-29- О тех, кто не простил, о телах, что столкнулись, и о том, что уже случилось

"Fronti nulla fides."

"Лицу доверять нельзя." — Плавт

Место, где они собрались, не имело имени — оно не терпело громких слов.Брошенный атрий, некогда часть жилого крыла, теперь служил укрытием от чужих ушей. Стены, затянутые плотной тканью, хранили стойкий дух прогорклого масла, сырости и давних заговоров. Полутёмные углы исчезали, словно отрёкшиеся от света мысли. Пламя свечей — текучее и тёплое — метало по стенам ломаные, искривлённые тени, будто само сторонилось слов, произнесённых в этой комнате. Четверо мужчин. Трое — в тоге, одна белее другой. Четвёртый — в чём-то между старым плащом и военной туникой, с загрубевшими руками и лицом, на котором время оставило чёткие линии не столько возраста, сколько злобы. Гай Лутаций Варрон. Он молчал. Долго. Остальные говорили — вполголоса, поочерёдно, оставляя друг другу пространство, как в игре с ножом: вежливость была до предела выверенной, но лезвие всё равно ходило по кругу. Сенаторы казались уверенными — но ни один из них не осмеливался прямо взглянуть Варрону в глаза. — Мы подберём людей. Те, кто сражался в Паннонии, кто потерял статус после чисток. Их много, — говорил один из них. — Переодеть — несложно. Копии когорн у нас. Знамёна — тоже. Сделаем всё, будто это была инициатива с гарнизона. — Караван уже в пути, — добавил другой. — Линия маршрута не изменилась. Сарматы поставляют зерно, оружие. Всего будет два десятка воинов на охране. Они не ожидают удара. Варрон по-прежнему молчал. Только пальцы — короткие, узловатые — двигались на поверхности кубка, сжимая бронзу так, будто в ней пульсировало не вино, а горло предателя. Его безмолвие не было пустым — в нём чувствовалось уже принятое решение. Тишина говорила громче слов. Гракх чуть подался вперёд. Голос едва заметно дрогнул — он знал, как разговаривать с военным. — Ты получишь золото. Достаточно. Но и имя… твоего сына… будет очищено в анналах. Это обещание. Мы уже подготовили текст — префект был оболган, не услышан. Его не должны были казнить. Мы внесём это. Официально. Наконец, Варрон поднял взгляд. Глаза его были цвета застывшей крови — не от природы, а от того, что в них давно ничего живого не оставалось. Он говорил негромко. Сухо. — Я не ради золота здесь. — Пауза. — Ни ради строк на бумаге. Он поставил кубок на край стола. Резко. Так, что вино хлынуло через край, тёмной каплей на камень. — Они убили моего сына, — продолжил он. — Сломали челюсть, чтобы не говорил. Показали толпе. А внука… придавили в переулке, как крысу. Без приговора. Мужчина выдохнул, как будто не воздух, а что-то вязкое вышло из груди. — Я сделаю это. Только потому, что хочу, чтобы в том дворце снова застонали стены от крови. Как тогда, при Коммоде. Чтобы они жрали своё мясо — и не понимали, с чего всё началось. В зале воцарилась тишина. Не от страха — от ясного осознания: с этой минуты он не союзник. Он — оружие. Меткое, уже отпущенное из руки. — Значит, всё решено, — проговорил один из собравшихся, не встречаясь взглядом. — Караван выйдет через месяц, с первыми лучами. У тебя будут люди, одежда, нужные знаки. Остальное — твоё дело. — Выполню, — отозвался Варрон. Его голос прозвучал жёстко, как щелчок металла по камню. — Они даже не поймут, кто послал смерть. Пауза затянулась. Где-то снаружи скрипнуло дерево — словно кто-то резко повернулся во сне, потревоженный чем-то незримым. Юлий Сципион откинулся в кресле, протянул руку к плывущему огарку, будто проверяя, не сгорело ли всё дотла. Потом, не поднимая взгляда, почти шепотом произнёс: — Ещё один удар — и их триумф обернётся позором. Тишина была вязкой, как воск, будто впиталась в подвешенные ткани и затекла в трещины стен. Огонь колебался в чашах, дрожал — предвещая бурю.

