-46- О поросёнке, сбежавшем с бойни, о вранье и горьком вине.

«Crudelis ubique luctus, ubique pavor.» —

(«Везде жестокая скорбь, везде страх.») —

Virgilius, Aeneis, II.368–369

Найти мальчишек не составило большого труда — несмотря на царящий вокруг бедлам, сорванцы шныряли по сумеречным улицам, словно стайки воробьёв. Однако поймать хотя бы одного, чтобы заговорить, оказалось делом непростым. Гул нижнего Рима нарастал и медленно смещался вверх — к богатым кварталам, а оттуда ещё дальше, к холмам патрициев. В Субуре же суматоха понемногу стихала. Людей стало заметно меньше: многие потянулись вслед за шумом беспорядков, а оставшиеся спешили укрыться в домах или торопливо сгребали товар с прилавков. Среди редких прохожих, не примкнувших к толпе, мальчишек теперь легче было выхватить взглядом. Становилось видно, как юркие фигуры скользят вдоль лавок. Тонкие руки мгновенно подхватывали с краю прилавка связку инжира, ломоть хлеба или медный кубок, прежде чем запыхавшийся торговец успевал обернуться. Собравшись с духом, Лукреция шагнула из тени переулка. Резко выбросив руку, она ухватила пробегавшего мимо паренька за худое плечо. Тот оказался неожиданно сильным — рванулся, заизвивался, точно рыба. Но стоило девушке шагнуть под колеблющийся свет факелов, как сопротивление ослабло. Потрепанный вид незнакомки и, возможно, сам факт, что перед ним женщина, сбили порыв к бегству. Пальцы разжались постепенно, однако мальчишка больше не стремился скрыться. Ослабевшая хватка лишь подтвердила догадку: к нему обращаются, а не нападают. — Чего тебе? — буркнул пацан, всё-таки набравшись смелости и внимательно разглядывая незнакомку. — Мне нужно найти одного человека. Сможешь помочь? — А мне что с этого? Молодая госпожа усмехнулась, чуть опершись плечом о шершавую стену инсулы, перенося тяжесть тела, чтобы хоть немного унять ноющую поясницу. — Мне нужна помощь, как видишь. — устало повела ладонью вдоль себя, обводя потрёпанную тунику, спутанные пряди и бледное лицо. Мальчишка без ложной скромности кивнул — да, выглядела она действительно паршиво. — Тот, кого ищу, уверил: обратишься к любому мальчишке на улице — и он поможет найти. Паренёк пожал плечами, мол, понятия не имею, о чём речь, — но тут же прищурился с хитринкой, выжидая. Сам не спросил, а просто замер, словно проверяя: если и правда от того человека, то должна знать, что говорить следом. Лукреция сдвинула брови к переносице, превозмогая ломоту в спине, наклонилась ближе. Мальчишка не отстранился — наоборот, чуть повернул голову, подставляя ухо. Верный знак: всё делалось правильно. — Apes quietae sunt nisi lacessantur, — тихо прошептала молодая вдова. Он мгновенно отпрянул на полшага, приоткрыв рот и уставившись на собеседницу. — Quis alvearium turbavit? — Vespae, — ответ прозвучал без колебаний. Мальчишка медленно кивнул и, не раздумывая, взял её здоровую ладонь в свою грязноватую, мозолистую детскую руку.

***

Следуя за юрким проводником, Лукреция, к собственному стыду, быстро запыхалась: мальчишка ловко петлял, крепко сжимая её ладонь в своей. Лишь когда бег закончился в тесном, неуютном внутреннем дворе, зажатом между несколькими инсулами, мальчишка остановился. Двор казался до смешного маленьким: с трёх сторон поднимались тёмные стены домов, прорезанные редкими окнами, из которых тянуло запахом варёной чечевицы, дыма и дешёвого масла. Где-то наверху скрипнула балка, кто-то громко кашлянул за тонкой перегородкой. Он наконец отпустил спутницу, ныряя за низкую дверь и бросил через плечо: Жди здесь. Спустя несколько минут в проходе появился мужчина, а следом — тот же паренёк, который теперь неловко высовывался из-за косяка, явно сгорая от любопытства: кого же привёл. — Дарва? — голос Секста дрогнул от неожиданности, когда он шагнул ближе. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы вглядеться в потрёпанную фигуру и осознать: перед ним действительно молодая госпожа. — Что с тобой? Подойдя вплотную, мужчина сразу подхватил Лукрецию под локоть и потянул внутрь. Пока они пробирались по узкому, душному коридору к дальней комнатушке, вопросы сыпались один за другим: — Как ты здесь оказалась? — Почему одна? — Что вообще произошло? Лукреция шла рядом, не скрывая облегчения: в Сексте нашлась хоть какая-то опора — буквально физическая. — Долго рассказывать, — наконец выдохнула она, переступив порог тесной комнатки. Мужчина развернул её лицом к себе; дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком, отсекая гул голосов, топот и скрипы, что наполняли весь дом. — Мне нужно попасть домой. Секст уставился так, будто услышал полную нелепицу. — Домой? Ты должна была оставаться там с самого начала — запереться и переждать эту суматоху. Кивнул коротко в сторону крошечного оконца, через которое едва пробивался вечерний свет. — Неужели не понимаешь, что творится? — Сейчас самое опасное место в Риме — именно такие дома, как твой. Толпа беснуется, нападает на всех, кого считает виновным. Особенно на патрицианские виллы. — Так… что же мне теперь… — растерянность накрыла окончательно; с каждым часом беды множились, саднящее бедро под туникой болело всё сильнее, и впервые за долгие годы Лукреция ощутила себя маленькой, совершенно беспомощной. Секст уловил замешательство, мягко коснулся подбородка, возвращая взгляд к себе. — Словно с неба свалилась. — В эти дни я и правда падала неприлично часто. Он усмехнулся краем рта, затем усадил на низкий, деревянный стул. — Для начала хотя бы умыться нужно. Лукреция поморщилась, неловко проведя ладонью по лбу, стирая застарелые следы пота и уличной грязи, что въелись в кожу.

