-24- О взгляде, что жжёт, ревности, что душит, и теле, знающем цену принадлежности

(«Ἐγὼ δὲ νῦν ἔχω τὸν ἔρωτα τὸν ἐμὸν ἐν καρδίᾳ· ὃς ἄν με ἀναγκάζῃ πράττειν τὰ μὴ βούλομαι.»)

(«Теперь я держу свою любовь в сердце; она заставляет меня делать то, чего я не хочу.») — Еврипид, «Медея»

Коридоры Рима дремлют, погружённые в полумрак. Факелы на каменных стенах потрескивают, словно дышат, и играют огнём на отполированном мраморе, отбрасывая тени — живые и зыбкие, как отголоски прошедших веков. Воздух густ, пропитан винными испарениями, пряными ароматами угощений и странной, тягучей тишиной, полной недосказанности. Лишь шелест туник, отдалённые шаги, да едва уловимое эхо прошедшего пира нарушают мрачную гармонию. Впереди — Каракалла. Плечи в свете пламени кажутся бронзовыми, шаги уверенные, как будто он всё ещё на сцене перед толпой. Улыбка играет на губах, и губы шепчут что-то невнятное — себе, не брату. Пир закончен, гости разошлись, но он будто всё ещё купается в их взглядах, жадно пьёт послевкусие восхищения. Не оглядывается. Позади — Гета. В каждом его движении — сдержанное напряжение, дрожь в пальцах не от холода, а от ярости, бурлящей внутри. Слишком долго брат прощался с приглашёнными, слишком самодовольно изгибал губы в усмешке, лениво покачивался, пьяно хохотал. Этот смех царапал слух, словно нож по металлу. Гета ждёт — вот-вот наступит момент, когда останутся лишь они вдвоём, без свидетелей, без масок. Старший резко сворачивает к своим покоям, не удостаивая взглядом притихшую охрану у дверей. Слуги, спешащие распахнуть створки и склоняющие головы, для него — лишь часть интерьера, как мраморные колонны или стены, впитавшие вековую пыль империи. Занавесь из тяжёлой ткани слегка колеблется от его прохода, а топот преследующих шагов нарушает безмолвие. Лишь тогда Каракалла оборачивает голову — и замечает, как тяжёлые двери смыкаются за фигурой, застывшей у входа. Тень брата замирает в проёме, напряжённая, будто высеченная из камня. Надбровные дуги сведены, на скулах — предельное напряжение, челюсти крепко сжаты, словно держат в себе то, что давно требует выхода. Медленно проходит вперёд, ступая уверенно, но храня зловещее молчание. — Что? — спрашивает Каракалла, небрежно опускаясь на ложе, с ленцой в голосе и в движении, слегка ошеломлённый. Комната расплывается перед глазами, тяжёлая от вина и усталости, как и силуэт младшего, мерцающий на грани видения и реальности. Раздражение в его позе, во взгляде — очевидно, но старший не может уловить причину. Или не хочет. — Ты ведь не можешь удержаться, да? — голос звучит срывающимся, натянутым до предела. Возмущение младшего не нуждается в словах — оно давит, пульсирует в воздухе, будто горячий пар, вырывающийся из трещины. — О чём ты? — тянет Каракалла, с насмешкой прищурившись, будто ловит момент для игры. В голосе — ироничная небрежность, как у ребёнка, прикидывающегося невинным после шалости. — Она моя подопечная! — рвёт тишину Гета, словно крик вырывается сам, через силу, срываясь на высокий, почти ломкий тон. — Моя! Старший усмехается шире, и, небрежно болтая ногой, свесив её с ложа, отвечает: — А, так ты о пчёлке, да? — игривая улыбка сильно растягивает уголки губ, словно дразнит. — Что ты сделал? — голос Геты глухой, срывается на рычание. Слова словно вылетают сквозь зубы, не подчиняясь разуму. — Тебе стоит быть конкретнее, — отвечает Каракалла, по-прежнему играя. — Каракалла! — выкрик разрывает воздух, как удар бичом. Тон, не свойственный их обычному общению, — властный, императорский, тот самый, которым звучали приказы. Гета делает несколько шагов вперёд, не сводя взгляда с лица, в котором застывает ухмылка. Каракалла цокает языком, недовольно и медленно, как будто раздражён неожиданной активностью собеседника. Следит, как расстояние между ними стремительно сокращается, как лицо брата искажается в гневе — не театральном, не показном, а том, что испепеляет изнутри. Шаг. Ещё. Гета нависает, почти вплотную. В глазах — пламя, и алкоголь лишь подливает масла, делает ярость безудержной, слепой. — Ничего такого, — хмыкает Каракалла, чуть склонив голову. — Что бы ей не понравилось. Младший с силой пинает стоящий у ложа столик — тот с хрустом опрокидывается, тяжело ударяется об пол, заглушая всё вокруг. Мрамор дрожит от удара. Больше нет преград между братьями — только воздух, горячий от гнева. — Ты… надменный ублюдок, — шипит Гета, сжав кулаки, наклоняясь вперёд, почти касаясь лицом. Взгляд впивается в глаза брата — не отводит, не мигает. — Я не позволял тебе прикасаться. — Мне не нужно твоё разр... — Каракалла не успевает договорить. Слова застревают в горле, когда тога резко натягивается: рука младшего с силой вцепляется в складки ткани, чуть приподнимая его. — Что ты сделал? — почти хрипит, сдавленно. Весёлость, ещё мгновение назад танцевавшая в глазах императора, исчезает без следа. Взгляд мерцает смятением, брови дрогнули, выражение меняется на тревожное, почти растерянное. — Почему ты так злишься?.. — звучит тихо, будто всерьёз не понимает, что перешёл грань. — Когда ты месяцами плевал на советы — я молчал, — голос Геты хриплый, но твёрдый, как кованое железо. — Когда зарезал сенатора по прихоти — я проглотил. Когда, черт побери тебя, в тот день, когда послы находились в дворце, ты устроил резню и собственноручно перерезал двух рабов... — интонация ломается, но он продолжает. Схватка на тоге становится ещё крепче, пальцы врезаются в ткань, как когти. — Я тогда тоже промолчал. Ты вынуждаешь меня за тобой подчищать. Постоянно. Как проклятого подручного. — дыхание сбивается. — А потом ты явился на мирный пир... в образе Марса. В красном, как кровь, плаще. Что с тобой? Решил сыграть роль чертова бога войны на переговорах о мире?! Он кричит, сливая все накопленное. — Думаешь, власть — это комедия для плебса? Думаешь, всё это — забавная сценка, Каракалла? Тебе нравится видеть, как я отмываю пролитую тобой кровь от мрамора? Старший тянется, чтобы оттолкнуть, вцепляется в запястья, но силы слабеют под напором ярости. Гета дышит, как после бега, глаза пылают, голос дрожит — он словно выплёскивает всё, что