-45- О жестокостях пути, о змеях, пригретых на груди, и о силе толпы.

«Fortuna saevo laeta negotio et ludum insolentem ludere pertinax transmutat incertos honores, nunc mihi, nunc alii benigna.» —

(«Фортуна, увлечённая жестоким ходом событий, настойчиво ведёт свою дерзкую игру, меняя непрочные почести — то ко мне, то к другому благосклонна.») —

Horatius, (Carmina, III.29.49–52)

Дорога выровнялась, расширилась, стала твёрже под копытами — утоптанная до блеска многими тысячами ног и колёс. По краям всё чаще проступали глубокие борозды от тележных осей, свежие, ещё не припорошенные пылью. По сторонам потянулись редкие ряды пиний и олив, за ними открывалось уже не глухое безлюдье, а разделенная земля: едва заметные межи полей, где колосились злаки или темнели виноградные лозы под солнцем. Они вышли на главную артерию, что вела прямо к Риму. Гонец повёл плечами, коротко вскинул руки, позволяя себе растянуть затёкшие мышцы, выгнуть спину. Усталость сидела в костях по-прежнему тяжёлым грузом, но близость пункта назначения ободряла. Лукреция ехала чуть позади, держа дистанцию ровно такую, чтобы не теряться из виду. Тело давно смирилось с дорогой — нытьё в пояснице и спине притупилось, не мешая, как в первые дни. Осталось одно жгучее желание: смыть с себя всю эту корку из пота, пыли и мелкого сора, что оседала на коже и одежде. Лошадь гонца перешла на шаг — поводья мягко натянулись, всадник прищурился, всматриваясь вперёд. Сначала их нагнали двое путников с угрюмыми, стянутыми морщинами чертами — тащили за плечами тяжёлые вьюки, набитые, судя по отвислым бокам, зерном или тканями. Чуть дальше дорога сужалась: посреди пути застряла перегруженная телега, доверху заваленная амфорами и тюками, колёса увязли в рыхлой обочине. За ней вторая — такая же неповоротливая, с возницей, что безуспешно понукал мулов. Чем дальше продвигались, тем гуще становилась толпа. Гонец напрягся в седле, всматриваясь в открывшуюся впереди суету. Что-то шло наперекосяк — слишком много людей, слишком мало движения. — Проклятье, — процедил негодуя. Лукреция подъехала вплотную, брови сошлись в недоумении. Вокруг бурлило сборище: торговцы в пыльных туниках, странники с посохами, рабы, сопровождающие грузы, все перекрикивались, переругивались. Обрывки фраз долетали, повергая в ещё большее замешательство. — …товар сгниёт, если не пустят… — …кто не пускает-то? С какой стати… — …разве не слыхал? Стой, как все, не лезь вперёд, голову потеряешь… Худой юноша, обожжённый солнцем до цвета бронзы, выскочил прямо под копыта — всадник резко натянул поводья, лошадь всхрапнула и встала. — Осторожней, дурень! — рявкнул паренёк. — Не видишь, сколько народу? — А вы почему тут столпились? Случилось что? — спросил вестник, не выказывая раздражения. Парень только пожал плечами, но ответил вместо него пожилой возчик, попутно взбираясь обратно на свою телегу. — Два дня торчим. И ты бы не гнал вперёд. Не пускают в город. Сперва легионеры стояли стеной — все боялись соваться, вот и ждали. Только недавно отошли. А внутри не дураки сидят — после такого сразу всех впускать не станут… Лукреция подалась ближе к старику. — Откуда взялись солдаты? — Да кто ж их разберёт… — он понизил голос, словно опасаясь, как если бы вещал о страшном секрете. — Болтают, будто в город хотели войти, чтобы императоров… — тут мужчину скрутил кашель, сухой и надрывный, такой, что Лукреция инстинктивно отъехала в сторону — вдруг зараза какая. Но тревога уже вцепилась крепко. Конец фразы не требовал продолжения — смысл был ясен. На миг сделалось муторно в груди: неужели всё зря, не успела? Недостаток вестей оставлял простор для худших предположений, сеял смятение. Если ворота заперты, то что дальше? Под ней лошадь переступила, ударила копытом, чуя волнение наездницы. — За мной держись. Слышишь? — вернул в реальность. — Чт… да, да. Отдав распоряжение, он не стал ждать, пока расступятся. Решительно втиснулся между двумя телегами — те скрипнули, возницы выругались вполголоса, — и направился наперерез людскому потоку. Молодая госпожа без промедления пустила коня следом, слегка зацепив одну из повозок. Владелец бросил ей вслед злую ругань.