***

Молодая вдова упорно уклонялась от прямых ответов, не желая раскрывать ни где была, ни по какой причине оказалась вечером в Субуре. Однако утаить увечья не вышло — и, несмотря на раздражение от этой недосказанности, Секст поступил именно так, как она в глубине души рассчитывала. По его короткому распоряжению мальчишки притащили вещи: простую тунику и накидку — чистые, без прорех, в отличие от того, что висело на Лукреции лохмотьями. Смущения девушка не испытывала ни капли, даже когда мужчина заметил скованность в движениях и понял причину: часть старой ткани намертво присохла к бедру — судя по всему, из-за засохшей крови. — Не дёргай, — резко бросил он. — Надо размочить, тогда отойдёт безболезненно. Лукреция зашипела сквозь зубы, что прекрасно знает это и без его наставлений. Просто усталость и сумятица последних часов мешали соображать. Ткань действительно поддалась. Секст стянул одежду с осторожностью, которой не ждёшь от человека его сложения. В скупом свете масляной лампы проступили синяки, ссадины и местами неглубокие раны — уродливые тёмные подтёки на бледной коже. — Боги… кто… как вообще можно было так… — Не самые лестные слова, когда мужчина разглядывает тебя обнажённой, знаешь ли… — Это потому что выглядишь как поросёнок, сбежавший прямо с бойни. Лукреция цокнула языком, зачерпнула воду из глиняной миски и принялась отмывать себя там, куда дотягивалась. Повернуться, чтобы смыть кровь с ягодицы и задней стороны бедра, оказалось невозможно — рёбра и талия отзывались тупой болью при каждом движении. Тогда Секст опустился на корточки рядом и продолжил вместо неё. Девушка невольно вздрогнула, когда широкая ладонь с куском чистой ткани осторожно коснулась кожи и медленно провела по повреждённым местам. — Сравнение достойное, благодарю покорно. — С каких пор сделалась такой обидчивой? — Из всех возможных животных — именно свинья. Вдохновляет. Мужчина улыбнулся уголком рта, заканчивая обтирание, однако подниматься не спешил. Лишь запрокинул голову, чтобы встретиться с ней взглядом. — Поросёнок. Не свинья, — поправил он шепотом. Взгляд снова скользнул по ранам. — Сейчас мазь нанесу — станет терпимо.