***

Слова словно прорвали воздух между ними. Пространство сгустилось, стало вязким, труднопроходимым, как плотный туман. Лукреция застыла, на один-единственный миг, а затем сделала шаг вниз, подчиняясь не разуму, а телу — тому зову, что зарождался глубже воли. Перед ней Гета казался непривычно уязвимым, почти чужим себе. Никакой императорской стати — только тонкая шея, взъерошенные рыжие волосы без венка, и взгляд, затуманенный тревогой. Его губы дрогнули, выталкивая последние слова стиха, и замерли в полураскрытом молчании, будто не знал, нужно ли говорить ещё что-то. Лицо императора не двигалось, только мышцы на скулах предательски дёрнулись. Ему хотелось сбежать, спрыгнуть со ступеней, вырваться из гнетущей, обнажающей тишины. Внутри всё клокотало, как вода в медном котле. Когда Лукреция тронулась с места, сокращая оставшееся между ними расстояние, он выдохнул, громко, прерывисто, как человек, удерживавший дыхание слишком долго. Камень под босыми ступнями обжигал холодом. Мрамор, напитанный ночной влагой, словно шептал в ответ коже, впитывая её тепло. Внутри всё полыхало, пульс бился слишком громко. Лукреция едва сдерживала дрожь — от нарастающих ощущений, от испуга, от странного, ликующего восторга, который принесло его появление. Руки тянулись вперёд прежде, чем разум осознал. Хотелось коснуться — ощутить под ладонями теплую кожу. От того, как он стоял, чуть сгорбившись, как расширились веки, как взгляд метался, останавливаясь на каждом её движении, сердце стучало с удвоенной силой. Между ними оставалась одна ступень. Последняя грань, на которой задерживалось дыхание. Вместо того чтобы переступить, Лукреция протянула руку, коснулась растрёпанных прядей, провела по виску, слегка задела край уха. Он не двинулся, только прикрыл глаза, как будто на миг ослеп от прикосновения. — Гета… — позвала мягко. Имя сорвалось с её губ и прозвучало хрипло, как будто застревало в горле, прежде чем вырваться наружу. Карие глаза раскрылись мгновенно. Взгляд вспыхнул, словно звук её голоса прорвал что-то внутри, вытащив его из глубины, где он застывал в нерешительности. Император шагнул вперёд внезапно, так стремительно, что расстояние между ними исчезло. Лукреция едва слышно охнула, ощутив, как к ней приблизилось тепло человеческого тела, тяжёлое, живое, неумолимо близкое. Гета чуть склонился, мазнул носом по щеке девушки, будто проверяя, насколько гладкая. Хмыкнул — коротко, вполголоса, отвечая на какой-то немой вопрос в собственной голове. Медлить больше не мог. Он чувствовал себя обнажённым, слишком открытым, словно лишённым оболочки. И потому — поцеловал. Губы накрыли губы. Лукреция раскрыла рот сразу, без малейшего сопротивления, впуская горячий, с привкусом вина, язык. Из обоих вырвались звуки — что-то между вздохом и стоном, смущённо-глухие, как у подростков, не знающих, что делают, но не в силах остановиться. Пальцы впились в влажную ткань туники на талии, сжались, потянули, обвили, и в следующую секунду всё её тело оказалось прижатым к нему. Сквозь ткань ощущалась каждая линия. Твёрдая золотая отделка тоги царапала кожу в тех местах, где ткань не закрывала плоть — над ключицами, вдоль бедра, у локтя. Движения стали сбивчивыми. Ладони встретились, пальцы сцепились на миг, потом разошлись, заскользили по коже, по ткани, по телу. Они тянули друг друга ближе, как будто плотнее уже некуда, как будто хотелось не соединиться — а срастись. Гета сделал полушаг, и Лукреция, поддавшись порыву, отступила. Икра задела край нижней ступени, и она чуть не потеряла равновесие, опасно качнувшись назад. Но он подхватил её, крепко обвив руками, не давая упасть. Их губы снова встретились, руки не могли остановиться — скользили, сжимали, хватали. Оба не могли оторваться