копилось месяцами. — Тише... не кричи... — Каракалла пытается говорить спокойно, но это звучит жалко, неубедительно. Император даже не слышит. Гета больше не спорит — он прорывается. Тот, кого привыкли считать более уравновешенным, теперь пылает, как факел у врат Марса, готовый поджечь весь Палатин. — Этого мало было, да? — рычит он, глаза полыхают. — Ты и к ней потянулся… Только потому, что я запретил! — Отпусти, — просит Каракалла, но дрожит, и нет в нём былой уверенности. — Скажи, что сделал. Или я прямо здесь… — слова обрываются, как клинок у горла. Угроза не была буквальной, но в ней звучало слишком много правды. И страх в глазах старшего вдруг вспыхивает ярко — и этого достаточно. — ОТПУСТИ! — визг разрывает воздух. Почти детский, панический. В отчаянном жесте Каракалла вскидывает ногу и с злостью толкает младшего в живот. Гета скалится, перехватывает лодыжку — жёстко, точно — и резко дёргает. Тот не удерживается, срывается с ложа, с глухим звуком шмякается на мрамор, удар приходится на копчик и спину. Каракалла вопит как испуганный мальчишка, низвергнутый с пьедестала собственной гордыни. — Не нравится, когда нападают без предупреждения, да? — Гета вскакивает, наваливаясь сверху, перехватывает руки, которыми Каракалла пытается отбиться, прижимает их к полу. — Что ты с ней сделал? Тот замолкает. Часто моргает, но дёргается только сильнее, пытаясь вывернуться из захвата. — Ах ты, пиявка… — сквозь зубы. Гета встряхивает его запястья и с силой швыряет вниз, так что бронзовые браслеты с лязгом ударяются о мрамор — хлёстко, болезненно. — Отвечай, я тебе говорю! — голос поднимается ещё выше, срывается, будто подражает пронзительной интонации старшего, впадая в ярость с удвоенной силой. Каракалла замирает, словно сдаётся. Мышцы расслаблены, вдох ровный — но это обманка. Внезапно ноги захватывают торс брата, как у опытного борца. Эффект неожиданности срабатывает: Гета теряет равновесие, кренится вбок, и резкий толчок тазом сбивает его с позиции. Они валятся на мраморный пол — с глухим стуком и скрежетом браслетов о камень. Начинается борьба — не похожая на детскую, хотя внешне всё именно так. Два мужчины, два императора, катаются по полу в ожесточённой попытке одолеть друг друга. Но в этом нет ни смеха, ни легкости. Гнев младшего вспыхивает ещё сильнее — теперь он злится не только за причинённое, но и за сам факт сопротивления. Каракалла же — на грани: напуган, сбит с толку, почти готов разреветься. Он дрожит внутренне, как всегда, когда брат выходит из себя. Всегда. Этот страх сидит в нём давно, без объяснений, без причин — просто живёт под кожей, как память о жестоком сне. После нескольких мгновений борьбы тела замирают. Положение меняется: теперь Каракалла сверху, колени вжаты по бокам брата, но запястья всё ещё вцеплены в стальную хватку. Гета не отпускает — пальцы будто вросли в кожу, суставы побелели от напряжения. — Придурок, — выдыхает младший, губы сжаты в узкую, прямую линию. Каракалла дышит тяжело, грудь ходит быстро. Лицо уставшее, на скулах — следы внутреннего надрыва. Он смотрит в упор, не отводя взгляда, будто ищет в брате что-то знакомое, но не может найти. — Ты давно не злился... так, — фраза будто случайно оказалась на устах. В глазах тревога, настоящая. — Испытываешь моё терпение. Грудь ходят тяжело, словно только что оба сражались на арене. Мрамор под телом холоден, воздух в покоях густой от пота и ярости. Взгляд не отпускает, ни один не моргает — но первичный взрыв прошёл. Усталость делает своё: пальцы ноют, мышцы дергаются в спазмах. Каракалла кажется потерянным, в его лице проступает странная, незавершённая гримаса — будто между истерикой и раскаянием. Веки дёргаются, рот чуть приоткрыт, как у человека, который то ли задыхается, то ли вот-вот начнёт плакать. — Никогда прежде ты не бесился из-за женщины. — Она под моей защитой, Каракалла, — отзывается Гета. — Над ней нельзя издеваться, как над рабыней — Я не издевался. Гета фыркнул, губы дёрнулись в жесткой, почти презрительной гримасе. Пальцы всё ещё окольцовывают запястья, удерживая контроль. Каракалла медленно склоняется ближе, безумие в глазах сгущается, взгляд впивается в младшего, как жало — прямой, неотрывный, одержимый. — Если бы я убил её... ты бы расстроился? — спросил Каракалла, криво усмехаясь, будто эмоция слиплась с судорогой. — Да что ты несёшь… — Тогда бы не кричал так... и остался бы... —— слова сплетаются в комок, будто рвутся изнутри. — Тогда... когда я… Он зажмурился, словно пытался выдавить из головы образы, не имеющие чёткого контура. Воспоминания вспыхивали без логики — клочья, пятна, лица, кровь, объятия. Без порядка, без смысла. — Я не помню, как резал слуг... вчера? — спросил срывающимся шёпотом, натужно. — Ты ведь про вчера? Когда послы впервые оставались во дворце на ночь? Молчание будто давит сверху. — Та ночь... размыта... как пятно ... Совсем… совсем ничего... Горячая слеза скатилась по щеке, упала на лицо младшего. Побежала вниз, оставляя след на коже, стирая белила и впитываясь в пудру, как капля вина в камень. Каракалла повис над ним — тело обмякло, поддалось тяжению, и Гета, ощутив этот вес, ослабил пальцы, позволив брату рухнуть на грудь. Старший распластался, как сваленный с пьедестала идол, уткнувшись носом в ключицу, скрытую под тонкой, дорогой тканью, пахнущей миррой и дымом вечернего освещения. Внутри младшего всё ещё бурлило. Злоба не уходила, но теперь в ней что-то ломалось, осыпалось, уступая место чему-то, напоминающему отчаяние. Он не мог — и никогда не сможет — причинить этому человеку вред. Это было ясно телу, даже раньше, чем разуму. Сердце колотилось в груди, как медный щит о землю. — Пчёлка… рассказывала историю. Боялась, да. Но не как остальные. Не пряталась, не отворачивалась. Я не обижал её. Хотел только напугать… сначала. — Ты что, просто схватил и заставил рассказывать тебе сказки? — хмыкнул Гета, угол рта дёрнулся. Злость на миг уступила — дыхание стало ровнее. Пауза. И потом: — В какой именно раз ты имеешь в виду? — Было несколько? — процедил Гета, сквозь зубы. — Просто... ты так привязался, — слова старшего звучали