Да, той, что на ночь рассказывают. Не давая продолжить разговор, Каракалла устремился вслед за сенаторами, оставив Гету в недоумении.”

***

Замерев перед массивными дверями, ведущими в её спальню, Гета на мгновение остановился. Он не должен был колебаться. Но всё же задержался на долю секунды, едва заметно мотнув головой, будто этим жестом мог прогнать навязчивые мысли. В груди нарастало странное ощущение, неуверенность, непривычная для него. Пальцы коснулись тяжёлой бронзовой ручки, и он решительно толкнул дверь. Лукреция обернулась резко. Её длинные, тёмные волосы взметнулись, ловя движение, скользя по обнажённым плечам. На какой-то миг ей показалось, что вошёл кто-то из служанок, но, увидев императора, она замерла. Тишина повисла между ними, почти осязаемая. Гета почувствовал, как его губы едва заметно сжались. Он не знал, что сказать. Между ними образовалась невидимая пропасть, созданная ударами, криками, ссорами — слишком многое стояло между ними, но в этот момент всё это отступило на второй план. Лукреция молчала, не пытаясь скрыть растерянности. Её одежда была небрежной — лёгкая туника, лишённая пояса, соскользнувшая с одного плеча. Вырез был слишком глубоким, ткань задрапировалась не так, как полагалось бы в дневные часы. Очевидно, она надевала её, когда уже не собиралась покидать комнаты. Гета осознал это сразу. Это было её личное пространство. Место, куда он снова вошёл без предупреждения. Тени от светильников колебались на стенах, смягчая очертания её силуэта. В воздухе витал едва уловимый запах благовоний — лёгкий, терпкий, смешанный с ароматом масла, которым светильники ещё не до конца пропитали воздух. Она не сказала ни слова. — Всё прошло успешно. — Зачем-то сказал Гета, хотя это и так было очевидно. Лукреция не отвела взгляда, лишь едва заметно склонила голову. — Я рада. — голос её оставался ровным, но в нём не было ни ликования, ни облегчения. Он наблюдал за ней. За тем, как её глаза внимательно следят за каждым его движением. За тем, как её дыхание, едва уловимо, но изменилось, когда он сделал несколько шагов вперёд. — Ты внесла свой вклад. — Гета остановился, заметив, как она инстинктивно отступила назад, словно не осознавая этого. В груди клокотало непонятное раздражение. Он не понимал, почему. — То, что между нами произошло… — Не нужно, Гета. — Она пресекла его попытку заговорить, машинально подняв руки, будто создавая между ними невидимый барьер. Синяки на её шее выглядели уродливо, резкими темными пятнами, словно вызов брошенный императору. И это злило. Потому что он не сожалел. Так ведь? Он не сожалел. Но видеть её такой — с этими отметинами, с осторожностью во взгляде, с этим невидимым отступлением, будто он может снова причинить ей боль, — было неприятно. Ему не нравилось, что она отстраняется. Он понимал причину, но это не уменьшало раздражения. Гета хотел что-то сказать, но замешкался. Злость на неё исчезла, или же атмосфера момента заглушила её, искажая восприятие. Он лишь опасался, что она снова огрызнётся, и они вновь начнут бесполезную ссору, от которой оба устали. Всё это было глупо. Губа неприятно защипала, напоминая о её укусе. Он устал. Переговоры, напряжение, постоянные споры, которые сам же провоцировал, вымотали его до предела. Но, несмотря на это, император продолжал упорно сокращать расстояние между ними, игнорируя её молчаливый, но явный протест. Она не двигалась, но он чувствовал, как воздух между ними стал плотнее. Чувствовал, как меняется её дыхание. Как замирает её тело. Но не отвёл взгляда. — Лишь хотел сказать, что лучшим вариантом будет оставить наши взаимные недовольства в прошлом. Гета произнёс это почти бесстрастно, но Лукреция уловила в его голосе нечто скрытое. — Ты шёл прямо сюда ради этого? — не удержавшись от колкости, её