и не могли двигаться дальше. Император потянул тонкую ткань туники вверх, торопливо и резко. Материя поднялась, оголив бедра, оставляя на коже прохладный след. Пальцы уже почти добрались до лобка, когда женская рука легла сверху, мягко, но уверенно, прижимая его ладонь, не отталкивая, а замедляя. — Пошли, — прошептала Лукреция. — Пошли... — ещё тише, почти беззвучно. Он хотел что-то сказать, но не успел. Она резко потянула за руку, вырвала из неловкой позиции, заставила следовать за собой — наверх, туда, где ступени заканчивались, и мрамор переходил в ровный пол. Как только оказались на площадке, Гета тут же вернул её к себе как будто не мог больше терпеть даже нескольких шагов расстояния.Подхватил грубо, плотно, не давая выскользнуть. Ладони скользнули по спине, опускаясь вниз, впились в округлые ягодицы, смяв кожу, как тесто. Он тянул ближе, к себе, не давая ей пространства, целуя настойчиво, тяжело, будто хотел забрать язык, силу, голос. Девушка всхлипнула от резкости, но тут же засмеялась — в поцелуй, против воли, сдавленно и нагло. В глазах горел огонь. Но она не остановилась, тянула за собой к комнатам. Они добрались до нужной двери, не отрываясь друг от друга. Гета толкнул створку плечом, впуская девушку внутрь, одновременно захватывая за талию, направляя спиной вперёд. Лукреция пошла назад, поддаваясь, ступни скользнули по свежему ковру, только что выстеленному рабами. Император шагнул за ней, и хруст плотной подошвы сандалий глухо отозвался по ворсу. Но не дошли до постели. Колени подкосились почти одновременно, они осели прямо на мягкий настил, как будто тела сами решали, где им упасть. Поцелуй вспыхнул с новой силой — мокрый, слипающийся, со стуканьем зубов и языком, проникающим жадно, будто хотел добраться до самого нутра.Лукреция вскрикнула, когда рука резко вжалась между бёдрами, надавила — не спрашивая. Другая скользнула под тунику, задрала ткань резко, почти до груди, словно мешающую вещь. Пальцы без промедления вошли внутрь, скользнули в плоть, уже влажную, тёплую, голодную. Гета оторвался от губ с хрипом, не в силах выдохнуть, прижался ртом к шее, прикусил мягко, с наслаждением, оставляя красноватый след. Навис над ней, как зверь, глухо выдыхая сквозь зубы. Его одежда мешала — слишком много, слишком долго. Тога, туника, ремни, ткани, всё давило, злило, душило. Он рвался из неё, торопливо, грубо. Лукреция помогала, стягивая с него тунику, как будто сама сгорала изнутри. В ответ он стянул с неё тунику одним жестким движением, будто срывал покров с запретного, и ткань сползла, обнажая грудь, живот, гладкую влажную кожу, созданную, чтобы к ней прижиматься. Обнажённые тела столкнулись. Кожа обжигала, скользила, липла от пота и желания. Он тёрся о неё твёрдым членом, проводя по влажной промежности, не входя, лишь раз за разом скользя вдоль, надавливая, дразня, будто намеренно не давал того, чего оба хотели. Лукреция выгибалась, прижимаясь сама, хватала его за спину, впиваясь ногтями, будто могла втянуть его в себя силой. Когда Лукреция подалась вперёд, тазом, с нетерпением, он скользнул внутрь сразу, без промедления. Теснота, тепло, как будто его плоть проглотили — настолько мягко, мокро, что оба замерли. Слишком хорошо, чтобы сразу двигаться. Слишком сильно, чтобы не застонать. Девушка развела ноги шире, коленями вперёд, потянула его за бёдра, утопив в себе до конца. Гета вошёл глубже, до упора, чувствуя, как её тело пульсирует под ним. Ни слов, ни звуков — только хриплый всхлип, только лица, сведённые судорогой наслаждения. Он замер над ней, в ней, стиснув зубы, нахмурившись, будто от боли. Она выгнулась, глаза полузакрыты, рот приоткрыт, грудь подрагивала от сдерживаемого движения. Лукреция потянулась к его лицу, но