сбивчиво, растерянно. Он будто извинялся, сам не зная за что. — Я не привязался, Кара. — Не ври. Тишина натянулась между ними, как струна, готовая лопнуть. Словно в комнате стало тесно, жарко, и стены придвинулись ближе. — Мне было любопытно, — будто оправдывался. — Кожа у неё пахла, как масло розмарина. Ты тогда сорвался. Чуть не задушил. Я не понимал — зачем. — Ты трахал её, Каракалла? — вопрос прозвучал резко, как удар плети. Без обиняков, прямо, с отчаянным вызовом. — Нет, — короткий ответ. Младший тяжело вздохнул. — Она сказала, что не хочет. Но соврала… как и ты. — А если не соврала? — хрипло бросил Гета. — Ты, черт бы тебя побрал, не подумал, что, может, действительно не хочет? Я тебе сколько раз говорил — не смей обращаться с матронами, как с рабынями с рынка! Она римлянка. Свободная. — Лу… Лукреция, — выдохнул Каракалла, почти не слышно, но в этом шепоте было что-то другое, густое, навязчивое. Звук заставил брата вздрогнуть. — Хочет. Я чувствовал. И я хочу. Только ты всё время недоволен… Он двигался медленно, водил носом по коже, выше, к ямке у основания шеи. Горячее дыхание обожгло ключицу, и пальцы впились в ткани на груди младшего, сжимая, будто проверяя прочность. Каракалла не смотрел в глаза — только дышал. Язык на миг скользнул по коже, цепляя соль пота, и уголки губ изогнулись в короткой, опасной улыбке. Гета дернулся — не резко, но достаточно, тело инстинктивно отстранялось. Он сжал челюсти, мышцы на шее натянулись, как тетива баллисты перед выстрелом. — Сначала я просто хотел тебя подразнить, — сказал Каракалла, почти играюще, губы скользнули по коже шеи вновь. — Ты такой смешной, когда злишься. Но пчёлка… она заботится. Ты видел. Ты ведь видел, правда? Пальцы лениво скользнули по запястьям, медленно, как в ритуале, начерченном заранее. Ладони обвили предплечья, гладя по направлению вверх, к сгибам. Движения — осторожные, скользкие, как у ядовитой змеи. — Я часто представлял её на себе, — шепчет с нажимом, не поднимая взгляда. — Замолчи, — глухо рвётся из Геты. — И на тебе. — Кара… — Хочешь знать, что я сделал сегодня? — шепчет всё тише, но с едва уловимой дрожью, от которой внутри всё сжимается. — Или что тогда... в её покоях? Он всё ещё не смотрит в глаза, но руки не останавливаются. Костяшки пальцев проходят по внутренней стороне предплечья, касаясь пульса. Словно слушает. Словно чувствует, как бьётся кровь — и владеет этим ритмом. — Хочу, чтобы ты прекратил трогать мою подопечную, — голос Геты жесткий, тяжёлый, как шаг по камню. — А если… — Каракалла тянет, будто смакуя, — если она трогает меня? Младший резко вздрагивает, приподнимает голову с пола, не в силах остаться без движения. Локти поднимают корпус, взгляд ищет глаза брата. Каракалла также медленно отрывает голову от груди, поднимает лицо. Взгляд встречается — вровень, почти в упор. Лицо близко, дыхание с запахом вина касается щёк. И на этом расстоянии не видно ничего, кроме сумасшествия в глазах. — Ты так на неё смотришь… — выдавил Каракалла, медленно. — Даже сегодня. На сцене. Прямо в центре, где все смотрели, ты смотрел на неё. Как на дар богов. Скажи… ты думал забрать её себе? И оставить меня одного? — Никогда бы не оставил. Что за бред… — Гета сбивчиво глотнул воздух. — Ты мой… брат. Слезь с меня. — Отец смотрел на мать так же. Я видел. Я наблюдал. А на меня так никто не смотрит. Никогда. И ты — тоже. — Это... не то же самое. Боги, Каракалла… — Значит, не отрицаешь? Младший молчит. И правда — как спорить, если даже сам не может понять, о чём именно тот говорит? Каким именно был взгляд. Он не хочет это анализировать. Потому что не знает, как назвать то, что чувствует. — Но у тебя ничего не выйдет, — тихо добавляет Каракалла. — Что? — Придётся делиться. Всё, что твоё — моё. В это мгновение ладони старшего вновь соскальзывают по бокам, мягко, будто случайно. Пальцы цепляют ткань туники у живота, продвигаются ниже, замирают на поясе, сжимаются. Прикосновение не походит на ласку — скорее на жест заявленной собственности. Ладони сжимаются крепче, как клеймо: не твоё, наше. Гета с силой сбрасывает тело брата — тот скатывается в бок, неуклюже, как неловкий зверек. Младший резко садится, втянув воздух сквозь зубы, выкрикнув короткое ругательство. Ладони тут же взлетают к лицу, закрывая глаза, словно пытаясь удержать злость, расползающуюся по груди горячими волнами. Каракалла, не унимаясь, остаётся лежать рядом, опирается на локоть.Голос звучит почти спокойно, что только подливает масла в огонь: — Мы могли бы... вместе. Как всегда, — протянул Каракалла. — Этого не будет. И я в последний раз тебя предупреждаю… — отрезал Гета, даже не оборачиваясь. — Пчёлка... поцеловала меня сегодня. Всё замерло. Тело Геты оцепенело, будто его коснулась длань Медузы. Ни дыхания, ни слова. Только узкий импульс — быстрый, как удар плетью, — пробежал по позвоночнику и вспыхнул где-то у затылка, хищным огнём. Каракалла вытянулся на боку, лениво опираясь на локоть. Пальцы касались подбородка, словно игрались с мыслями, хотя в глазах — не мысли, а жар. Он облизнул губу, проводя языком вдоль верхней, медленно, как если бы пробовал вкус — вчерашний или воображаемый. — Если ты снова дразнишь... — Гета произнёс это низко, с трудом сдерживая себя. — достаточно. Каракалла только усмехнулся. — Не сказала тебе? — лениво, будто размышляя вслух. — Просто решила стравить нас. Умно, да? Одно лишнее слово — и ты готов вонзить кинжал. А если бы убил меня? Остался бы один. Пальцы его не стояли на месте — касались складок на бедре, сжимали их, медленно разглаживали, будто всё это часть спектакля, в котором он главный актёр и зритель одновременно. — Я бы взял её тогда. Почти взял. Просто отвлекли. Но я всё ещё могу. Сделаю это снова, — он проглотил воздух между словами, язык на миг коснулся нижней губы. — Не наврежу, нет... раз уж тебе так важно. Обойдусь нежно. Но возьму. Рука младшего императора взметнулась молниеносно. Тыльная сторона ладони с глухим свистом рассекла воздух и с хлёстким звуком врезалась в скулу брата. Каракалла пискнул, как щенок, которого дёрнули за ухо, отшатнулся, потеряв равновесие, и замер. На лице с