губы дрогнули в едва заметной усмешке. Он выдохнул, коротко, почти нетерпеливо. — Лукреция… Но интонация была мягче, чем обычно. Она чуть повернула голову в бок, оценивающе разглядывая его, словно пытаясь проникнуть в суть момента, понять, что на самом деле он хотел сказать. — Я не желаю тебе зла, несмотря на всё это. — её руки медленно поднялись, очерчивая пространство вокруг себя, а затем опустились, будто невидимый жест укоризны. — Как ни странно. Следы его пальцев всё ещё темнели на её коже. Масляный свет лампад делал их глубже, резче, словно напоминая, что было сделано. — Но не прощаю тебя. Её голос прозвучал твёрдо. — Я не просил прощения. — А я всё равно тебя не прощаю. — Она упрямо повторила, глядя прямо в глаза. Что-то сгустилось между ними. Необъяснимое напряжение, вязкое, как мёд, затянуло этот момент, заставляя обоих ощущать пространство вокруг иначе. Они смотрели друг на друга, будто пытались увидеть нечто большее, чем просто лица, знакомые до мельчайших черт. — Раз так, то знай, несмотря на твою обиду, ты сумела поступить так, как должна была. — Самая отвратительная благодарность, что я слышала. Гета цокнул языком, громко, почти раздражённо, но, поймав её взгляд, на мгновение замер. Она улыбалась. Без злости. И это выбило его из равновесия. Он сделал ещё один шаг. И Лукреция больше не отступала. Воздух между ними стал гуще, тяжелее, будто бы напитался жаром, их дыханием, чем-то невидимым, но осязаемым. Её губы чуть приоткрылись, а дыхание сбилось, когда он оказался слишком близко. И тогда Гета почувствовал это вновь. То же, что тогда, на лоджии, когда тёплый вечерний ветер касался их кожи, а её пальцы медленно провели по его лицу. Воспоминание вспыхнуло в сознании, растекаясь по телу. Гета больше не думал. Просто наклонился ближе, медленно, оставляя ей время остановить его. Но она не сделала этого. И его губы коснулись её щеки. Тёплый, лёгкий след, исчезающий, как прикосновение огня к воску. Лукреция замерла. Но не отстранилась. Она не знала, что происходит. С её телом. С её разумом. С её чувствами. Гета же никогда не разбирался в собственных. Он приблизился к её уху, дыхание коснулось нежной кожи, и он тихо, почти шёпотом, произнёс: — Отвернись. Девушка вздрогнула. Не понимая, зачем он просит об этом, но чувствуя, как внутри поднимается странное, неясное волнение. Спиной к нему поворачиваться было… страшно. — Лукреция. — Зачем? — Просто сделай так, как я прошу. Он чувствовал растущую растерянность, странное тепло. Ему хотелось выразить это чувство, но он не знал как.Гета даже не понимал, зачем. Казалось, будет проще, если она не будет смотреть на него, потому что он начал нервничать, ощущая, как скрутило внутренности, а объяснить этого не мог. Он шёл сюда с неясными намерениями. Он был зол на неё. Он был поражён её преданностью. Он был запутан в причинах своих поступков. Он думал о ней. Думал о ней, даже когда она уже стояла перед ним, продолжал думать о ней. И не знал, что с этим делать. Лукреция повиновалась, ощущая лёгкую дрожь в теле, и повернулась спиной к нему. Император провёл руками в воздухе, невесомо очерчивая линию её плеч, медленно опускаясь вниз, едва касаясь открытой кожи. Пальцы прошлись по свободно висящим кистям, будто изучая их, а затем, не сдерживаясь больше, он прикоснулся. Носом зарываясь в копну её волос, Гета глубоко вдохнул, впитывая её запах — лёгкий, тёплый, с примесью благовоний и чего-то, что было только её. Он чувствовал, как напряжение нарастает внутри, но теперь без прежней резкости, без желания спровоцировать её на отпор. Теперь это было другим. Он ощущал, как напряглось её тело, когда его пальцы легли на плечи. Медленно, с почти мучительной леностью, он провёл ладонями вниз, по изгибу ключиц, к линии рук, касаясь кожи, оставляя