прикоснуться не успела. Гета перехватил обе руки, прижал их к полу над головой — резко, с такой силой, что суставы хрустнули. Качнулся тазом вперёд — медленно, проверяя. В ответ услышал сдавленный всхлип, почти хнык, и беспокойное движение бёдер. Она извивалась под ним, требовала темпа, резкости, глубины. Он понял. Толкнулся снова — глубже, потом ещё. Каждый раз — с тяжёлым шлёпком, со звуком, от которого у неё сжималось внутри. Из горла вырывались стоны, беспорядочные, с хрипами, будто не хватало воздуха. Девушка дёргалась, пытаясь освободить руки, но император держал крепко, не давая даже шевельнуться. Внутри было уже настолько мокро, что жидкость стекала по его члену, капала на ковёр, тянулась между их телами, оставляя липкий след. Гета наклонился к груди, втянул сосок в рот, вжался животом в её лобок, двигаясь всё быстрее. Шея блестела от пота, волосы прилипали к вискам. Лукреция запрокинула голову, прикусив губу, выгибаясь к нему, встречая каждый толчок. Звуки в комнате стали невыносимыми — хлюпанье, влажные удары тела о тело, глухие толчки по ковру, стоны, вырывающиеся из глотки, будто срывали кожу изнутри. Всё происходящее звучало грязно, бесстыдно, как будто они не могли насытиться друг другом. За дверью слуги стояли неподвижно. Кто-то затаил дыхание, кто-то отвернулся, но звук всё равно проникал в уши. Дом гудел, будто весь проснулся от похоти, пронзённый её криками.

***

Тишина не пришла сразу. Ещё несколько мгновений они шумно ловили воздух, дышали часто, не в такт, как после долгого бега. Лукреция лежала на спине; грудь поднималась неровно. Руки были раскинуты по ковру, волосы спутались и прилипли к вискам и шее. Под голову была подложена подушка, поспешно стянутая с постели. Они так и остались на вышитом ковре, среди разбросанной одежды. Гета лежал затылком устроившись на её животе, утопая в мягкости кожи чуть выше лобка. Влажные волосы сбились в пряди, кончики прилипали к телу девушки. Его ладонь лениво сжалась на её бедре, почти без усилия. Император смотрел вверх, не фокусируясь. По потолку шли простые узоры — без золота, без пышности, всё казалось ненастоящим, кроме тела под ним. Кожа касалась кожи. Не желание — отголоски. Последнее тепло, которое оставалось между ними, как след на сосуде после вылитого вина. Тихое и живое. Нога Лукреции согнулась в колене, и Гета провёл рукой по голени, мягко, без нажима. Медленно повернул голову, коснулся губами кожи — просто скользнул по ней пересохшими, чуть приоткрытыми. По линии берцовой кости, чуть ниже, потом снова вверх, к колену. Пальцы сместились на внутреннюю сторону бедра, прошлись по коже в неторопливом, обволакивающем движении. Касание без цели. Император дышал глубоко, лицо было умиротворённым, словно в нём что-то, наконец, утихло. Лукреция не двигалась. Смотрела вниз, подбородок чуть опущен, взгляд сосредоточен. Наблюдала за каждым движением — как морщится переносица, когда он погружается в себя, как язык на миг касается губ, прежде чем он облизнёт их, задумчиво. Щёки Геты слегка порозовели от духоты в комнате. Наконец собравшись с мыслями, он отнял ладонь от её бедра и положил себе на грудь, будто хотел прикрыть ею сердце. Затем медленно повернул голову, словно ощутил взгляд— как Лукреция изучает его лицо. — Завтра... — произнёс почти шёпотом, неуверенно, будто это слово не вязалось с тем, что между ними только что было. — Хочу пообедать с тобой. Ответа не последовало. Она просто протянула руку, коснулась туда, куда дотянулась — шея, линия под ухом. Пальцы прошлись чуть ниже мочки, по чувствительной коже. Гета вздрогнул, рефлекторно отстранился, уголок рта дёрнулся. Улыбка вырвалась неожиданно, живая, резкая, будто он сам себя этим жестом застал врасплох. — Щекотно, — тут же