***

Переодевшись в принесённое, Лукреция плотнее запахнула плащ поверх грубой туники. В комнате было не так уж холодно, да и воздух в тесном помещении стоял тяжёлый, пропитанный запахами трав, сырости и варёной пищи. Но возможность укутаться во что-то цельное и чистое оказалась приятной. Лукреция без единого возражения принялась за еду, которую принёс Секст: на редкость безвкусную, разваренную до кашицы крупу, заправленную оливковым маслом. Тем не менее любая пища сейчас казалась даром богов. Мужчина позволил себе ещё пару колких сравнений — несмотря на возмущёние и недовольное шиканье со стороны девушки. Но вскоре, заметив, что цвет лица у неё стал чуть живее, а плечи расправились, перешёл к серьёзному тону: — Лучше переждать здесь, а потом уже доберёмся до твоего дома… — Нет. Мне нужно попасть либо туда, либо на Палатин. — Куда-куда? — На Пала… — Я расслышал, — перебил, вымученно потерев лоб. — Просто предлагаю тебе немного подумать, прежде чем говорить такую чушь. — Секст, ты не понимаешь… — Женщина, тебе что — страдать в удовольствие? Поешь нормально, поспи немного, посиди тихо. — Не могу. С таким трудом проделала весь этот путь не для того, чтобы теперь отсиживаться. — Значит, тебя и правда не было в Риме? Мне говорили, в доме оставалась только прислуга. Я-то думал, ты, как обычно в последнее время, во дворце. — Не могу рассказать. Прости. Это всё слишком сложно и… Объясни лучше толком, что здесь творилось, пока меня не было. Секст встретил такое оправдание с явным неудовольствием, но всё же принялся излагать то, что знал о случившемся в Колизее. Сам свидетельствовать не мог — не присутствовал, однако слухи разнеслись мгновенно, едва казнь свершилась. Как всегда бывает с пересудами в Риме, единой картины не сложилось: Лукреция оказалась права в главном — казнили именно Акация, и чья ещё смерть могла так взбудоражить плебс? Одни твердили, будто Гета просто отмахнулся от воплей толпы, выкрикивая нечто о воле богов и своём вердикте, не удостоив просьбы о милости даже кивком. Другие уверяли — колебался, медлил, но в итоге жажда добить верхушку взяла верх. Третьи вообще сваливали приказ на безумного Каракаллу. — Вот народ и взорвался, — коротко подытожил Секст. Лукреция вертела ложкой в опустевшей глиняной миске, скребя по дну остатки, с трудом переваривая новости. В историю с Каракаллой верилось легче всего: каким бы резким ни был младший, вряд ли бы он пошёл на такую опрометчивость. Но тогда почему не вмешался, не остановил брата? Молодая госпожа не могла уложить в голове, как и по какой причине всё скатилось к этой роковой черте. Возможно ли вообще унять разгоревшиеся беспорядки? Ей также не терпелось разузнать о судьбе Луциллы — по словам Секста, та находилась на трибуне. Казнили ли её тоже, но уже втихую, без зрелища? Или томят в цепях, пока смуты не утихнут? Слова женщины при последней встрече обрели ясность лишь теперь: вторжение солдат в город замышлялось задолго до возвращения легионов из Нумидии. На душе сделалось мрачно, как никогда даже в самые тяжёлые часы пути сюда и блужданий по самому Риму. Мысли о том, могла ли она повлиять на ход дел, останься здесь, жгли изнутри, не отпускали. К тому же, с её статусом подопечной, угроза нависла и лично, если до императоров всё-таки доберутся. — Считаешь Акация мучеником так же, как и все? Он ведь оказался на песке из-за предательства, а его солдаты до сих пор стоят под Римом. — Считаю, что ярость всегда найдёт повод, — холодно отозвался мужчина, внимательно следя за выжидающим выражением на лице напротив. — Народ терпел долго. Они восстают против самой власти, а не в память о каком-то генерале. — Императоры молоды, и тебе стоит знать, что всё, возможно, было бы не так плохо, если бы… — Мне нет дела до них. Мне плевать на весь сенат вместе взятый. Я бы сжёг каждого, если бы это дало людям возможность жить, а не выживать. И не защищай их. На смену может прийти другой, затем третий — а с тебя всё равно спросят. Притвориться жертвой обстоятельств — лучший… — Но я буду, — твёрдо перебила молодая госпожа, выпрямляя спину и отодвигая в сторону пустую глиняную миску. — Что будешь? — Хочу и буду их защищать. Пусть толку от меня немного, но позицию свою не изменю, каким бы ни оказался конец. Секст умолк. Спорить или возражать не стал. Лишь слегка склонил голову набок, внимательно рассматривая молодую женщину напротив. Лукреция не выглядела испуганной, но и прежней юношеской решимости, какой отличалась в первые годы их знакомства, в чертах уже не было. Взгляд стал спокойнее, глубже. И всё же для Секста она оставалась болезненно прекрасной — как жрицы в храме, к которым нельзя прикоснуться, можно лишь на мгновение успеть посмотреть. Иногда мелькала мысль: быть может, стоило проявить чуть больше настойчивости — в амбициях, в планах. Вряд ли удалось бы подняться до её уровня, но разбогатеть мог бы, накопить достаточно, чтобы предложить хоть что-то. Или если бы Лукреция влюбилась немного сильнее — они бы сбежали без оглядки. Секст знал: она пошла бы на такое, окажись чувства достаточно крепкими. Видел это по тому, как снова и снова порывается уговорить его помочь добраться в проклятый дворец сквозь улицы, охваченные ропотным пламенем. Спустя столько лет перед ним сидел всё тот же человек — потрёпанный жизнью, но не сломленный, в чём-то безрассудный, упрямый до последнего. И Секст понимал: сделает всё, о чём попросят. Потому что не способен отказать. Никогда не был способен. — Мне нужно добраться туда как можно скорее. Настолько близко, насколько это вообще возможно, — уверенно продолжила девушка. — Преторианцы не пропустят. Та побрякушка на цепочке вряд ли их убедит, — подбородком указал на украшение, скрытое под грубой тканью туники. Ладонь девушки невольно легла на грудь, словно пряча предмет от постороннего взгляда. — Это кольцо до сих пор приносило удачу. Мужчина коротко хмыкнул — с явной иронией. — Что тут скажешь… Ты и правда на редкость везучая. — Прекрати. Поможешь или нет? Выходя из тесной каморки, Секст приблизился вплотную и, слегка ссутулившись, чтобы их лица оказались на одном уровне, коснулся носом виска девушки. — Платой за помощь станет ответ на один вопрос, Дарва. Лукреция напряглась всем телом, но отступить не позволил: ладонь легла на затылок, притягивая ближе. — Право знать, мне кажется, имею. Тогда… в ту ночь, когда он тебя избил и… Повисла тишина — то ли слова застряли в горле, то ли уточнения оказались излишними, и требовалось лишь время, чтобы прозвучал ответ. — Он не был способен… да и мы много месяцев уже не… — девушка опустила глаза в пол, хотя увидеть этого было невозможно: Секст уже прижал её ближе и сам закрыл глаза, обнимая. — Не имеет смысла говорить, и без того всё ясно. Ты и сам знаешь. Но раз так важно… да. Ответ — да. — Я бы хотел, чтобы всё сложилось иначе, — едва слышно выдохнул мужчина, морщась от жгучей боли под рёбрами, словно игла вонзилась прямо в солнечное сплетение. — Всё случилось так, как должно было. И я не жалею. У тебя есть ещё трое, так что и тебе незачем… Секст обнял по-настоящему — сильно, как давно желал и как позволял себе лишь в такие моменты. Молодая госпожа ответила на объятия, пальцы скользнули по грубой ткани плаща, сминая её. — Следуй за мной, не отставай, как только выйдем. Постараюсь провести как можно дальше. — Спасибо, — пальцы сильнее вцепились в складки материю накидки. Они покинули дом. Ночная улица встретила сыростью камня и далёким гулом беспорядков. В темноте Лукреция теперь ничем не выделялась среди женщин Субуры: простая туника, тёмный плащ, волосы собраны. Секст пошёл впереди.