горячий след. Задел лямку её туники. Застыл. Лукреция стояла, не шелохнувшись. Она пыталась разобраться в эмоциях, но всё смешалось, закручиваясь в тугой узел. Она ожидала иных реакций от себя. Ожидала отвращения. Ожидала, что его прикосновение вызовет холодный страх, неприятие. Насилие должно было оттолкнуть. Так и было… До того момента, как он коснулся её. Тёплыми, уверенными, почти медленными движениями. Это было неправильно. Но почему её тело не хотело сопротивляться? Гета не торопился. Он чувствовал её дыхание — прерывистое, но не испуганное. Он чувствовал, как её кожа, ещё секунду назад прохладная, теперь нагревается под его пальцами. Наклонился ближе. Губы коснулись линии её шеи, у самой линии роста волос. Горячий выдох прошёлся по её коже. Она не двинулась. Не отстранилась. Только её пальцы слегка дрогнули, сжались в кулак, но она не сделала ничего, чтобы остановить его. А он больше не мог остановиться. — Что ты делаешь? — Ты постоянно будешь задавать вопросы? — Пока ты трогаешь меня и странно себя ведёшь — да. — Я не знаю. — вдруг честно сказал он. Лукреция моргнула, сбитая с толку. — В каком смысле? — В прямом. Я не знаю. Просто замолчи. Она глубоко вдохнула, но тут же дыхание перехватило, когда его вновь губы коснулись шеи. Тёплое, влажное прикосновение — лёгкое, но ощутимое. Он целовал тот самый след, что сам же оставил. Пламя вспыхнуло под её кожей, тонкими языками пробежав по позвоночнику. Её тело инстинктивно напряглось, но не в страхе, не в отторжении — скорее в ответ. Она подалась вперёд, будто хотела уйти от его губ, но он мягко, без грубости, потянул её обратно, притягивая ближе, накрывая её спину своим дыханием. Лукреция чувствовала его тепло. Чувствовала неровную, чуть шероховатую поверхность его губ, по-прежнему растрескавшихся после её укуса. Ощущение было странным, слишком личным, слишком интимным. Но она не отстранилась. И не потому, что хотела этого. Скорее потому, что он был другим. Он не давил, не торопил, не демонстрировал собственную силу. Он был рядом, близко, но медлил, будто искал новый язык, понятный только им двоим. Его пальцы медленно скользнули по её плечу, подцепили лямку туники, слегка натягивая её вниз. — Можно? — внезапно спросил он. Голос был чуть хриплым, слишком близким. Негромким. Он скользил по её коже, как лёгкое касание, как предвестие грядущего. Она никогда не слышала его таким прежде. Глаза Лукреции распахнулись, в них метнулось что-то дикое, но она сдержала себя, позволила себе замешкаться. И он ждал. Гета ждал. Она кивнула, неуверенно. Он ухватился за лямки её тонкой туники, ловко стянул их с плеч, освобождая нежную кожу от плена ткани. Ещё чуть ниже, ещё — пока лёгкая материя не скользнула вниз, не упала мягким облаком к её ногам. Она осталась обнажённой и вздрогнула, когда прохладный воздух коснулся её разгорячённого тела. Гета провёл ладонями по изгибам её спины, тепло его рук заскользило от плеч вниз, к лопаткам, затем ниже, по линии талии. Он сжал её бёдра, задержался на мгновение, словно запоминая их формы, а затем... отступил. Она ахнула, лишившись этого прикосновения, внезапно ощутив себя слишком уязвимой. — Закрой глаза, — попросил он. Она вскинула на него взгляд. — Ты пугаешь меня. Он усмехнулся . — Закрой. Слова были тихими, но густыми, как расплавленный мёд. Любопытство взяло верх, и Лукреция повиновалась, сомкнув веки. Теперь ей оставалось лишь слышать и чувствовать. Гета медленно обошёл её, не касаясь, но она чувствовала его близость — жар его тела, его дыхание. Он остановился прямо перед ней, проверяя, подглядывает ли она. Первые прикосновения были лёгкими, почти невесомыми. Пальцы скользнули по ключицам, изучая рельеф её кожи, потом медленно опустились ниже, очерчивая форму её груди. Большие пальцы лениво провели