***

Посланец вёл уверенно, явно сворачивая на боковую тропу — подальше от главного скопления. Толпа редела постепенно, пока они не остались совсем одни. Грунт под копытами сначала держался твёрдым, накатанным, затем перешёл в неровную щебёнку, где камни скрипели и скользили, а после в мягкую, глухую землю, поросшую редкой травой, и снова обратно. В миле впереди проступила стена — высокая, но без величественной красоты, что присуща центральным воротам. Гонец не оглядывался. Только кинул коротко через плечо: — Верхом там ходу нет. Привяжем коней вон в тех зарослях. Там родник неподалёку, напьются, а украсть вряд ли кто сумеет — место глухое. — Значит, весь город пешком? — Нет, не тревожьтесь об этом. — Часто так пробирался? — Бывало, — угол рта дёрнулся в усмешке. Не лгал — это ощущалось по тому, как ровно ступал, не замедляясь, не озираясь по сторонам. Лукреция держалась около; усталость отступила, уступая собранности. Коней оставили в густом кустарнике — уздечки затянули крепко, ещё раз проверили, не сорвутся ли, и двинулись дальше. Шагать пришлось дольше, чем казалось на первый взгляд: тропа виляла, петляла между холмами, то ныряя в ложбину, то взбираясь по склону. Но спустя два десятка минут стена выросла вплотную — не монумент из гладкого туфа, не отполированная громада главных укреплений, а старая кладка, вросшая в почву, с неровными швами, местами осыпавшимися кусками. Чуть правее зиял проход — узкий, низкий, едва различимый в тени стены. В какую именно часть Рима он ведёт — оставалось тайной, неподвластной спутнице. Чужая речь ударила внезапно, заставив обоих вздрогнуть. — Стой. Слева выступили двое верхом, приближались неспешно, размеренно. Из тени каменной ниши показались ещё двое пеших, а следом — пара сзади, отрезая путь к отступлению. На всех — тёмные накидки, скрывающие доспех, но лица не прятали. Разные черты, разный возраст и одно общее, что Лукреция уловила сразу: осанка, постановка плеч, походка. Выправка, на которую она до дрожи в костях насмотрелась в лагере у сарматского лимеса. Военные. Тело молодой вдовы натянулось мгновенно, застыло, пока незнакомцы подходили ближе. Гонец тоже утратил спокойствие — пальцы скользнули к подсумку на поясе, замирая там. — Если что-то пойдёт не так — не стойте. — прошептал он едва слышно, — В проход, что показал, или назад к коням. Вопросы жгли горло: а вы? что отвечать, если заговорят ко мне? Но времени не осталось. — Как сюда занесло? — тон одного из всадников прокатился тяжко, наливаясь недовольством. — Тебе-то что? Мы с женой просто шли мимо. — Неужто через трущобы лазите в город? — стало ясно: о тайном ходе знают. — Домой возвращаемся. Сам ведь в курсе, что в Риме творится? Идите своей дорогой, с нас вам проку нет. Денег мало, если грабить надумали. Посланец держал тон уверенно, нарочно смягчая его, отступил на полшага, чувствуя, как их окружают. Но пеший преградил дорогу плечом. — Деньги твои нам без надобности, — хмыкнул тот. — Только врать глупо, вестник. Злая усмешка растянула губы вояки. Видя, что слова не подействовали вовсе, гонец стиснул челюсти, тихо выругался и, выхватив из подсумка короткий нож, одним резким движением полоснул незнакомца по лицу. Клинок рассёк от виска через левую бровь и дальше, к переносице. Солдат взревел, согнулся пополам, инстинктивно прижимая ладони к кровоточащей ране, из-под пальцев тут же потекли тёмные струи. Воспользовавшись моментом, посыльный ринулся вперёд, отталкивая покалечённого, убегая в противоположную сторону от стены. Лукреция дёрнулась следом, нутро сжалось в тугой ком. Резкий вдох, толчок от земли и девушка бросилась вперед. Другого выхода не было: сзади уже поджимали, по бокам теснились крупы коней, перекрывая всё другие варианты. Вырываясь из кольца, почувствовала, как ткань плаща резко натянулась, цепляясь за чью-то протянутую руку. Пальцы молниеносно нащупали бронзовую фибулу, вытаскивая иглу из застёжки. Материя соскользнула назад, тяжёлой складкой падая под ноги преследователям. Она неслась со всей доступной скоростью, грудь разрывало от нехватки воздуха, мысли сосредоточились на одном: оторваться любой ценой, затеряться в густоте кустарников, что разрослись вокруг. Камни под подошвами скрипели, мелкими осколками разлетаясь из-под ног. Гонец исчез из виду. Разделение сыграло на руку, увеличивая шансы на побег хотя бы одного из них. Так проще запутать погоню. А когда утихнет шум, можно попытаться вернуться к оставленной лошади. — Отпусти! — донеслось неподалёку, сорванным, болезненным голосом спутника. Этот крик выбил из ритма, отвлекая от пологого спуска. Подошва соскользнула по осыпи, нога вывернулась наружу. Скорость не оставила возможности удержаться. Выброшенная вперёд рука проехалась по земле вперемешку с острыми камешками, сдирая кожу до жжения. Удалось лишь в последний момент завалиться набок, и потому основной удар пришёлся на левую сторону — от пальцев до предплечья, зацепило бок, колено. Ткань треснула местами, но даже там, где уцелела, всё равно расцветали ссадины и кровоподтёки. В ушах зазвенело, щеку обожгло от касания земли. — Мерзкие ублюдки… — прошипела сквозь стиснутые зубы, уползая под кусты на локтях и коленях, игнорируя вспышки боли. Нужно было забраться поглубже, раствориться в зарослях. Другой задачи не осталось — только выжить. Продравшись сквозь колючие ветви — дикий мирт или терновник, пропахшие сыростью, девушка замерла ничком. Подбородок упёрся в целую руку, кольцо под туникой давило в грудину, мешая дышать, однако ёрзать, дабы поправить Лукреция не стала. Гуща листвы обволокла плотно, предоставляя весьма недурное укрытие. Страх настиг оглушительно, в неподвижной позе каждый лишний вдох казался предательством. Относительно близко послышалась возня, перестук копыт по камням, приглушённый ропот солдат и, по всей видимости, пойманного гонца. Лукреция затаилась, прижавшись к прохладной земле, ощущая, как кровь пульсирует в свежих ссадинах, как ноет каждый ушибленный участок тела. Вдруг истошный вопль разрезал воздух, заставив молодую госпожу, превозмогая колющую боль в конечностях, в ужасе зажать себе рот. — Больно! БОЛЬНО! — неестественно высоко, словно не владея собой, ревел гонец, так пронзительно и отчаянно, что волосы вставали дыбом от одной мысли о той муке, которую он переносит. Лукреция зажмурилась, тело сотрясала бесконтрольная дрожь. Раненую руку она с силой вдавила в губы, только бы не заплакать, не выдать себя. Страх мешался со злостью и жалостью — не то чтобы она привязалась к спутнику, но по-человечески его было жаль. И отвратительно от одной мысли о том, что могло вызвать такие крики. Он пищал ещё какое-то время — судорожно, беспомощно, пока всё не стихло окончательно. Только тогда Лукреция ослабила веки, перестав так крепко их сжимать. Слёзы стекали по щекам, щекоча кожу, нос закладывало, хотелось шмыгнуть и вытереться, но она терпела. Требовалось выждать дольше. Убедиться, что солдаты ушли.