пояснил Гета, уголки губ ещё хранили след улыбки, но взгляд стал тише. Вокруг глаз собрались мелкие морщинки, и в них всё ещё оставалось что-то по-детски светлое, как от внезапной, неловкой радости. — Я бы предложила тебе остаться, — произнесла Лукреция спустя несколько секунд. Голос прозвучал ровно, но с лёгкой натяжкой, в которой слышалось смущение. Она не смотрела прямо, взгляд скользнул мимо, по линии плеча. Ненадолго повисла тишина. — Но не стоит. — Сказано было мягко, почти ласково. Глаза вновь встретились, и в них не было ни игры, ни защиты — только ясность. Слишком чистая, чтобы её можно было не заметить. — Это и так уже… слишком очевидно. Гета подтянулся ближе, почти вплотную к её лицу, перевернулся на живот, опираясь на согнутые локти. Тело двигалось лениво, как у уставшего зверя. Он тяжело выдохнул — не от напряжения, а от сонной расслабленности, которая обрушилась на мышцы сразу после всплеска. Просто смотрел на неё. Свет от бронзовых светильников мягко играл в зрачках, отбрасывал тёплые блики в глубину тёмных глаз молодого правителя. А в её глазах пламя отразилось иначе — зелень радужки вспыхнула глубже, чем он помнил: с янтарными прожилками, почти медными у края, как будто в ней отражался не только свет, но и что-то от него самого. — Ты ведь не можешь удержаться, чтобы не вставить что-то… такое, что испортит момент? — сказал он негромко, с усмешкой. Лукреция хохотнула — звонко, чуть запрокинув голову. — Прекрасно знаешь, о чём я. Твоё появление в моём доме в такой час... будет слишком заметно. Для тех, кто снаружи. — Зато весь дом уже заметил моё присутствие внутри тебя. А ты всё ещё боишься чужого взгляда? Смех вырвался снова — громче, с хрипотцой. Они продолжали смотреть друг на друга, не отводя взгляда. В её глазах блестело смущение, в его — довольство и капля наглости. Гета протянул руку, коснулся живота. Пальцы задвигались легко, по коже — как будто кто-то шёл по дороге: шаг за шагом, вверх, к груди, потом к ключице. Касание было игривым и не имело подтекста. Лукреция откинулась затылком на подушку, но взгляд не отвела. В уголках губ застывшая улыбка дрогнула, то ли от воспоминания, то ли от ожидания следующего прикосновения. — Ты прав, — произнесла она, отгоняя остатки веселости. Император хмыкнул, но движения на её теле не прекратил. На вид — лёгкое баловство, но в нём было больше: желание удерживать контакт, как способ не отпускать. — Тебе стоит вернуться во дворец, — сказал Гета, и пальцы замедлились. — Ты уверен? — спросила Лукреция, нахмурившись.Озвучила не сомнение, а осторожность — девушка будто искала, как именно сказать то, что может все испортить вновь. — Из-за Каракаллы? — он сразу уловил суть, и в лице всё изменилось. Взгляд потемнел, движения прекратились. Но отстраняться не стал — остался близко, почти упрямо. — Он хочет, чтобы ты была во дворце. Тоже, — интонация вышла сухой, отрешённой. Как будто говорить, вовсе не хотел. — Я не могу ему запретить. — Не можешь, — подтвердила Лукреция, приподнимаясь на локтях. Теперь она смотрела ему в лицо наравне, и выражение её стало таким же серьёзным, как у него. Было странно — и в какой-то степени горько — наконец услышать правду: император не властен над братом. Даже если этого хочет. Даже если это его разрушает. — Я не хочу, чтобы моё присутствие становилось причиной ваших ссор. Ни открытых, ни скрытых. Он молчал, взгляд опустился чуть в сторону. Пальцы коснулись ковра, прошлись по узору, словно ища в нём равновесие. — Мне стоило сказать тебе яснее с самого начала, — произнесла она мягче. — Потому что со стороны всё выглядело так, будто я намеренно... — Достаточно, — перебил Гета. Его голос прозвучал резко, с привычным раздражением. Он поднялся, не глядя на неё, движение