***

Сквозь полуоткрытые ставни в комнату проникал шум города — яркие огни факелов протестующих вспыхивали в щелях ставен, вместе с порывами ночного ветра. Это был не непрерывный крик, а тяжёлый, неровный гул, который временами поднимался, словно волна, и снова спадал. Порой из него вырывались отдельные выкрики, проклятия, звуки борьбы и глухая возня. Преторианцы сдерживали толпу как могли. По мраморным коридорам дворца время от времени проносились быстрые шаги: гвардейцы отдавали короткие команды, перекликались, спешили дальше. Дворец стоял на ногах — напряжённый, настороженный, но пока ещё сохранял порядок. Несмотря на буйство за стенами, плебс так и не смог приблизиться вплотную. Каракалла не находил покоя. Съёжившись на резном кресле с высокой спинкой, август силился поймать очертания помещения, в котором находился. Шёпотки Макрина отравляли сознание обрывками фраз, путались и превращались в какофонию, перемешиваясь с голосами давних недоброжелателей. С каждой минутой становилось всё труднее различать, что, когда и кем было сказано. Только страх нарастал,обрамляя тело липким потом. Оказавшись во дворце, старший август потребовал у перепуганных слуг принести обезьянку. Те, несмотря на всеобщую панику и суету, исполнили приказ стремительно. Животное действительно немного успокаивало: ползало по плечам, грело маленьким тельцем участки шеи, где кожа покрылась мурашками от озноба. Крошечные лапки цеплялись за ткань туники, тянулись к лицу, касались пальцев. Каждый раз, когда Каракалла отвечал прикосновением, то будто возвращался в реальность — к чему-то живому, тёплому, дышащему. Мартышка довольно попискивала, если тот реагировал. Гета стоял у стола с вином, придерживая тяжёлое полотно штор, чтобы выглянуть наружу и следить за происходящим. Пальцы сжимали край ткани сильнее, чем требовалось. За пределами дворца народ бесновался, кричал, и император никак не мог найти способ успокоить собственную разъедающую тревогу. Снующий неподалёку ланист демонстративно сохранял спокойствие, однако младший август всё равно ощущал скрытое напряжение. Напускное хладнокровие выглядело убедительно — даже слишком. И всё же что-то казалось неправильным. Тем не менее преторианцы справлялись достойно. Сквозь редкие щели между колоннами и огнём было видно, как строй щитов сдерживает толпу. Верилось, что бунт удастся угомонить: подобное случалось и при отце, и тогда порядок возвращали. Вот только чувство унижения, пережитое сегодня, не исчезнет никогда — в этом Гета был уверен. Мысль об этом сдавливала ребра, и приходилось изо всех сил бороться с собственной слабостью, отгонять картины того, как враги однажды вывернут произошедшее против него. Осознание, что решение было принято на эмоциях, лишь усиливало горечь: следовало сдержаться, обдумать всё, прислушаться к себе, не поддаваться гневу. К тому же некстати вспыхнула обида на порывистость Каракаллы. Пусть младший понимал — брат сейчас не в себе: сидит, потягивает вино, возится с мартышкой и, возможно, просто боится. Но это тоже раздражало. Особенно потому, что сам Гета бояться не должен был. Обещал ведь. — Иного выхода не было, — проговорил младший, в первую очередь самому себе. — Он и его супруга жаждали нашей погибели. Август обернулся к присутствующим — брату и Макрину, — обводя их глазами, словно в поисках одобрения. Зачем — и сам толком не понимал. С лёгким удивлением отмечая: в триклинии не осталось ни слуг, ни преторианцев. Сам никого не отсылал, но мысленно свалил всё на старшего — не желая копаться в уколе внезапного подозрения. Звук голоса Геты встряхнул старшего цезаря, и Каракалла нервно посмотрел на брата. Тот встретил взгляд прямо, явно ожидая подтверждения собственных слов. Вот только Каракалла не слушал. Для него прямой взгляд стал вдруг предвестником опасности. К своему ужасу, он даже не мог понять почему. Вся фигура Геты казалась обвиняющей, силуэт расплывался в свете ламп. Раньше такого не случалось — брат всегда был самым чётким образом среди прочих. — Ты их слышишь? — превратившись в неприятный писк, вырвалось у Каракаллы. — Они хотят наши головы. И всё потому что ты… Брови младшего взметнулись вверх в искреннем шоке. Невозможно было поверить, что в такой момент брат пытается обвинять его — пока сам Гета изо всех сил старается подавить эмоции и вернуть себе спокойствие. — Угомонись. Преторианцы разгонят эту толпу так же, как делали всегда. Однако Каракалла лишь сильнее разошёлся. Сжатые кулаки с глухим стуком ударили по подлокотникам кресла. Лицо перекосилось от злости. Мартышка испуганно заверещала, спрыгнув на низкий столик, попутно опрокидывая пустой бронзовый бокал. Звон металла о мрамор резанул по нервам. Старший август, заметив, дёрнул цепочку — животное метнулось обратно, карабкаясь по складкам туники прямиком на рыжие волосы. Столь нелепое, истеричное поведение так взбесило Гету, что тот рявкнул: — Убери эту проклятую обезьяну, или я её выброшу. Каракалла резко вскинул голову, губы искривились, будто готовясь зарычать. — Не говори так о Дондасе. Не смей трогать его! Гета несколько секунд смотрел на брата, пытаясь понять, откуда такая реакция.Тот, кто всегда ратовал за жёсткие меры первым, требовал крови и расправ, теперь ощетинился, защищая никчёмную тварь. Вместо того чтобы поддержать. Рассмеялся бы, как обычно, — и Гета не стал бы так распаляться. Безумие брата оказалось настолько не к месту, настолько раздражающе-близким и оттого болезненным, что терпение лопнуло. В глубине души Гета хотел лишь одного — чтобы Каракалла очнулся, стряхнул с себя этот морок и снова стал прежним. — Приди в себя! — вырвалось у него. Лишь через секунду дошло: рука взметнулась, и тёмно-красная струя фалернского плеснула прямо в лицо старшему. Бокал замер в пальцах, пустой, пока вино медленно стекало по щекам, по подбородку, капало на мраморный пол, оставляя тёмные пятна. В триклинии повисла тишина. Каракалла замер. Выражение из злого сменилось на потерянное, практически детское, с широко распахнутыми глазами. Стоило Гете отступить назад и в гнетущем молчании поставить опустевший кубок на столик, как старший в тот же миг подорвался. Прижав мартышку к груди, Каракалла резко зашагал прочь — сначала в смежные комнаты, а затем ещё дальше, судя по быстро удаляющимся шагам. — Вот же… — выдохнул себе под нос младший. Макрин приблизился на несколько шагов, скрывая невольно набежавшую на губы улыбку. — Возможно, ему стоит побыть одному. — Да. — качнув головой, согласился император, так и не удостоив ланиста прямым взглядом. — Простите моего брата, его состояние… — Гета не стал договаривать. Пусть внутри всё ещё кипела злость, пусть неловкая перепалка оставила неприятный осадок, август не собирался оправдываться перед каким-то ланистом. Каким бы полезным тот ни оказался для империи. — Позволите поговорить с ним? Гета лишь махнул рукой, давая разрешение.