мгновенной скоростью сменились эмоции: изумление, досада, и, наконец, гнев. Губы сжались, напряглись щеки, челюсть задвигалась, словно что-то грызло изнутри. Всё лицо застыло в злобной гримасе, будто маска гладиатора, готового броситься в бой. И под всем этим — обида, проступающая всё яснее, как трещина на мраморе. Каракалла взвился с места, как подожжённый. Сразу встал на обе ноги, сжал одну руку в кулак, а второй потёр скулу, где всё ещё пульсировала боль. Никогда раньше Гета не поднимал на него руку — всё было наоборот. Именно он рвался вперёд, кричал, бросался. Младший лишь сдерживал, гасил. Гета остался на полу, но тело напряглось — как у зверя перед прыжком. Спина прямая, пальцы слегка расставлены, взгляд пронзительный, холодный. Не отводил глаз. Каракалла зашептал — сначала тихо, бессвязно. Шепот плавно превращался в неразборчивое бормотание, губы двигались всё быстрее, а пятки стучали по полу в неравномерном, нервном ритме — как у избалованного мальчишки на форумной площади. А затем — крик. Громкий, рваный, срывающийся, как будто его вырвало изнутри. Таким орёт только он. Только он умеет так. — Сделаю прямо сейчас... Ты не будешь меня... Ты... — он запинался, но выталкивал слова вперёд. — Я буду делать так, как я хочу! Ты слышишь меня, Гета?! Ты слышишь?! Я — император! Я буду делать то, что мне хочется! Эти слова отскакивали от мрамора, дробились в воздухе, впивались, как гвозди. В этом крике было всё: требование, каприз, отчаяние. Всё — кроме силы. Старший резко оттолкнулся от пола и бросился к двери. Внезапность рывка придала движению хищную угловатость. Гета рванул следом, встал на ноги почти одновременно, но не успевал — Каракалла уже достиг выхода. Император вылетел за порог, резко распахнув створки. Преторианцы у дверей даже не попытались его остановить — он растолкал их просто так, ради выплеска ярости, плечами и локтями, как будто они были частью препятствия, которого не существовало. Щека пульсировала всё сильнее. Жгло, будто внутрь вбили раскалённую монету. Удар был не смертельным, но с каждым шагом он горел всё отчётливее — и не в коже, а в гордости. Он больше не хотел останавливаться. Он найдёт пчёлку. Сорвёт эти жалкие крылышки — одно за другим. И преподнесёт брату. Как напоминание: никогда больше не сметь обращаться с ним так.

***

Лукреция вздрогнула, когда двери её покоев с грохотом распахнулись — створки едва не вылетели с петель от грубого толчка. Она уже клевала носом, но до постели так и не добралась, сидела у лампы и неторопливо отпивала из серебряного кубка. Шаги — тяжёлые, резкие — врезались в пространство, заглушая даже треск фитиля. Так стремительно, что госпожа едва успела повернуть голову, как пальцы схватили её за талию и резко развернули. Комната пошатнулась. В висках отозвалось давлением, и она оказалась нос к носу с Каракаллой. Глаза императора полыхали. Лицо искажено злобой, дыхание рваное. Пальцы вонзились в плечи, резко — без слов, без предупреждения. Он рванул ткань у ворота — туника соскользнула с одного плеча, оголив кожу, и затрещала по шву, не выдержав натиска. Он резко потянул за локоть, заставляя подняться. Тело дернулось вверх, словно куклу рванули за нитку. Захват был жёстким, без тени сомнения. Подчинилась скорее от неожиданности, чем от страха. — Что ты делаешь? — голос прозвучал не испуганно, а удивлённо, почти раздражённо. Она действительно не понимала, что происходит. Вино, совсем недавно теплое, обволакивающее, исчезло, оставив лишь покалывание в висках и лёгкую сухость в горле. Лукреция перехватила его запястье, пытаясь ослабить хват. Но пальцы Каракаллы только крепче сомкнулись на ткани, удерживая тунику, будто она была уздой. — Не говори, что не хочешь… — прошипел он. — Я знаю. Знаю точно. Он смотрел на нее и в этом взгляде уже не было логики — только желание, ярость и нечто, чему не находилось названия. Император давил корпусом, не давая воздуха, заставляя отступать. Шаг за шагом. Пока спина не упёрлась в резную балку — массивную, поддерживающую балдахин. Древесина хрустнула под натиском, как если бы пыталась возразить — Я сказал ему, что тебе следовало умереть… ты… ты во всём виновата! — Каракалла почти выкрикнул это, с хрипом, словно плевался яростью, разрывая ткань туники, несмотря на то, как упорно она удерживала его руку. Захват был силой отчаяния, неотступный, безумный. — Убивают иначе, насколько мне известно, — отрезала Лукреция резко, губы дрогнули, но голос не дал сбоя. Попыталась оттолкнуть его, сместить, перевернуть — безрезультатно. Он оказался сильнее, чем выглядел. Или просто сейчас хотел слишком многого. — Ты думала, он оставит меня, если ты прошепчешь ему ? — процедил сквозь зубы. Вторая рука врезалась в её лицо, обхватила подбородок, вонзилась пальцами в скулы. Зажал. И толкнул. Голова хлестнула назад и ударилась о стойку балдахина с глухим звуком, как кувшин о камень. Воздух на миг вылетел из груди. Разумеется, Лукреция поняла, в чём была суть. Последствия её слов и поступков настигли — но не в том обличье, какого ожидала. Не через диалог, не через взгляд, не через решение братьев, а через агрессию. Через прикосновение, в котором не было ни грамма контроля. Глупо было надеяться на другое. По-настоящему глупо. Она лишь хотела, чтобы братья, наконец, столкнулись лоб в лоб — чтобы всё скрытое между ними было вырвано наружу. Не ради мести. Ради правды. Но как и всегда, под удар первой попала она. Каракалла смотрел на неё сейчас иначе. Впервые — с такой злостью. Не вспышкой, не капризом. А чем-то, что пульсировало в нём давно и теперь прорвалось. Как лава из треснувшего вулкана. — Успокойся, — голос Лукреции стал ниже, плотнее, она попыталась сохранить твердость. — Успокойся. Я ничего ему не говорила. — Он ударил меня! — сорвалось с Каракаллы. — Меня! — И ты пришёл ударить меня за это?! — выкрикнула она, перехватывая вторую руку, сжимающую её лицо. Пальцы скользнули к ладони, рванули резко, но хват был крепким, как клещи. — Я лишь сказала, чтобы он поговорил с тобой. А не со мной, — бросила, резко, с напряжением в каждом мышечном волокне. Всё тело собралось в ожидании новой