***

“ Гул Колизея нарастал, перекатываясь под каменными сводами, как предвестник крови. Сенатор Приск кивком проводил знакомого патриция, не сдвигаясь с места, и, как только тот скрылся на пути к трибуне, продолжил разговор: — Я предупреждал императора. И вас. Вы медлили, полагаясь на мнимый запас времени. Флавий устало выдохнул, находясь в тени колонны. — Вы донесли августу, несмотря на разговор со мной. Ввиду сложившихся обстоятельств он может решить, что я попросту игнорировал угрозу. — А вы не игнорировали? — с ноткой иронии уточнил Приск. — Насколько мне было известно, всё должно было случиться в последние дни игр. — Верно. Мне также не сообщили о такой… поспешности, — сенатор чуть склонил голову. — Не ожидал подобного рвения от ланиста Макрина, — добавил Флавий, внимательно наблюдая за реакцией. Приск тихо хмыкнул. — Макрин не в последний раз удивляет вас. К тому же он стал слишком заметен, вам не кажется? Амбиции редко удаётся скрыть. — Любопытно, — развивая мысль, Приск наконец повернулся к собеседнику, — откуда ему стало известно о заговоре? Мужчины встретились глазами. — Мои люди ничего не доносили, — подчеркнул Флавий, чуть резче, чем требовалось. — Значит, ваши люди знают меньше, чем вы полагали. Короткая задержка растворилась в общем рёве арены. — Подумайте над тем, что я говорил ранее. А случившееся пусть станет уроком. Ваш отец в своё время был искусен в политических интригах, однако… — Однако? — Проигрывал тем, кто шёл на риск, из-за жажды просчитать каждый свой шаг. — Мои действия продиктованы осторожностью. — Ваше бездействие, — Приск чуть подался вперёд, — вернее, попытка играть в долгую в критических вопросах, оставило вас с открытой спиной. Флавий дёрнул щекой, будто не сразу уловив смысл. — К чему вы это… — Не расслабляйтесь. Где бы вы ни были. Давите этих клопов, пока власть на вашей стороне. По толпе прокатился рокот — на арену выводили бойцов. Флавий не нашёлся с ответом, в глубине души соглашаясь с услышанным. — Позволю себе выказать почтение августам перед судилищем. Удачи вам, дорогой друг. Приск вежливо улыбнулся и направился к трибуне, где уже восседали Гета с братом.” “ Приск приблизился к трибуне ровно настолько, чтобы не нарушить границы дозволенного, и, склонив голову, выказал почтение. Гета стоял неподвижно, однако напряжение читалось слишком явно: веки тяжело очерчены тёмной линией, угольный пигмент глубоко вбит в кожу вокруг глаз, без привычной светлой подкладки — из-за этого выражение казалось жёстче, грубее; кто-то назвал бы его и вовсе безумным. Бледность кожи резала глаз на контрасте с тёмными глазницами, но позу август удерживал выверенно, не позволяя ей дрогнуть. Издалека это ещё работало, но на близком расстоянии нервозность ощущалась безошибочно. — Мне следовало внимательнее отнестись к вашим словам, — произнёс он негромко. — Ваши попытки открыть мне глаза на предателей… не останутся без вознаграждения. Я исполню вашу просьбу. Приск склонился глубже, принимая с благодарностью. — Раз вы столь одобрительно отзываетесь о моих прежних советах… позволите ли дать ещё один? Гета едва заметно повёл кистью — короткое разрешение. Приск сделал полшага ближе, понижая голос. В этот момент внимание императора резко сместилось на него, на долю мгновения выдавая истинное состояние. Линия челюсти обозначилась ярко, готовясь встречать очередные, неприятные новости. — В этом городе добродетель редко бывает бескорыстной. Прежде всего доверяйте себе, август. В ту минуту на трибуну поднялся Макрин. Его появление ощутимо изменило настрой Приска; тот без промедления отступил, завершая разговор с должной учтивостью. Оставляя Гету в некоторой растерянности от намёка.”