было сдержанным, но нарастающее недовольство стремилось наружу. Лукреция поднялась следом. Накинула на плечи ночную накидку, тонкую, с мягкой вышивкой по краю, и вернулась к кровати. Присела, не мешая — лишь наблюдала, как он собирается. Когда император потянулся к тоге и поясу, девушка совершила движение, будто хотела помочь — закрепить пряжку, поправить складку. Но Гета бросил на неё взгляд — не резкий, но такой, в котором ясно читалось: не стоит. Её губы дрогнули, она прикусила язык, промолчала. Было просто неловко. Оттого и хотелось что-то сделать руками. Глаза, молодой госпожи, зацепились за резную шкатулку на столике у стены — и Лукреция слегка покачала головой, будто отгоняя неуместную мысль. Гета оделся быстро. Но вот слов у него, больше не находилось. Правитель на секунду задержался — и всё же отвернулся, не сказав ни единого прощания, только шагнул к выходу, собираясь покинуть спальню. — Подожди, — сказала Лукреция. Прозвучало чуть громче, чем хотелось бы. Она уже шагала к столику, опустившись рядом со шкатулкой и начала рыться в ней с заметной сосредоточенностью. Гета застыл у порога, наблюдая за её суетой, нахмурившись. Не сердито — скорее с недоумением. Он не понимал, чего она ищет, но чувствовал, что это что-то важное. Её пальцы, тонкие, быстрые, выудили из шкатулки небольшой предмет. Это был орёл — с раскинутыми крыльями, клюв чуть приоткрыт, словно в крике. Фигура вырезана грубо, но с ясной силой. У сарматов такой оберег носили как символ небесной власти и покровительства воинских духов. Он защищал в пути, в битве, и в час, когда тело было беззащитно, а душа открыта. Девушка повертела амулет в руках, поднесла ближе к свету, и потом решительно обернулась. Шла к нему, не прячась, но в мимике появилось что-то неожиданное — уязвимость, почти девичье смущение. Нечто, чего Гета прежде не видел на её лице. — Что это? — спросил он первым, взгляд скользнул к её руке, ведомый настоящим интересом. — Возьми, — протянула Лукреция, не поднимая глаз. — Это… оберег. — От злых снов? — усмехнулся Гета, не скрывая язвительности. Взгляд был цепким, с прищуром. Слова прозвучали как издевка, и она сразу поняла, на кого был намёк. Лукреция поджала губы, ответ не последовал сразу. Потом спокойно: — Нет. Защита от дурных намерений. — Оставишь себя без него, выходит? — Он сдвинул брови, но в голосе не было упрёка, скорее — попытка понять. Девушка посмотрела на него, чуть склонив голову, и ответила почти шёпотом: — Но я ведь под твоей защитой. Верно? Слова прозвучали неожиданно просто. Почти по-детски. И именно в этом — в неуверенности, в доверии без просьбы — было что-то, что заставило его опустить глаза. Император не отреагировал сразу, но руку протянул. Подарок принял. Осторожно, будто он весил больше, чем был на самом деле. Покидая дом молодой госпожи, август задержался у выхода. У самого порога остановился, словно что-то забыл. Преторианцы, выстроенные вдоль прохода, вытянулись в напряжённой тишине. Слуги Лукреции, стоявшие позади, склоняли головы, не смея дышать громко. Гета опустил взгляд на ладонь. В другой руке он всё ещё сжимал оберег — слишком крепко. Металлические края птицы впивались в кожу, оставляя бледные углубления, словно это был не дар, а клеймо. — Передадите своей госпоже, — произнёс наконец, не поднимая голоса. Звук разрезал тишину. Он стянул кольцо с пальца — то самое, что вертел на столе не так давно, с зелёным камнем в гладком ободе простого золота. Медленно, без пафоса. Лёгкое движение, будто ничего не значащее. Ниса выступила вперёд осторожно, не поднимая взгляда. Когда он раскрыл пальцы, кольцо упало на её ладонь, отозвалось глухим щелчком по коже. Она сразу прижала его к груди, не спрашивая ничего. Император не обернулся.