***

Дойдя до комнаты с большим столом, Каракалла замедлил шаг, внезапно почувствовав, что запутался и не знает, куда идти дальше. Виски сдавило болью, от которой хотелось спрятаться. Грудь жгла уязвлённость — от поступка младшего. Тошнота подкатила к горлу стремительно, и, не придумав ничего иного, август опустился на пол, прикасаясь ладонями к прохладному мрамору. Затем и вовсе забрался под стол, словно ища убежища от всего мира. К удивлению, такое укрытие действительно помогло: тошнота постепенно отступила. Однако головная боль только усилилась, делая очертания комнаты ещё более размытыми. Раздавшиеся шаги сначала показались ему бредом. Звук собственного имени бросил в дрожь. Каракалла медленно оглянулся и только тогда понял — рядом кто-то стоит и зовёт по-настоящему. Макрин наклонился ближе и позвал ещё несколько раз, прежде чем август выбрался из-под стола и с трудом поднялся на ноги. — Мой император, вы в порядке? — мягко, почти ласково произнёс Макрин, голос опустился до интимного полушепота. — Хотелось поддержать вас… уверить, что полностью на вашей стороне. — Ничего никогда не принадлежало мне одному. И не должно было… — бормотание прервалось. — Всё всегда было нашим. Каракалла сомкнул веки, будто пытаясь отгородиться от света или от воспоминания. — Ещё в утробе он пытался меня задушить. Но говорил, что выдумываю… что это бред. — Ты помнишь это? — с заметным интересом откликнулся Макрин, делая ступая ближе. — Мне казалось… что и правда выдумал. Август наконец посмотрел прямо на ланиста. В голубых глазах плескались испуг и растерянность — смесь, от которой зрачки расширились. Странные признания вырвались наружу только затем, чтобы их опровергли, успокоили, вернули в привычную колею. Но внутри всё смешалось: пульсирующая боль в висках, вспышки перед глазами, горький осадок от слов Геты, внушённая угроза, которой не должно было существовать. Ведь всё наладится? Младший пытался донести именно это, разве нет? Страхи — лишь плод изломанного разума, морок, который рассеется, если вернуться к брату, прижаться к нему, как прежде. — Я должен предупредить вас, — выждав паузу, проговорил Макрин. Каракалла сразу напрягся, сосредоточившись сначала на тёмной коже мужчины, затем на чёрных радужках напротив. — Твой брат собирается обвинить тебя. Перед сенатом. И разом покончить со всеми проблемами. Август натянулся, точно тетива лука. Веки дрогнули, губы сжались в недоверчивой, кривой гримасе. — Это ложь! — вышло всхлипом. — Это он приказал! Макрин медленно опустил подбородок в знак согласия. — Но его слово будет убедительнее. Тем более он так долго ждал возможности. — Возможности? — Давеча император поделился со мной: ему одному изначально было предначертано взять власть целиком. Ланист нарочно растягивал слоги, смакуя, как бледнеет Каракалла, как рот раскрывается все шире. — Когда один брат свидетельствует против другого… да ещё и при таких обстоятельствах. — Гета никогда не стал бы… — Всё, чего я желаю, август, — это защитить вас. Мысли снова спутались в клубок. Нужно немедленно поговорить с ним. Немедленно. Несмотря на то что подобный разговор уже случался — в ту самую ночь перед заседанием сената, когда его тряслось, точно осиновый лист на ветру, а ноги едва слушались по пути в курию. Или тогда он доверился? Воспоминание ускользало, расплывалось в тумане. — Вам стоило уехать прочь, мой император. — Нет, я… — Но я готов оказать помощь, если потребуется. — Нет… Макрин некоторое время стоял рядом, осторожно положив руки на плечи Каракалле, даже слегка поглаживая — в движении, похожем на заботу. После чего, мужчина резко отстранился, и из складок длинной одежды выудил узкий кинжал. Лезвие тускло блеснуло в свете ламп. Ланист протянул оружие вперёд. — На всякий случай. Каракалла оцепенел, ошарашенно уставившись на кинжал, не решаясь принять. Макрин, не дожидаясь, деликатно, но настойчиво вложил холодный металл в трясущиеся ладони и поспешил удалиться. Каракалла несколько секунд смотрел на дверь, не замечая веса оружия. Дондас тихо щебетал у самого уха, перебирая цепочку на шее хозяина и цепляясь лапками за волосы, будто подзадоривая, тревожил измученное сознание. — Он всё врёт. Врёт. Врёт. Казалось, будто это мартышка шепчет прямо в ухо. — Он вынужден. Почему ты не слушал меня, Каракалла? Ты болен, Каракалла. Голоса смешались, отдавая оттенками отца и матери — низкий, властный бас Септимия и тонкий, но язвительный тембр Юлии. Они скребли по разуму, царапали, подначивали, множились эхом в голове.