***

Акаций держался на ногах одной лишь силой воли. С тяжёлой печалью смотрел он на парня напротив, шевеля губами, но слова тонули в гуле, не долетая до трибун. Луций замер напротив, сжимая оружие, и не двигался дальше: ни ударить, ни приблизиться. Печаль отражалась и в нём — их беседа закончилась вместе с боем. А за ней по обычаю должна была последовать казнь побежденного. Однако гладиатор сознательно отрёкся от роли палача. Не после тех слов, что произнёс генерал. Толпа завыла. — Пощадить! — выкрик подхватили десятки глоток — сверху, снизу, с боков; слился в единое требование, перекрывая жест правителя. Гета застыл неподвижно, упрямо удерживая палец в смертоносном положении. Взгляд метался по ярусам, а внутри поднималось желание закрыть уши, отгородиться от грохота, от этого единодушного несогласия. Измотанный, униженный открытым неповиновением, он едва владел собой. — Боги… уже вынесли приговор! — надрываясь, проорал император, царапая горло до хрипоты. Напрасно. — Решение принято, — совсем тихо добавил он, запоздало улавливая, насколько рвано и загнанно идёт дыхание. Гета упрямо отказывался уступить, подчиниться прихоти ревущей черни — после всех пережитых страхов, после измены. Измены! Как смеют они требовать пощады предателю? Ладонь ланисты мягко легла на плечо правителя — прикосновение осторожное, почти отеческое. Голос, сладкий, обволакивающий, словно мёд, ласково подталкивая к неизбежному. — Завершите начатое. — Это ваше решение, — подначивал Макрин. — Так поступают с предателями. Гета сглотнул, так и не сумев выровнять дыхание, скосив взгляд на мужчину. Тот отреагировал ободряющей улыбкой, морща лоб в напряжённой гримасе ожидания — провоцируя. По правую руку Каракалла с весёлым интересом наблюдал за блеющим сбродом — вернее, за размытыми силуэтами, забавно искажавшимися в его взоре. Перед глазами старшего августа висела плотная завеса, не давая разобрать детали. Случайно пальцы задели край тоги брата; почувствовав, что тот повернулся, Каракалла уставился на него. К сожалению, эмоцию распознать так и не удалось. Зрение подводило. — Убить? — потерянно выдохнул младший, цепляясь за надежду на правильный выбор. Гета даже подвинулся ближе, ловя мимолетный физический контакт. Каракаллу дёрнуло, словно от удара. Обрывки воспоминаний вспыхнули и тут же рассыпались, не складываясь ни во что цельное, только раздражая. В висках тяжело пульсировало, боль накатывала тугой волной, пытая сознание, и без того расшатанное. Но сквозь этот жар пробилась суть — речь об измене. Не разобрав, о ком именно речь, старший поддался порыву, подстёгнутый приступом, и, набрав полные лёгкие воздуха, выкрикнул: — Убей… его. Убей! Натужный рёв только усилил дурноту — корпус качнуло. Гета, уловив поддержку, отбросил последние колебания и коротко махнул преторианцам. У края арены стояли лучники — до этого сливающиеся с ограждением. Ланист за его спиной, удовлетворённо выдохнув, отступил назад. Первая стрела вышла с опозданием, словно тетива не сразу подчинилась. За ней — вторая, третья. Акаций содрогнулся, принимая удары один за другим; силы стремительно утекали, колени подломились, и тело грузно осело на песок арены. Ошарашенный Флавий оказался почти у самых цезарей, когда воздух разрезал свист пущенного оружия. — Что же ты творишь… — глухо вырвалось у советника; шаг оборвался в полуметре от цели. Знал, что последует дальше, потому и не рвался вперёд, давая себе эти последние минуты, чтобы собраться с мыслями, прикинуть, как вывернуться из надвигающейся беды. Луцилла рванулась: цепи, сковавшие