по соскам — мимолётно, дразняще, как будто случайно, но этого касания оказалось достаточно, чтобы по телу Лукреции прошла легкая дрожь. Её соски мгновенно затвердели, напряглись, жадно ловя этот намёк на ласку. Он видел это. Чувствовал. Ладони сжали её грудь, не сильно, но достаточно, чтобы девушка задышала глубже, а затем он вновь коснулся сосков, на этот раз медленно проводя по ним кончиками пальцев, вызывая волну возбуждения, скручивающиеся внутри неё, распускающиеся тёплым трепетом внизу живота. Лукреция прикусила губу, неосознанно подаваясь вперёд. А затем губы накрыли её. Горячие, чуть шершавые, они повторили путь его пальцев, оставляя влажные следы, разгорающиеся на её теле. Он добрался до соска, едва коснулся его языком, но этого оказалось достаточно, чтобы Лукреция сжала пальцы в кулаки. Потом он втянул его в рот, мягко, жадно, и обвёл языком, она не смогла сдержать приглушённого стона, который вырвался сам по себе. Внутри разгорался огонь — тяжёлый, томительный, стекающий в самый центр её тела, собираясь в напряжённый, пульсирующий комок желания. Лукреция чувствовала, как жар становится невыносимым, её бёдра подались вперёд, словно сами искали продолжения, требовали большего. Но Гета не торопился. Его руки двигались ниже, обжигая кожу одним лишь прикосновением. Ладони скользили по её телу, минуя рёбра, задерживаясь на гладком, мягком изгибе живота. Потом — ещё ниже. Тонкие пальцы огладили лобок, двигаясь медленно, но не касаясь её там, где она уже жадно ждала. Он очертил бедра, крепко сжал их, изучая, испытывая её терпение. А затем воздух колыхнулся, и она почувствовала на коже дыхание. Губы Геты коснулись нижней части её живота, оставляя влажные, дразнящие поцелуи. Язык прошёлся по тонкой, чувствительной коже, заставляя её задрожать, невольно всхлипнуть от накативших ощущений. Рефлекторно Лукреция опустила руку, коснувшись его головы. Золотой венок чуть царапнул ладонь, но она тут же спустилась ниже, к затылку, зарываясь в густые волосы, сжимая пальцы, словно желая удержать его там, не дать уйти. Гета и не собирался. Он скользнул ниже, губами прочерчивая путь к её лону, а затем горячо и влажно коснулся языком её клитора. Лукреция задохнулась, резкий, сладостный толчок удовольствия пронзил её тело, и из горла вырвался тихий, сдавленный стон. Его руки крепче сжали её бёдра, чуть раздвигая их, давая себе больше пространства. Язык снова прошёлся по её внешним половым губам — медленно, лениво, изучая. Затем он наклонился глубже, уже целенаправленно касаясь, пробуя, наслаждаясь её вкусом. Тепло разлилось по всему телу, мышцы дрожали, поддаваясь нарастающему удовольствию, пальцы на его затылке сжались сильнее. Лукреция больше не могла думать. Она не открывала глаза, но понимала. Император стоял на коленях. Перед ней. И... ласкал её. Его язык всё настойчивее скользил между мягкими складками влагалища, оглаживая, пробуя, терзая её самыми медленными, самыми невыносимо сладкими движениями. Он задерживался на клиторе, то дразня, то сжимая его губами, втягивая, потом вновь уходил вниз, заставляя её сжиматься от каждой новой ласки. Лукреция чувствовала, как ноги становятся ватными, как горячая слабость прокатывается по всему телу, заставляя её балансировать на грани, но пока она могла удержаться. Пока могла стоять. Гета не останавливался. Он держал её крепко, его ладони обхватывали бёдра, пальцы впивались в кожу, удерживая её на месте, не позволяя отступить даже на шаг. Он не позволял ей спрятаться от этого. От него. От того, что он делал. Гета не сожалел о том, что сделал ей больно. Ему было плевать. Он просто хотел её. Хотел чувствовать её снова. И снова. И снова. Он не чувствовал вины. Он никогда не стал бы просить прощения. Он не умел этого делать. Он не стал бы. Так ведь?