***

Цезеллия спала, шумно сопя. Лежала на супруге — щекой к его груди, одна рука поджата под себя, вторая соскользнула и цеплялась пальцами за складку покрывала. Волосы, тяжёлые, пахнущие маслом и кожей, рассыпались по обоим телам. Её вес, расслабленный и живой, будто прикрывал его от собственных мыслей. Но не до конца. Флавий смотрел в потолок и возвращался мыслями к тому, что жена не сказала. Они так и не поговорили. Несколько раз он задавал прямые вопросы — не давил, не торопил, просто спрашивал. И каждый раз Цезеллия отвечала коротко: « — Это ничего. Не стоит твоего внимания.» Слишком легко. Слишком чуждо для неё. Обычно женщина была прямой, не терпела недомолвок. Но в этот раз — закрылась. Оборвала разговор, ещё не начав его. Он знал это связано с молодой вдовой. То, как они обменялись взглядом при расставании, слишком красноречиво. Не в деталях, а в самой тяжести молчания. Пальцы скользили по спине супруги, медленно. Костяшки легко стучали по позвонкам, привычно. Но не для успокоения — скорее, чтобы не думать громче. Мужчина глубже уходил в размышления. “ Отчёты были доставлены незамедлительно. Сеть — жила, как артерия, качающая жизнь Рима — пульсировала, приносила имена, фразы, детали. Писцы, торговцы, вольноотпущенники, служанки, сменившие дома. Один жрец из храма Дианы помнил, как Лукреция стояла у статуи, не двигаясь полчаса. Одна вдова из круга матрон рассказывала, что Лукреция «была молчалива большую часть времени. Мы думали, что плохо знает язык. Но, видимо, просто не стремилась к компании». Другая, напротив, описывала её как слегка резкую в высказываниях, но доброжелательную девушку. Муж — первый. Офицер. Заколот на рынке, среди бела дня. Кто-то шептал: слишком часто поднимал на неё руку. Жестоко. Но ни один слух не достиг Сената — он был уважаем, имел друзей в преторе. Пусть и немного не в себе после травмы, но Рим встретил ветерана с распростёртыми объятиями. Прожили вместе более шести лет. Муж — второй. Патриций. Богат, влиятелен, старше её на тридцать с лишним лет. Извращён — не жесток, но склонности были… такими, о которых матроны говорили вполголоса, опуская глаза. Их брак стал неожиданностью. У Лукреции были и другие кандидаты — моложе, ближе по положению, но она приняла именно его ухаживания. Говорили: разумно. Говорили: расчетливо. Она молчала. Прожили всего год. Через пять месяцев после свадьбы он слёг. Болезнь — медленная, расплывчатая, как пятно. Лекарей звали, приносили настои, жгли благовония, меняли постели. Слуги шептали, что она не отходила от ложа. Что держала его за руку, когда он бредил. Когда умер — всё осталось ей. Дом, деньги, лавки, виллы в Кампании. Его взрослый сын погиб ещё до того. Случайно. Простое отравление — печальный, но, увы, не редкий исход. Всё было оформлено. Всё — по закону. Даже слишком. Марк Туллий. Друг покойного. Обещал быть опекуном — и стал. Соблюдал обеты, следил за формальностями, советовал в правильных выражениях. Вот только взгляды с Лукрецией не совпали — особенно в вопросе следующего брака. Он был за осторожность, за расчёт, за союз. Она — нет. Молодая госпожа воспротивилась. Уверенно, бесстрашно. И — добилась своего. И — брат. Сарматский вождь. По крови — близкий. Кровь общая, но не путь. Отношения не поддерживают. Почему? Причина не названа. ” Флавий провёл рукой по спине Цезеллии — на этот раз осознанно. Её кожа была тёплой, чуть влажной от сна. Женщина вздохнула неглубоко, сжалась под ладонью, но не проснулась. Всё в ней казалось домашним, тёплым, понятным — и, в то же время, неуместно простым на фоне того, что продолжало клубиться у него в голове. Советник прикрыл глаза. Не от усталости, нет — от внутреннего напряжения, скапливавшегося где-то под рёбрами. Прислушался к себе. Лукреция... Она ему нравилась. Прямо, телесно, умом — и он не стал бы отрицать этого даже перед собой. Но с ней всегда было ощущение зыбкости. Словно каждый её взгляд — шаг по краю. Словно она всегда что-то недоговаривает. Может, и правда ничего не смыслит в политике — но лица меняет ловко. Почти незаметно. Одно — для беседы, другое — для императоров, третье — когда остаётся одна. Он не мог точно определить, что именно тревожило. Интуиция, настойчиво, скреблась в сознании. Флавий не чувствовал от Лукреции враждебности, но ясно понимал: перед ним не просто вдова. Он хотел знать, с кем имеет дело. Мужчина чуть сильнее прижал к себе жену.