запястья, звякнули о мраморные перила отведённого ей места — почётного, но вынужденного. Горячая влага хлынула разом, грудь свело коротким, поломанным звуком, в котором всё было: утрата, ужас, бессилие. Гета моргнул — одномоментно арену накрыла тишина, будто весь амфитеатр задержал вдох. А следом обрушился оглушительный рёв публики — в разы громче прежнего, яростный, беспощадный. Император поднял взор: ярусы пришли в движение — люди вскакивали, махали руками, выкрикивали проклятия с такой силой, что преторианцы, стоявшие вдоль барьеров, вынуждены были вскинуть щиты и демонстративно навести стрелы в сторону беспокойных секторов, чтобы хоть как-то унять. Гета оцепенел: паника поднималась изнутри, вязкая, как горячая смола без шанса уйти или спрятаться — оставалось лишь стоять на месте, в белом одеянии, под этим ревущим небом. Почудилось вдруг, будто ложа опустела, а он остался один среди каменных ступеней; вот-вот обезумевшая чернь хлынет к нему, словно стая гарпий, и разорвёт его на части, как падаль. Старший пятился вглубь трибуны, спотыкаясь о низкие мраморные уступы пола. Белоснежная тога Геты резала глаза яркой вспышкой, пугала необъяснимым образом — точно маяк в надвигающемся шторме. — Всё обойдётся. Брат не станет гневаться на вас, — речь Макрина оплелась ядом, запутывая мысли ещё сильнее. — На меня? Почему… — Каракалла неловко силился понять. — Как же… только что вы приказали казнить героя войны, а младший август противился этому. — Но я не… не… — Всё обойдётся, — любезно, настойчиво продолжал ланист, взвешивая состояние старшего августа. Нужная грань была достигнута. Предстояло лишь довершить. С видом заботливого опекуна Макрин подвёл императора к преторианцам, коротко велел уводить прочь — опасность теперь таилась повсюду. — Гета… — слабо позвал старший и тут же осёкся: внушённые ланистом чувства ужасали, возвращая к первому совместному заседанию в курии, когда подтверждалась их с братом власть. Тогда, среди мраморных колонн и запаха ладана, Каракаллу захлестнули непредвиденно ожившие обрывки слов покойной матери: ты должен понять… двоевластие невозможно, твой отец… ты должен покинуть Рим… Гета будет вынужден… не прикасайся ко мне! Путь до курии мог стать последним отрезком недолгой жизни; шедший рядом спокойный, собранный Гета тогда казался единственной опорой. Вернее — взаимное доверие. Обещание не причинить вреда. Обещание делить всё поровну, которое брат в итоге сдержал. Но старые переживания, оттеснённые было вглубь, вдруг вздыбились в душе. Отделённый от близнеца, уводимый преторианцами прочь из императорского ложа, Каракалла утратил способность различить: всё случившееся наяву или лишь предстоит пережить страх — быть убитым самым близким человеком. Макрин приблизился к младшему августу с наигранным спокойствием, ладони открыты, словно успокаивая животное. — Вам следует уходить. Немедленно. — Что… — оторопело вылетело у Геты. — В Палатин, мой император. Здесь стало небезопасно. Беспорядок разрастался с неукротимой скоростью: трибуны пришли в движение, ведомые разъяренными зрителями. Ничего не оставалось, кроме как последовать совету ланиста. Советнику так и не удалось перехватить цезаря хотя бы на краткий обмен фразами. Бунт назревал слишком быстро — требовалось срочно взять ситуацию под контроль, унять хаос, пока он не перекинулся за пределы арены. Впрочем, в Палатине имелся свой человек, отчего становилось чуть спокойнее. Надёжнее места для императоров не существовало: высокие стены, преторианские когорты у ворот, тайные ходы и верные рабы, готовые исполнить любой приказ.