***

Флавий расположился в таблинуме, чтобы иметь возможность заниматься делами и одновременно держать под наблюдением всё, что происходило в доме. Входные двери были заперты, тяжелые засовы опущены, и редкие звуки с улицы доносились лишь глухим, приглушённым гудением. Цезеллия вышла к нему спустя некоторое время. Беременность уже начала сказываться: пришлось долго устраиваться среди подушек на широком ложе, подбирая положение, при котором небольшой, но уже заметный живот не причинял неудобства. Устроившись, она потянулась к стопке пергаментов и табличек с записями, которые супруг перенёс из своего рабочего угла, и принялась неторопливо их разбирать. В доме стояла настороженная тишина. Несколько слуг, стараясь ступать как можно бесшумнее, время от времени выскальзывали за порог — одни с короткими записками, другие с поручениями. Их отправляли на улицы, чтобы собрать слухи, передать распоряжения или вернуть ответные послания. Советник сделал всё, что было в его силах сразу после того, как в городе вспыхнули волнения. Курьеры уже разъехались к ближайшим союзникам: как только смута утихнет, предстояло быстро выровнять политическое положение и, прежде всего, собрать Малый совет. Недавнее донесение от префекта претория несколько успокоило Флавия. В письме утверждалось, что ситуация остаётся под контролем и, вероятно, беспорядки удастся подавить в ближайшие часы — возможно, ещё до рассвета. Императоры находились во дворце, считалось в безопасности. Тем не менее советник ждал дополнительных вестей: один из слуг, находившийся при дворце, должен был передавать новости сразу, как только появится что-нибудь важное. Флавий то и дело поднимал взгляд от пергаментов к атрию, прислушиваясь к каждому звуку за дверью, будто надеялся различить шаги очередного посланника ещё прежде, чем тот переступит порог. Слова Приска не покидали Флавия ни на минуту, вновь и вновь возвращаясь в мысли и вынуждая признать простую истину: сенатор был прав, действовать следовало резче. Теперь оставалось лишь дождаться, пока в городе воцарится хотя бы относительное спокойствие. Советник рассчитывал, что не напрасно вложил столько усилий в установление контактов с генералами ближайших провинций. Давление, оказанное на сенатора Домиция, позволило наладить несколько полезных связей, хотя дело было не только в нём. Лукреция тоже успела постараться перед отъездом: переписка с супругами нескольких легатов оказалась куда полезнее официальных обращений, а к словам были добавлены и собственные средства, вложенные без сожаления. Иными словами, советник был подготовлен, и самый дерзкий план всё отчётливее вырисовывался наилучшим, пусть и рискованным решением. Доказательств, пусть и косвенных, удалось собрать достаточно, чтобы окончательно придавить оппозицию, как только угаснут городские беспорядки. Неприкосновенным оставался лишь Скапулла — против сенатора не существовало весомых аргументов, несмотря на то что почти всё окружение того состояло из предателей. Возможность появится лишь в том случае, если кто-то из приспешников засвидетельствует против своего покровителя, и именно этого Флавий намеревался добиться. Советник склонился к вошедшему слуге, позволяя передать краткие вести из города прямиком на ухо, и задумчиво провёл указательным пальцем по краю бокала с так и не отпитым вином. Красная поверхность слегка дрогнула. — Бунтовщики у Палатина, господин. Но пройти дальше не могут, гвардия удерживает оборону. Несколько домов патрициев горят. Говорят, дом сенатора Руфуса подожгли — толпа проломила двери. Однако всё обошлось: сенатор с семьёй успел уйти, и кто-то приютил их. Кто именно — сказать не могу… и… — Говори, — твёрдо приказал Флавий. — Дом госпожи Дарвы Лукреции тоже пострадал. Насколько мне известно, несколько рабов убито. Похоже, кто-то намеренно навёл толпу на её жилище. — Чёрт возьми… Отправь туда людей, если это ещё возможно. Пусть проверят, кто уцелел. Если прислуга жива — могут переждать здесь. — Советник хмурился, понимая, насколько полезными оказались люди Лукреции в недавней добыче сведений. — Есть женщина по имени Ниса. Её особенно важно привести в целости. Слуга коротко кивнул и поспешил выполнить поручение. Когда шаги стихли в глубине дома, хозяин таблинумa устало закрыл лицо ладонями и шумно выдохнул. — Что произошло, милый? — Цезеллия неуклюже поднялась с ложа и, осторожно ступая по мозаичному полу, направилась к столу. Остановившись рядом, мягко положила ладонь на плечо супруга. — Дом Лукреции пострадал. И её люди тоже. Из груди женщины вырвался тихий звук, похожий на писк. Цезеллия попыталась сдержаться, досадуя на собственную внезапную чувствительность — в последние недели эмоции брали верх слишком легко. Пальцы чуть сильнее сдавили плечо Флавия в безмолвном жесте поддержки. — Но мы приютим их, верно? Раз уж Лукреция отсутствует… невесть где. — Ты знаешь, что пока я не могу рассказать… — Естественно. — Цезеллия криво усмехнулась, подхватывая свободной рукой наполненный бокал с вином. — Надеюсь, она хотя бы в безопасности, — колко добавила, делая небольшой глоток, а затем ещё один. — В большей, чем если бы была здесь, как видишь, — не без язвительности парировал Флавий. Еще один посланец появился в таблинуме, отличаясь на редкость быстрой походкой. На ходу склоняя голову в почтительном жесте, раб протянул пергамент, явно свёрнутый наспех пополам, с неровными краями и следами поспешного сминания. Флавий вскрыл послание немедленно. Сообщение оказалось коротким — всего несколько строк, написанных неровной рукой, в которых угадывалась явная нервозность. Вести пришли из дворца, от того самого верного слуги: Несколько слуг тайно готовятся пустить кого-то. Приказ сенатора, который благоволит им. Я подслушал, но сам не раскрыт. Преторианцы во дворце есть, но… Дальше слова размывались от свежих чернил, оставляя лишь неразборчивые пятна. Удалось прочесть обрывки: Отослали… попытка… покушение? Пока взгляд скользил по скудным строкам, Цезеллия неуверенно опустилась на стул рядом. Ладонь легла на солнечное сплетение, будто в той области внезапно возник неприятный спазм. Женщина даже не задумалась о том, насколько резко