***

Рим. Последние годы правления Септимия Севера.

Комната оставалась в полутьме. Свет исходил лишь от одной масляной лампы, стоявшей в нише — ровно настолько, чтобы очертания тела не исчезали, но и не обнажались слишком резко. Каменные плиты под ногами хранили вечернюю прохладу, в воздухе тянуло маслом и влажной тканью — следом ритуала, тела или бани. Девушка сидела на постели, опершись назад на вытянутые руки. Туника сбилась, смялась у груди и на бёдрах, не скрывая отпечатков. Кожа казалась почти светящейся на фоне затухающего света — тонкая, бледная, местами синеющая. На скуле — тень удара. Под ключицей — расплывчатый след, похожий на отпечаток руки. Губы чуть припухли, в уголке рта засохшая капля крови стягивала кожу, болезненно трескавшуюся при движении. Но взгляд... был ясным. Пронзающим. Не сломленным. В переносной ванне, обложенной бронзой, сидел молодой мужчина. Вода поднималась почти до краёв, скользила по коже, едва колышась. Он был спокоен, на первый взгляд — высокий, с резкими чертами, неправильно благородными, как будто красота пошла в нём не от рода, а от тела. На скуле — шрам. Глубокий. Заметный. И в этом был странный акцент — будто не портил, а подчёркивал. Тело под водой угадывалось по бликам: загорелая грудь с чётко обозначенными ключицами, живот — с рельефной, но не нарочитой мускулатурой. Руки — длинные, жилистые, с тонкими, сильными пальцами. Казалось, этими пальцами он мог бы с той же лёгкостью ласкать, резать, сжимать щит — или чужое запястье. — Всё имеет грань, — произнёс мужчина, скользнув взглядом по тёмноволосой фигуре напротив. Она чуть отклонилась назад, будто играючи проверяя устойчивость — или расстояние между ними. Взгляд оставался спокойным, голос — тоже: — Я справляюсь. Ты не можешь помочь. И не должен. Губы его дрогнули в ухмылке — хищной, ленивой, без угрозы. — Возможно, — отозвался он после короткой паузы. — Но хотел бы. Темноволосый мужчина поднялся в одно, бесшумное движение. Вода стекала с тела — по плечам, по животу, вдоль внутренней стороны бёдер. Он не прикрывался. И не смущался. Девушка не отвела взгляда. Осталась, как была, с прямой спиной, будто выточенной. Следы боли на её теле выглядели не как раны — как узор, как синюшный орнамент. Он приблизился. Медленно. Каждая капля, падая на камень, отсчитывала расстояние между ними. Подошёл вплотную. Склонился. Пальцы коснулись её подбородка — мягко, как будто боялся спугнуть. Поднял лицо. Глаза встретились. В его взгляде не было ни давления, ни жалости. Только странное, обжигающее внимание. Как у того, кто давно запомнил чужое лицо — и всё равно ищет его заново. — Нельзя портить то, что красиво… — сказал негромко, как будто касаясь голосом. — …только потому, что ты этим владеешь. Девушка не ответила. Просто опустила ладони ниже — к его бёдрам. Кожа там была тёплая, гладкая от воды. Провела медленно — от основания, вдоль внутренней стороны, до паха. Пальцы двигались лениво, с ласковой точностью, как будто проверяла: настоящий ли он. Или только кажется. Тело вздрогнуло,отзываясь. Он резко втянул воздух, будто изнутри что-то обожгло. Живот дёрнулся, мышцы под кожей напряглись, выдавая, насколько сильно это действовало. Член наливался тяжело, туго, почти невыносимо. Жар от него бил в живот, тянул вниз, пульсировал под кожей. Пальцы, девушки, коснулись чуть выше — нежно, но именно так, как срывает последние остатки самообладания. Лёгкое скольжение — и всё внутри дёрнулось, как струна, перетянутая до предела. Губы раскрылись, выдох сорвался низко, хрипло. Бедра подались вперёд — будто сами, без спроса. Мысленно он уже был между её ног, глубоко, жадно, грязно. Всё, что было до — лишь прелюдия к этому сокращению расстояния.