вспышки. Внутри поднималась злость — живая, острая, неотступная. Каракалла встряхнул её снова — резко, жестко, врезая спиной в дерево. Всё тело дернулось от удара, Лукреция зашипела, сжав зубы. Боль была острая, но ясная, отрезвляющая. Она сжалась, и, собравшись, оттолкнула его от себя обеими руками. Рывок был сильным — неожиданно сильным. Не просто жест отчаяния, а настоящий удар. Каракалла отшатнулся назад, чуть не потеряв равновесие, ступни скользнули по мозаичному полу. Он выпустил ткань, но было уже поздно: шелк туники хрустнул, ткань пошла по шву. Тонкая материя соскользнула с плеча, повисла на локтевом сгибе. По центру разошёлся ещё один шов, и левая грудь оказалась оголена. Гета влетел в покои Лукреции ровно в этот момент. Дверь распахнулась, и он оказался внутри как раз в ту секунду, когда сцена разворачивалась. Каракалла застыл, будто прерванный на полуслове. Глаза налились влагой, в зрачках дрожало что-то расплывчатое, руки подрагивали тоже. Взгляд метался по комнате — быстрый, рваный, будто он выискивал предмет, которым можно было бы ударить, кинуть, сломать. Лукреция не пошевелилась. Не попыталась скрыться, не прикрыла обнажённую грудь. Только тяжело дышала, грудная клетка резко вздымалась. И смотрела — прямо на вошедшего, не отводя взгляда. — Я говорил тебе — не трогать. — бросил младший, в голосе сталь. Он сделал шаг вперёд, взгляд — прямой, цепкий, будто пытался вбиться в глаза брату. Каракалла молчал. Губы шевелились, но из них вырывались лишь обрывки — не слова, а бессвязные звуки, как у заклинателя, который сам не верит в своё заклинание. Он медленно сдвинулся в сторону, ступая ближе к девушке. Лукреция не двинулась с места. Спина всё так же опиралась о резную балку. Кожа на ключице покрылась мурашками, но ни один мускул не дрогнул. Она смотрела, как будто и не дышала вовсе. — Но я хочу… хочу! — бормотал Каракалла, приближаясь вплотную, почти касаясь грудью. — Смотри на меня! — выкрик вырвался резко, в лицо, как удар. — Остановись, Каракалла, — голос Лукреции прозвучал низко, сдержанно, но твёрдо. — Но ведь ты… скажи ему… Гета подошёл вплотную, протянул руку, сжал плечо брата, намереваясь оттянуть его в сторону. Но тот замер. Как статуя, высеченная в ярости. Не отреагировал. Наоборот — навалился телом ещё сильнее. Обнял. Руки сомкнулись у Лукреции за спиной, пальцы сцепились в замок, словно скоба. Захват был не страстным — жестким. Талия сдавилась так, что невозможно вдохнуть. Лукреция окончательно растерялась. Тело напряглось, но разум отказывался подсказывать, что делать дальше. Всё происходящее стало напоминать абсурд, лишённый логики. Каракалла вжал лицо в изгиб её шеи, как будто пытался раствориться в ней, спрятаться. Гета тянул за плечо, пытался оттащить, но безрезультатно — захват был мёртвым. Со стороны всё выглядело почти нелепо. Почти. Будто у ребёнка вырывали из рук игрушку, слишком желанную. — Если я тебя убью… он перестанет. Перестанет быть таким, — бормотал Каракалла, слова текли рваными кусками, но всё отчётливее. Руки сжались ещё сильнее — так, что Лукреция почувствовала, как что-то внутри неё хрустнуло. Боль прострелила грудную клетку. Рёбра трещали под давлением. Было не вырваться. Захват был безжалостным, как у капкана. Она задыхалась. — Посмотри на меня, — произнёс он снова, уже почти шипя в кожу под ухом и чуть поднял лицо. И Лукреция посмотрела. В упор. Лица были так близко, что дыхание смешивалось. Каракалла невольно коснулся губами её губ — не поцелуй, а просто соприкосновение, как у человека, не знающего, где кончается он сам. Гета обвил руки под мышками, сцепил запястья на груди брата и начал тянуть назад, с усилием, шаг за шагом.В теле всё было туго, как перетянутая струна, плечи подрагивали. — Он не верит… не хочет отдавать… — пролепетал старший, голос дрожал, почти срывался в хныканье. Он упирался, как мог, всем телом, ногами, спиной, не желая отпускать. — Я не вещь, Каракалла, — Лукреция говорила негромко, отрывисто, — меня нельзя забрать. Она подняла руки, почти машинально. Коснулась ладонями его лица. Нежно. Не чтобы удержать, не чтобы ударить. Просто потому, что что-то внутри просило. Может, было ещё время. Хоть капля. Хоть миг. — Хватит, — прорычал Гета, сквозь зубы, через силу, и потянул сильнее. — Зачем ты целовала меня, если не хочешь?.. — неожиданно, почти тихо, спросил старший. Вопрос прорезал пространство, как нож. И в ту же секунду Гета замер. Его захват ослаб — полностью. Он отпустил. — Я… не… — растерянно выдохнула Лукреция, бросив быстрый взгляд через плечо, туда, где стоял младший. Он всё понял. В эту секунду понял абсолютно точно: Каракалла не лгал. Сейчас — нет. Пальцы Геты отпустили окончательно, руки отпрянули. Он отступил. Один шаг. Второй. Выпрямился. Лицо словно камнем залило — углы стали жёстче, взгляд потемнел. В уголках рта появилась ухмылка — резкая, неприятная, будто трещина на статуе. Он окинул взглядом их двоих — с Каракаллой вплотную, с её полуобнажённым телом, с дыханием, ещё не вернувшимся в норму. И задержался на её лице. Испуганном, растерянном. — Так ты разыгрывала всё это с самого начала? Да, Лукреция? — голос стал резким, надломленным. Гета склонил голову, как судья перед вынесением приговора. — Нет… это не так… Позволь мне объяснить, — её голос дрогнул, но попытка к смягчению лишь разожгла огонь. — Слишком много слов, — процедил он. — Чего ты добивалась, играя с цезарем за спиной другого? — Это ложь! — Ложь? — усмехнулся. — Я сгорал от ярости. Ты унизила меня, как плебея, перед братом, словно я простолюдин на форуме! — голос сорвался вверх. — А ты, ты лишь жалкая шлюха, закутавшая себя в тряпьё добродетели. Каракалла не сдвинулся с места. Стоял, будто вкопанный, руки всё ещё сомкнуты на теле молодой вдовы. Плечи вздрагивали, но отпустить он не мог — или не хотел. — Гета, послушай... — Замолчи, — отрезал младший.