опустилась на сиденье — ещё минуту назад каждое движение было осторожным и медленным. Советник отвлёкся от пергамента лишь после громкого удара — ладонь женщины с силой опустилась на стол, требуя внимания. Поднял глаза, всё ещё погружённый в только что прочитанное, внутренне убеждённый: именно Скапулла мог решится на сумасбродный шаг именно сейчас, в удачный момент хаоса, и промедление недопустимо. Нужно немедленно выдвигаться к Палатину, чтобы предотвратить катастрофу. Однако Цезеллия выглядела иначе. Лицо побледнело, глаза испуганно расширились. Повторила удар по столу уже слабее и замерла, рвано дыша. — Что? — рассеянно выронил советник, только теперь осознав, что супруга не в силах выдавить ни связного слова. — Не могу… — выдохнула Цезеллия, захлёбываясь воздухом. Флавий рывком поднялся со стула, увидев, как тело женщины медленно кренится набок, грозя соскользнуть с сиденья. Подхватил за плечи, удерживая. — В чём дело? — напряжение в голосе стало заметно сильнее. В ответ раздался хриплый шёпот: просьба помочь добраться обратно до ложа. Он немедленно подхватил её под руки и перенёс, осторожно укладывая на мягкие подушки. Лишь приняв горизонтальное положение, Цезеллия закашлялась — сначала тихо, затем судорожно, а следом тело скрутило в резком рвотном позыве. Ладони инстинктивно обхватили округлившийся живот, словно пытаясь удержать боль внутри. — Найдите лекаря, немедленно! — крикнул хозяин дома в сторону, где уже начинали собираться перепуганные слуги. — Позовите Ульпию. Сюда! Немолодая рабыня появилась в таблинуме спустя считанные мгновения, почти бегом бросившись к госпоже. Цезеллия корчилась в спазмах, не в силах произнести ни слова. Служанка попыталась приподнять голову, чтобы заглянуть в лицо, но в тот же миг женщина больше не смогла сдерживать рвоту. Содержимое желудка выплеснулось — частично на рабыню, частично на гладкий мраморный пол. Красноватая жижа растеклась неровным пятном, смешиваясь с пылью и крошками воска. Женщину вырвало снова — уже сильнее, с надрывным стоном; пальцы судорожно впились в живот, тело затряслось от невозможности остановить приступ. Флавий оцепенело стоял у изножья ложа, не понимая, что предпринять. Взгляд метался от бледного лица жены к растекающейся луже, а в голове вихрем кружились обрывки: размазанные чернила на пергаменте, слова о покушении, преторианцы во дворце, Скапулла, который, похоже, не стал ждать… Нужно действовать немедленно, выдвигаться к Палатину, пока не поздно. Но ноги словно приросли к мозаике, а в ушах стоял лишь влажный хрип и тяжёлое дыхание Цезеллии. — Что с ней? — впервые в жизни Флавий не мог сразу осмыслить дальнейшие шаги и требовал ответа нетерпеливо. Ульпия слыла сведущей женщиной: в последний месяц она часто помогала госпоже при сложной беременности, сопровождающейся недомоганиями Потому советник отчаянно надеялся услышать хоть какое-то объяснение. — Что госпожа ела? — Ничего необычного. Мы ужинали больше часа назад. Что с ней происходит? Разговор получался спутанным: прерываемым хрипами, всхлипами и беспокойным ворочанием Цезеллии. Женщина металась по ложу, пытаясь справиться с собственным телом. Служанка осторожно отняла её ладони от живота и начала ощупывать живот и грудь, пытаясь понять причину приступа. Цезеллия на мгновение распахнула веки и попыталась заговорить, но новый рвотный спазм прервал попытку. — Что пила? — настойчиво спросила Ульпия. — Мы пили за ужином… — начал Флавий и вдруг осёкся. — Она сделала глоток вина из моего бокала. Рот приоткрылся от внезапного озарения. Сбросив оцепенение, Флавий метнулся к столу, схватил злополучный кубок. Служанка подошла следом, без церемоний опустила мизинец в остатки вина, дала капле упасть на язык и немедленно сплюнула в сторону. — Не заметили горечи, господин? В вине посторонние травы, их там быть не должно. — Я… я не пил, — с явным шоком отозвался советник. — Я попробую помочь госпоже, пока ждём лекаря… но такая рвота и напряжение не пойдут на пользу ребёнку. Не объясняя больше, Ульпия поспешно окликнула двух рабов, приказав принести воду, чистые ткани и чашу. Затем почти бегом направилась к своей маленькой комнатке при хозяйских покоях, где хранились мешочки с травами и настои. Одна из служанок осталась подле Цезеллии — тщетно пытаясь поддержать и успокоить госпожу, гладила по спине, шептала ободряющие слова на грубом просторечье, пока та корчилась в спазмах. Флавий отчего-то не смог заставить себя подойти к супруге. Стоял в стороне, следя за суетой, изо всех сил пытаясь взять в толк, как правильно поступить. Любое действие казалось легче, чем приблизиться к ложу. Чем угодно занять руки — лишь бы не коснуться жены, которой всё равно не способен помочь. Только этим и можно было объяснить, странное, чувство от которого сводило внутри. Никогда прежде подобного не случалось. Казалось, стоит прикоснуться — и дурнота перекинется и на него, скрутит так же, как её. И дело вовсе не в брезгливости. Как яд мог оказаться в его доме? Кто-то из слуг подлил отраву в напиток прямо под его носом. Вероятно, виновный сейчас стоял здесь же, среди остальных. Мужчина нервно сглотнул, медленно оглядывая десяток перепуганных рабов, собравшихся у входа в таблинум. Поймав взгляд главного, доверенного слуги, советник шагнул вперёд и остановился почти вплотную. — Никого не выпускать. Пусть привратники соберут всех слуг в одном месте. Лишь Ульпия и рабыня госпожи могут подходить к ней. Если понадобится помощь… задействуй Клемента. Никого больше. Понял? Вольноотпущенник покорно опустил голову. — Сателлита и ещё двоих-троих я беру с собой. Мне они понадобятся в пути. Не дав ошеломлённому слуге вставить ни звука, Флавий резко развернулся и направился вглубь дома — готовиться к выходу. Выбор был сделан. Шагал прямо, не оборачиваясь. За спиной оставались стоны и глухие всхлипы Цезеллии. Всё это пришлось задавить в себе, глубоко, почти насильно. Задавил все чувства как можно глубже, про себя повторяя: служанка справится с блевотой, лекарь, едва явится, сумеет нейтрализовать действие яда. Иного выхода нет. Оставаться здесь — значит предать долг. А допустить смерть императоров он не имел права.