***

Лукреция наконец выбралась на оживлённую дорогу — одну из тех, что вели к ближайшим воротам. Здесь извозчики погоняли мулов, груженных корзинами и тюками, пешеходы спешили в обе стороны, кто-то тащил тележки, кто-то нёс на плечах мешки с зерном или глиняные амфоры. Девушка двигалась медленно, прихрамывая, прижимаясь к обочине, чтобы не попадать под колёса и копыта. Боль прострелила бедро, вырвав резкий, шумный вдох. Она оглядывала прохожих: эти люди заметно отличались от крупных торговцев, которые застряли на главной дороге со своими повозками, ослами и крикливыми помощниками. Запачканная пылью, засохшей кровью и потом, в разорванной тунике, молодая вдова невольно цепляла чужое внимание. Прохожие огибали её, ускоряя шаг, кто-то бросал быстрый сочувственный жест, кто-то морщился от брезгливости и отводил лицо прочь. Солнце уже клонилось к горизонту, тени от стен и деревьев вытягивались длинными полосами. Необходимо было срочно попасть внутрь, пока не стемнело окончательно. К собственному огорчению, Лукреция не понимала, с какой именно стороны оказалась: высокие стены Рима возносились совсем рядом, но без знакомых примет — ни акведука, ни знакомой статуи, ни храма на холме — всё сливалось в сплошной серый камень, да растительность. Она выбрала наугад двоих, что показались уверенными в пути: крепкие мужчины в поношенных, но опрятных туниках, с сумками за плечами. Они шли пешком, ведя за уздечку двух мулов, навьюченных корзинами с овощами и тканями. — Простите… мне нужно внутрь, — просипела Лукреция, борясь с саднящим горлом. — Вы не поможете? Мужчины переглянулись между собой. — Всем нужно, — небрежно отозвался один, даже не сбавляя шага. — Я заплачу, — сквозь зубы выдавила она и сделала шаг ближе. Второй хмыкнул, окинул её с ног до головы надменным прищуром. — Слишком уж ты потрёпанная, — съязвил без всякого стеснения. И, не дожидаясь ответа, оба тронули мулов вперёд, оставив её стоять посреди дороги. Лукреции понадобилось время, чтобы дошло, какую именно плату подразумевали те двое. От внезапного возмущения нога сама собой топнула по земле — и тут же отозвалась резким уколом в бедре. Единственным утешением являлась мысль: в город можно попасть и иным путём — не только через ворота. Но следующие несколько часов поисков попутчиков не принесли ничего. Кто-то отмахивался сразу, не желая связываться; кто-то выслушивал, но, оценив состояние незнакомки, лишь качал головой и спешил дальше. С наступлением сумерек дорога редела, голоса стихали, и вместе с этим уходила последняя надежда. Отчаяние нарастало с каждой неудачей. В конце концов девушка осела прямо на обочине, согнувшись пополам от усталости и боли. Сумерки уже густели, окрашивая небо в тёмно-синий и серый, а тени от придорожных олив и кипарисов вытягивались длинными пальцами по тропе. Факелы у далёких ворот только-только зажигались — крошечные оранжевые точки, слишком далеко, чтобы помочь. Сил почти не осталось: руки дрожали, горло пекло, а в груди клокотало. Мысли закрутились вихрем, затягивая в недавнее прошлое. К последним хриплым звукам гонца, к ветвям, царапавшим кожу, к тревоге, опоясывающей все естество кольцом, пока Лукреция лежала там без движения, выжидая возможности выползти. Всё это всплывало снова — ярко, душно, неотвязно. Сгорбившись сильнее, Лукреция куталась в изорванной тунике, пытаясь сохранить тепло. Окликать проходящих больше не было ни сил, ни желания. — Померла, что ли, посреди дороги… — раздалось совсем близко. Мелкая телега со скрипом остановилась; молодая вдова подняла голову. — Тьфу ты… думал сдохла, — чертыхнулся возница, сплёвывая наземь. В повозке не громоздилось ничего тяжёлого — лишь несколько небольших мешочков с зерном, пара кожаных сумок да свёрнутые ткани. Погонщик мулов нетерпеливо цокнул языком, подгоняя животных, явно не желая терять время на обочине. — Вы едете в город? Знаете путь? — встрепенулась девушка, вскакивая с земли, забыв об увечьях. Женщина, сидевшая на краю телеги, усмехнулась, скрестив руки. — Ишь ты какая… Не знаешь, что ли? Чужаков сейчас не пропускают без досмотра. — Я… живу там. — Как же ты так живёшь, что сопишь тут на обочине, вся в грязи? — И могу заплатить! Мужчина окинул её с головы до ног: разорванная одежда, покрытая пылью и пятнами, хромая нога, на которую она опиралась без явной боли, но с дискомфортом. — Да что ты… И чем же заплатишь? При тебе ничего, кроме лохмотьев на теле, — молвил он без злобы, просто констатируя факт. Лукреция потупилась, прижав ладонь к груди — туда, где под тканью теплилась цепочка. Металл поддался, и драгоценное кольцо медленно поднялось наверх. — Вот, — протянула она, демонстрируя, не снимая с шеи. — Откуда у тебя такая вещица? — мгновенно стал жёстче. — Обокрала кого? Она цокнула языком, чуть не огрызнувшись, но стерпела и ответила ровнее: — Подарок. Я не воровка. На этот раз получилось складно, с отголосками прежней уверенности. Извозчик и его спутники переглянулись, зашептались коротко, потом мужчина кивнул. — Залезай, чудная. Лукреция, не раздумывая, приблизилась и, опираясь на край телеги, взобралась внутрь, устраиваясь среди мешков. Облегчение разлилось по телу тёплой волной. — Как попадём внутрь? — спросила, усаживаясь поудобнее. — Как обычно… через мост и ворота у реки. Там стража помягче, особенно если монета правильная, со своими. Они тронулись. Попутчик раскрыл ладонь; Лукреция сняла цепочку с кольцом и вложила ему в руку. Тот небрежно сунул драгоценность в висевшую на поясе сумку.