— Как долго это продолжается? — ладонь распахнулась и указала на них двоих, словно на нечисть в храме. — Всё это? Гнев бурлил в крови, но сердце билось гулко, каждый удар — болью в груди. Гета не знал, как заглушить это чувство. Как вырезать его из себя, не разорвав при этом всё остальное. — Боги… зачем спрашиваешь, если не хочешь слышать ответ? — выдохнула Лукреция, едва ощущая, как кольцо из рук Каракаллы чуть ослабло, но всё ещё держало её крепко. — Шлюха, — прошипел младший. — Гета… — она попыталась вывернуться, дёрнулась, но Каракалла стиснул сильнее. Лицо прижалось к её шее, на губах заиграла кривая ухмылка. — Жалкая, — продолжал он. — Хотела увидеть, как я унижаюсь? Ради тебя? Он почти выплюнул эти слова. В них не было ни боли, ни ярости — только горечь, въевшаяся в саму плоть. — Забирай, Кара, — сказал тише, почти спокойно, но в голосе звенело натянутое железо. — Забирай. Я останусь. Посмотрю. Как и должно было быть с самого начала. Он подошёл к ложу и опустился на край, как на каменный постамент. Спина прямая, взгляд остекленелый. В груди — клокотало, но лицо застыло. “ — Хочу смотреть, — пробормотал старик, устраиваясь в резное кресло напротив, скрипнув деревянными подлокотниками, будто подчеркивая власть над происходящим. Лукреция чувствовала, как кровь медленно отливает от лица. Отступить некуда. Он — её муж. Его воля — закон. Он ждал не сопротивления, а зрелища. У её ног — молодой раб. Совсем юный. Совсем голый. Сгорбился, будто пытаясь спрятаться в собственном теле, и глядел снизу вверх — не с вожделением, а с виноватой покорностью, как животное, которого привели на рынок. В глазах — мольба уйти. На спине — узоры шрамов, как на зашитой коже гладиатора: старые, белесые, и свежие — красноватые, вздувшиеся. Ей было жаль его. Жаль — и себя.” Воспоминание вспыхнуло и тут же растворилось, потерявшись в череде других — не менее горьких. Лукреции подумалось, как же похожи между собой мужчины. Не внешне. В сути. В действиях. В итоге. Ничего нового. Один и тот же исход. Различие — лишь в мотивах, если они вообще были. Она не могла быть уверена. Гета поражал её: так не похож на бывших… и в то же время — до боли узнаваемый. Всё сводилось к одному. Одна форма власти. Один ответ — насилие. В явном или завуалированном виде. Через тело, через давление, через слово. Старик делал это ради собственного вожделения — хотел, чтобы она чувствовала его над собой, как клеймо.Император — скорее из принципа. Чтобы сокрушить. Чтобы вырвать гордость, которую считал личным вызовом. — Как глупо, Гета… — произнесла она, не громко, но отчётливо. В этот момент старший медленно разжал руки и отступил, делая полшага назад. Не ушёл — просто отошёл, чтобы видеть лучше. И, похоже, наслаждался видом. В лице появилась странная, тёплая удовлетворённость, почти мстительная. — Я не давал тебе слова, — проронил он с, намеренным, презрительным спокойствием.Устраивался на ложе демонстративно, как хозяин, решивший, что спектакль можно продолжать. — И впредь не открывай рот без позволения. Лукреция вскинула брови — и рассмеялась. Не истерично. Не дерзко. Просто коротко, с иронией. Откуда-то из самых уставших глубин себя. Больше страха не было. Она пережила двоих. Настоящих чудовищ. Эти двое, пусть и моложе, не казались страшнее. Просто иные маски того же лицедейства. Гета оскалился. Не улыбка — жест. В нём не было веселья, только зубы. Лукреция не стала сопротивляться. Не потому что не могла — не захотела. По двум причинам. Во-первых, он всё равно бы не стал слушать. Не сейчас. И в этой глухоте — её часть вины. Она знала это. Во-вторых… об этом она призналась себе тихо. Настолько тихо, что едва позволила сформулировать мысль даже внутри головы. Она хотела его. Каракаллу. Хотела — с раздражающей, болезненной ясностью. Хотела — и не могла ничего с этим поделать. В этом признании не было поэзии. Только горечь. Всё, что связывало её с младшим, рассыпалось. Как древняя колонна, истончённая временем и дождями. Без звона, без драмы — просто пыль. Гета жаждал видеть страх в её глазах, как подтверждение власти. Но она устала. Бояться. Убеждать. Притворяться. И играть — по чужим правилам. Мысль о бегстве больше не возникала. Даже как возможность. Она не позволила бы себе роскоши убежать. Не теперь. Молодая вдова медленно подцепила край порванной туники и, не отводя взгляда, стянула ткань с плеч, затем с бёдер, оголяя тело полностью. Движение было уверенным, почти жертвенным — как будто приносила себя в дар. Как патрицианка, добровольно идущая в пасть льву. Глаза Каракаллы расширились. Рот приоткрылся, дыхание сбилось. Он замер — на миг, на вдох — будто перед лицом богини. Тёмные волосы рассыпались по плечам Лукреции, тонкая прядь легла на щеку, подчеркивая бледность лица, будто мраморной маски. Улыбка — натянутая, храбрая, чуть дрожащая — появилась на губах, вырвана усилием воли. Кожа покрылась мурашками, дрожь прошла по рукам, по линии бедра, но она не отступила. Взгляд — прямой, в упор, в глаза цвета ледяного неба. — Бери, — прошептала, разведя руки в стороны, словно приглашая к обряду, а не к греху. Он шагнул, не колеблясь. Тело налетело на неё, уронив в постель Мимика Геты изменилась — не резко, но достаточно. Он приподнялся с ложа, словно тело само рванулось вперёд, опередив мысль. Биение сердца отразилось в горле — навязчиво, тяжело, как если бы туда вбивали ритм. Что-то сбилось. Что-то пошло не так. В груди разрасталась тревога — неясная, но всё заполняющая. Она вытесняла ярость, как холод гасит пламя. Он словно пожалел — не только сказанное, но и весь ход событий. Словно только сейчас понял, что перегнул. Что не услышал. Что не дал ей сказать ни слова. И теперь было слишком поздно. Каракалла провёл ладонями по телу, мягко, с нажимом, будто гладил не кожу, а драгоценную ткань. Пальцы не искали дозволенного — двигались как хотели, уверенно, с тягучей жадностью. Ладони скользили по изгибам талии, по животу, и замирали лишь затем, чтобы начать снова — с другой стороны. Губы опустились на рёбра. Прикосновение было медленным, почти ленивым, с влажным теплом и задержкой. Он шёл вверх по телу поцелуями, будто метил каждый участок, оставляя их себе, как трофеи. Лукреция выдохнула, низко, грудью, подалась навстречу. Рука скользнула в рыжие волосы, зарылась в них, крепко, будто хотела впиться ногтями. Сжала, и он зашипел, дернувшись от боли — или от