***

И правда, через мост их пропустили — хотя стражи было столько, что становилось неуютно. Преторианцы и городские вигилы выстроились вдоль перил в два ряда: короткие мечи на поясе, факелы отбрасывали дрожащие блики на воду Тибра внизу. Кто-то из солдат лениво перекидывался словами, кто-то проверял грузы, тыкая копьём в мешки, кто-то просто стоял, скрестив руки, и следил за каждым проезжающим. Лукреция позволила себе прикрыть веки, пока телега покачивалась на неровных камнях моста. Истощённая до предела, задремала среди зерновых мешков. Проснулась она от резкого толчка — телега уже съехала с моста и въезжала в узкую улицу за воротами. Количество стражников вокруг всё ещё поражало: они стояли у входа в квартал, у поворотов, у ближайших лавок с опущенными ставнями. Удивление вырвалось почти по-детски искренне: — Сколько же их… Мужчина буркнул сквозь зубы: — Молчи. Лукреция заткнулась, без пререканий.

***

Наконец оказавшись в Риме, девушка обрадовано пристукнула ладонями по шероховатой ткани котомок, тут же тихо вскрикнув — повреждённая ладонь напомнила о себе вспышкой боли. Но расслабляться было рано. Она добралась. Она здесь. Оставалось достичь дома. — Я смогу вас найти? — неожиданно подала голос. Телега остановилась, намекая, что дальше каждый пойдёт сам. Лукреция упёрла больную ступню в край повозки, осторожно пробуя вес. Сносно. И, не медля, спустилась на каменную кладку. — Зачем? — отозвался мужчина. — Я обещала заплатить. План был хлипкий, почти смехотворный, но выбора не оставалось.Они помогли — и она могла отблагодарить. Но не этим. Кольцо Геты лежало теперь в чужой сумке, ещё хранившее тепло кожи. Его надлежало возвратить, и это мучило сильнее, чем ноющее от царапин бедро. Лукреция расплатится позже. Деньги, отрезы тончайшей тирской пурпурной шерсти, амфоры с фалернским, да звёзды с неба, если потребуется, — всё это можно будет собрать и отправить. Но перстень… перстень был не просто вещью. Давняя привычка жадно оберегать дорогое сердцу, восставала против одной мысли о расставании. Использовать его как приманку, как последний довод в отчаянной просьбе о помощи — да, безусловно. Иных решений в том стеснённом положении, попросту не нашлось. В миг, когда золото скользнуло в чужую ладонь, внутри уже шёл холодный расчёт: как вернуть, каким словом, каким действием. И всё же — долг. За этим вынужденным, бесстыдным ходом обязательно последует плата. Настоящая. Слуги будут отправлены позже, с тем, что соответствует оказанной услуге — возможно, даже больше. — Заплатила ведь уже, — хохотнул тот, отмахиваясь, как от пустяка. — Я найду вас, — упрямо продолжила Лукреция. — Скажите как. — Ниже терм Тита, — после короткой паузы бросил он. — Там, где спуск с холма упирается в главную улицу квартала, сразу за углом старая винная лавка с тремя амфорами на цепи над входом — вывеска давно выцвела, но её видно издалека. Рядом всегда стоит телега Марка, с клеймом в виде бычьей головы на борту. Спроси у него Гнея и Кефериду. Пока звучали указания, третий попутчик уже спешился и, не оглядываясь, зашагал прочь по утоптанной дороге. Женщина отвлеклась на поклажу — подтягивала ремни, проверяла узлы, привычно перетягивая верёвку на мешках с зерном. Мулы переминались, звякали бляхи, в воздухе стоял тяжёлый запах пыли, пота и нагретой кожи. — Я найду, — повторила Лукреция. — Смотри, чтобы сама не потерялась, — подшутила та, не поднимая головы. Кивок вышел коротким. Молодая госпожа обошла повозку, сближаясь — как для прощания, как если бы хотела сказать ещё что-то. Сумка висела сбоку, у пояса, тёмная, потёртая. Мужчина возился с креплением на муле, натягивал ремень, проверяя, не разошёлся ли узел. Дыхание сбилось, пальцы на мгновение стали чужими, непослушными. Внутренности будто рухнули вниз от волнения. Сейчас или никогда. Лукреция подошла ещё, задела край телеги бедром — неуклюже. Корпус повело вперёд, как если бы потеряла равновесие. Больная ладонь рефлекторно легла на его бок, вторая — скользнула ниже, туда, где кожа сумки тёрлась о ткань пояса. — Осторожнее, — проворчал возница и широкая ладонь, мозолистая рука, метнулась, подхватив девушку за локоть. Спасая от падения. Короткое замешательство позволило попытаться. Пальцы нырнули в приоткрытую сумку. Металл кольца отозвался холодом под подушечками. Нащупала сразу, но всё равно замерла на долю удара сердце: слишком просто. Слишком легко. Затем сжала — резко, до хруста в суставах, до белизны костяшек. Подступил испуг, смешиваясь с лихорадочной спешкой, кровь стучала в висках, заглушая всё вокруг. Рука выскользнула вместе с тем, как возница отпустил хватку, возвращаясь к прежнему занятию — поправить ремень, проверить крепление. Цокнул языком, пробормотал что-то про чудных баб. Лукреция отступила, выпрямилась, неловко переминаясь, словно и действительно споткнулась у колеса. Кулак был собран накрепко, охраняя добычу. Получилось. Уши горели, как в отрочестве, после совершения чего-то запретного. — Благодарю, — уверенно проговорила, разворачиваясь прочь. Никто не обернулся. Она уже отходила, держась ровно, не ускоряя ход. Лишь когда расстояние стало достаточным, сбилось дыхание, движение на мгновение потеряло ритм. Сзади доносились обрывки чужой речи. Лукреция шла дальше, пока не повернула в узкий проход между домами, куда днями почти не доходил свет и тянуло прохладой от камня. Руки заметно дрожали. К цепочке потянулась немедля. Кольцо вернулось на место, зацепившись за звено; успокаивающе прильнуло к груди.