желания. Император навис над ней, опускаясь, прижимаясь всем телом — от плеч до бёдер. Тела сплелись. Он приблизил лицо, замер на полпути, и мягко коснулся кончиком носа её носа — жест почти детский, почти трепетный, совершенно не соответствующий тому, как жадно только что касался её груди. Ткань тоги шершаво скользила по коже, оставляя мелкие царапины, но Лукреция не отстранилась. Напротив — прижалась крепче, сближая тела. Колени сомкнулись по бокам его бёдер, а таз качнулся вперёд, касаясь его возбуждения — ощутимого даже сквозь ткань. Этот контакт был резким, тёплым, настоящим. Он накрыл её губы поцелуем — влажным, глубоким, жадным. Не просто прикосновение, а захват. Язык ворвался внутрь резко, без просьбы. Она ответила сразу, в том же ритме — пальцы впились в его затылок, подтянули ближе, будто хотела вдавить его в себя полностью. Воздух между ними исчез. Осталось только жаркое дыхание, натянутая кожа, и ритм, набирающий темп. Каракалла отпрянул, будто от тела Лукреции исходил огонь. Пальцы судорожно искали складки ткани, рвали, хватались, срывали. Он стремился избавиться от всего лишнего — как от преграды между собой и её кожей. Руки дрожали. Всё внутри него дрожало. Лукреция не отводила взгляда. Ни на миг. Глаза — только на нём. Не поворачивала головы, будто боялась встретится с другими глазами. В ней что-то уже трещало — от жара, от безысходности, от желания. Венок с глухим звоном скатился по мрамору, тога рухнула следом, будто пелена на жертвенный алтарь. Он сорвал тунику одним движением — грубым, яростным. Ткань затрещала в его руках, как тонкое сопротивление. Он остался обнажённым — весь, без остатка. Член был тугим, влажным от собственной смазки — тело выдавало нетерпение быстрее мысли.Он не просто желал — сгорал. Дышал рывками. В его взгляде пульсировало безумие — похоть, смешанная с чем-то темнее. Он колебался — пальцы тянулись вновь к коже, но всё внутри рвалось к слиянию. В этот миг он замер, тяжело дыша, решая: ласкать или взять. Ладони прошлись вдоль её бёдер — медленно, с нажимом, пальцы сжались на коже, оставляя след. Лукреция подалась навстречу, колени разошлись шире. Дыхание Каракаллы дрогнуло. Зрачки расширились. Язык прошёлся по нижней губе, обнажая животное напряжение в каждом движении. Вздох сорвался тяжело, как будто что-то внутри не вмещалось больше в тело. По полу прокатился венок — золотой, тяжёлый, как знак власти, утративший смысл. Он коснулся стопы младшего. Гета не пошевелился. Лишь пальцы сжались в кулак. Костяшки побелели. Ни звука. Что-то поднималось в нём изнутри — вязкое, огненное, не поддающееся определению. Оно обволакивало грудную клетку, проникало под рёбра, сползало ниже, оседая свинцом внизу живота. Каракалла подался вперёд, впечатываясь телом в её изгиб. Кожа касалась кожи, влажная, горячая, будто между ними не было ничего, кроме жара. Он толкнулся — сильнее, чем нужно, почти грубо, но не остановился. Член легко скользнул внутрь — влажно, плотно, с мягким сопротивлением, которое мгновенно растаяло. Он задрожал всем телом, дёрнулся — вдох, выдох, судорожный. Рот приоткрылся, в глазах металось безумие — желание и удовлетворенность, злость и восторг, всё сразу. Лукреция выгнулась, из груди сорвался короткий, дрожащий стон. Но император не дал ей развернуть его — накрыл губы, вцепился поцелуем, почти злобным, как будто хотел запечатать её тишину, впитать её стоны в себя. Он вошёл до конца, медленно, с хриплым вздохом. Первый толчок — осторожный, почти изучающий. Не от нежности — от трясущегося контроля. Каракалла хотел вдавиться глубже, сжать её сильнее, сделать больно от желания — но не мог. Всё тело дрожало, как если бы внутри разлился воск, расплавляя и мышцы, и волю. Он чувствовал, как она охватывает его — полностью, плотно, живая, горячая, мокрая. Она была под ним. Целиком. Без остатка. Наконец-то. Медленных толчков оказалось мучительно мало. Каракалла взвился, как с цепи сорвавшийся зверь, и тело над Лукрецией пошло в ход — резко, неравномерно, со всем накопленным нетерпением. Он двигался так, будто хотел вогнать себя в неё глубже, чем позволено природой, — до самых костей, до самого нутра. Каракалла рычал, прерывисто дышал у шеи, то вжимался бедрами, то едва не вылетал из неё — и снова вбивался, с хлестким звуком. Пальцы сжимали её бёдра, с силой, что грозила оставить синяки. Лукреция откинула голову назад, разметала волосы по подушкам. Ногти впились в его спину, прошлись по лопаткам, оставляя тонкие, горящие царапины. — Можешь сильнее… царапай, — прохрипел он, будто сам просил наказания. Глаза — потемневшие, губы влажные, движения резкие, как удары плети. Лукреция застонала, тонко, и скребнула ногтями по спине вниз — до самой поясницы. В этот миг они снова слились в поцелуе: диким, мокрым, неумолимым. Язык вторгся резко, требовательно, почти унижая. Он хотел всё сразу — её рот, её тело, её суть. Гета дрожал в противоположном конце спальни — не от холода. От ярости, скрученной с возбуждением в один узел. Всё внутри било волнами, от которых дергались пальцы и напрягались челюсти. Ему казалось, что это унижение — для неё. Но оказалось, всё куда подлее: больнее всего было ему. Он не мог оторвать глаз. И теперь понял — что имел в виду Каракалла, когда говорил о взгляде. Это был не просто взгляд. Это была жажда. Это был огонь, который пожирал. Старший смотрел на Лукрецию, как смотрят на жрицу перед жертвоприношением — и трахал её, как будто умрёт в тот же миг, как только насытится. Пульс грохотал в висках, будто барабаны легионов на марше. Шум заполнял всё, но даже он не перекрывал стоны, бившиеся о стены, о колонны, о нутро. Эти звуки пропитывали воздух. Они были липкими, нескромными, невыносимыми. Он не моргал. Не дышал ровно. Грудина ходила вверх-вниз, будто он сам вот-вот вырвется вперёд. Взгляд застыл. А внутри всё било в одно место — вниз, в живот, туда, где гудело от жара. Каракалла перехватил Лукрецию, развернул, подтянул за бёдра и усадил на себя, входя снова — медленно, но до конца, как будто знал, что и сам больше не выдержит. Лёг навзничь, раскинувшись на ложе, грудь вздымалась быстро, кожа блестела от пота, взгляд — тусклый, немигающий, как у человека на грани безумия. Ладони легли ей на бёдра, скользнули вдоль, не сжимая — только чувствуя. Он не управлял. Она двигалась сама — медленно, глубоко. Каждый толчок отзывался в ней дрожью, каждое касание — откликом тела. Лукреция наклонилась вперёд, касаясь его губ, прижимаясь грудью к его груди. Поцелуй был влажный, разогретый, словно жар тела передавался прямо через рот. Она обхватила лицо, пальцы скользнули к вискам, а сама насаживалась резче, словно хотела вдавиться до самого основания. Каракалла задохнулся, глаза расширились, рот шептал что-то в её губы — бессвязно, умоляюще. Она ответила — словом или толчком, и двинулась сильнее, будто ломая их обоих этим движением. И тогда он застонал. Громко, хрипло, почти животно. Никогда прежде этот голос не звучал так — ни в зле, ни в боли, ни в оргазме. Гета никогда в своей жизни не слышал ничего подобного. Каракалла не выдержал — резко подтянулся, почти садясь, не давая телам разомкнуться. Член остался глубоко внутри, и он держал её так, будто от этого зависела его жизнь. Объятия стали яростными, почти жестокими. Пальцы врезались в кожу, оставляя алые следы, царапины, поцелуи боли. Они не сдерживали себя. Лукреция потянула за волосы — сильно, резко, будто требовала покорности. Каракалла вскинул голову, подставляя шею без малейшего сопротивления. Из его горла сорвался хрип — почти стон, почти скулёж, едва сдерживаемый. Она вгрызлась в его кожу — у основания шеи, затем прошлась губами по подбородку, языком, влажно, тянуще, как будто хотела оставить след на всём лице. Император выгнулся, подался тазом вверх, входя в неё ещё глубже, теряя последние остатки самоконтроля. Гета взвился, будто в нём что-то лопнуло.. Внутри всё перевернулось — как будто внутренности сжались в один горячий комок и оттолкнули его вперёд. Он вскочил резко, беззвучно, как в бою, когда уже нет выбора между гневом и похотью. Победило то, что жгло глубже — гнев. Глухой, накипающий, давящий изнутри до рёбер. Шаги — быстрые, тяжёлые, решительные. Он подлетел к постели, и, не раздумывая ни секунды, вцепился в волосы Лукреции. Ладонь запуталась в прядях, сжалась, и дернула. Резко. Без жалости. Её тело соскользнуло с брата — внезапно, как вырванный глоток воздуха. Всё было мокрым, скользким, горячим, как будто выдрал часть их общего дыхания. Он не смотрел ей в лицо. Только на то, как она отделяется от Каракаллы. Как будто вырывает из него то, что не принадлежит никому. Каракалла нахмурился, пальцы рефлекторно сжались на запястье младшего — раздражённый, разгорячённый, оттого, что его вырвали из процесса. Но когда встретился глазами с братом, губы расползлись в полуухмылке.Не скрывая разомкнутого рта, влажных губ, лихорадочного блеска в зрачках. Он весь был на пределе, как раскалённый металл после удара. Лукреция отлетела на пустую сторону ложа, ткань под ней была мокрая и липла к коже, как испорченная вуаль. Она застыла, напряжённая, сбитая с внутреннего ритма, глядя на Гету с тревогой, в которой звучало нечто большее, чем страх. Хотелось попросить прощения, хотя и не за что — всё случившееся было спровоцировано им, его словами, его выбором. Гета стоял, будто врос в пол. Карие глаза смотрели не на тело — сквозь него. Что-то в этом взгляде было хрупким, сломанным, будто один вдох отделял его от срыва. В нём горело то, что даже назвать было трудно: боль, ярость, стыд, и что-то четвёртое — не поддающееся словам. Лукреция медленно приподнялась, обняв себя за плечи, не чтобы прикрыться — а чтобы не рассыпаться. Она ничего не сказала. Только держала его взгляд — тяжёлый, прожигающий, будто тянущий за собой в неведомую глубину. — Давай, Гета... — старший прошептал с игривой хищностью, как будто тени по кровати были продолжением его желания. — Она такая красивая... Я тебя понимаю... Иди сюда... — его голос дрожал, срывался на полубред. — Или не мешай... — Это нужно прекратить, — неожиданно сказала Лукреция, поджав ноги, словно только теперь осознала, где она, кто рядом и что между ними происходит. Осознание ударило по ней, как пощёчина: горячо, резко, без предупреждения. — Я... — Гета запнулся. Внутри всё перекосилось. Каракалла ухватил его за запястье крепче, рывком потянул — и младший рухнул на край ложа, коленями впиваясь в ткань. Лицо оказалось прямо у её ног, сведённых в глухую защиту. Он медленно положил ладонь на одно колено — прохладную, колеблющуюся, как пламя на ветру. Внутри Геты клокотало. Не похоть — безумие. Ревность. Ощущение потери власти. Он хотел её. Только себе. Всегда себе. А теперь — всё выходило из-под контроля. Член болезненно упирался в ткань туники, но он не обращал внимания. Мир сузился до её запаха, до её кожи, до её близости. — Я не давал разрешения говорить, — прошипел, больше себе, чем ей. — Не надо... — почти прошептала Лукреция, странно нервно, будто её трясло от самой мысли о том, что может быть дальше. Но он уже протиснулся между её бёдер, распахивая их, не грубо — настойчиво, всем корпусом. Уперся руками в постель по обе стороны от тела. Она напряглась, замерла, но не отстранилась. Гета подался ближе, будто сам себе не верил. Пальцы коснулись её губ — осторожно, как будто проверял. Лукреция не отпрянула. Она смотрела на него, замершая, и в этом молчании было больше ответа, чем в словах. Он приблизился, на этот раз по-настоящему, и губы коснулись её губ. Осторожно, разово, почти пробно. Потом снова — чуть увереннее, дольше. Как если бы с каждым касанием он отпускал из себя злость. Затем щекой скользнул по её лицу, задел скулу, носом прошёлся вдоль уха. Губы лишь задели кожу. — Прости… — едва слышно. — Лукреция. Она повернула к нему лицо. И в следующую секунду их губы сомкнулись — крепко, полноценно. Не пробуя, а беря. Срывая с себя остатки вины. Это был первый поцелуй, в котором они оба уже ничего не играли. Позади шелестнула ткань. Каракалла, с искажённой улыбкой, подполз ближе, медленно, как хищник. Его ладонь легла ниже — к изгибу живота Лукреции, почти к лону, тёплая, пальцы двигались лениво, будто нарочно напоминая: он — здесь, между ними, и никуда не делся.