***

Лукреция вышла из прохода обратно на улицу, осматриваясь. Плебс множился, несмотря на поздний час: в окнах ещё теплился свет масляных ламп, из лавок тянуло вином и гарью, по камню тянулись тени от факелов. Голоса перекрывали друг друга — раздражённые, срывающиеся, слова цеплялись и тут же терялись. Пришлось вклиниться в общее русло, подстраиваясь под чужой ритм. Дом был там, далеко впереди, после линий улиц нижних кварталов. Тревожило другое: поток тянулся к холмам. Бедняки поднимались выше, туда, где начинались иные кварталы — и всё это ночью. Чужое плечо с силой врезалось в неё, нога на мгновение подвела, тело повело в сторону, и Лукреция ненароком задела другую женщину. — Простите… Та шикнула, одёргивая на себе ткань, поспешно приглаживая складки. Короткая оценка с явным неудовольствием: задержалась на рваном крае, на въевшейся грязи. — Что происходит? — поймав момент, спросила Лукреция. — Протестовать идём, — отклик последовал с горячностью, не ей одной адресованный. — Хватит уже. Восседают там, в мраморе, в золоте — им дела нет до нас. Ещё и казнили… — Кого? — Нашего героя. Генерала. — Какого генерала? — слова дались с трудом, мысль не успевала за услышанным. — Да как… героя войны. Ты что, не слышала? — голос скакнул, уносясь в сторону, подхваченный чужими воскликами. Рядом кто-то уже ругался вслух, проклиная власть, вспоминали налоги, хлеб, бесконечные войны. — Люди и так на последнем, а они… Шумиха усилилась. Лукреция попыталась удержать разговор, вытянуть ещё хоть что-то, но женщина одёрнулась, возвращаясь к потоку недовольных. Почему именно вспыхнуло — Лукреция так и не уловила. Из-за войны, из-за пустых амбаров и подорожавшего хлеба, или из-за «героя», о котором кричали? Если состоялась казнь, значит, на то были причины… разве нет? Акаций. Иного имени в голове не возникало. Спрашивать было не у кого. Шумиха нарастала. Ночная улица светлела — её рвали пятна огня: смоляные факелы, обмотанные паклей, чадили, бросая рыжие отсветы. Воняло гарью, потом, чем-то кислым, застоявшимся. Из проёмов лавок выглядывали жители, переговаривались, часть втягивалась в общее движение, часть, наоборот, запирала ставни. Выйдя из оцепенения, девушка вновь нырнула в щель между домами, избегая вливаться в беспорядочную, злую толпу. Секст должен был находиться где-то в этих кварталах. Лукреция знала точно — бывала здесь с ним, пусть и годы назад, когда узкие проходы ещё не казались такими мрачными, а воздух не пропитывался дымом и гарью. Только бы отыскать мальчишек — тех самых оборванцев, что знают каждый закоулок Субуры, каждый лаз под стеной. Они приведут к нему. А дальше Секст выведет обходными тропами к дому — так, как всегда делает сам, не показываясь на главных виа. Лукреция, привалившись спиной к шершавой туфовой стене, выдохнула громко, полной грудью, выталкивая из себя весь накопившийся стресс. Ладони прошлись по щекам, размазывая грязь. Не задерживаясь больше, молодая вдова двинулась вдоль построек.