***

Несколько привратников уже собрались у бокового выхода, ведущего в узкий переулок за домом. Дверные створки держали приоткрытыми, чтобы не скрипнули в решающий момент. Люди ждали молча, готовые двинуться по первому знаку. Каждый был переодет в простую дорожную накидку — грубую, ничем не примечательную, такую, какую носят ремесленники или мелкие торговцы, возвращающиеся домой после долгого дня. Ни украшений, ни знаков дома, ни поясов с дорогими застёжками — всё, что могло выдать принадлежность к знатному дому, осталось внутри. Флавий также сменил одежду на простую, неприметную тунику и накинул тёмный плащ. Пояс затянул потуже, проверяя, удобно ли идти. Собравшись с силами, советник направился к выходу, на ходу продумывая путь. До Палатина можно было добраться несколькими дорогами, но главные улицы кишели людьми. Значит, придётся идти узкими каменными лестницами и задними проходами, которыми пользовались носильщики и мелкие торговцы. Там легче укрыться и быстрее миновать кварталы. Флавий мысленно перебирал знакомые подъёмы к холму, рассчитывая, какой из них позволит обойти наиболее опасные места и не столкнуться с разъярённой толпой, блуждающей по улицам. — Господин… — старая служанка окликнула почти у самого выхода, когда советник уже почти поравнялся с группой своих людей. Флавий бросил на неё короткий взор и невольно замедлил шаг. Мрачный, сосредоточенный вид знахарки заставил остановиться. — Всё стихло, я полагаю… Рвоту удалось унять? — намеренно направил разговор в иное русло, словно речь шла о пустяковой хвори. — Рвота прошла, господин… — тихо ответила женщина. — Но от напряжения… начались роды. Советник резко отвернулся, чтобы скрыть лицо. Кулаки сжались так крепко, что ногти впились в ладони; спрятал их под складками плаща. — Госпожа не может разродиться… потому и кровоточит. — Ульпия говорила сухо, почти бесстрастно, но в голосе звучала печаль. — Боюсь, помочь ей я не смогу. — Дождитесь лекаря и… — Простите… но судя по состоянию госпожи, лекарь не сотворит чуда. Вам следует заглянуть к ней… Флавий вяло кивнул, точно в густом тумане. Развернувшись, он медленно пошёл вслед за ней по коридору. И тут донёсся крик. Грубый, рваный, полный боли. Жена вопила так, будто тело разрывали изнутри. Вопль сорвался на плач, затем на сиплое стенание; Цезеллия кричала на окружающих, умоляла, снова кричала — и среди этих прерывистых вскриков советник ясно различил собственное имя. Ступни враз сделались неподъёмными, словно налитыми свинцом. Продвинуться дальше не вышло. Арка, ведущая в таблинум, где лежала она, внезапно показалась чем-то пугающим и непреодолимым. До неё оставалось всего несколько шагов — не больше десятка. Но даже один такой шаг Флавий сделать не сумел. Оглушающее чувство обуяло его — неумолимое, неуправляемое желание броситься прочь. Не к Палатину, не к императорам — просто прочь из дома, вырваться на улицу, бежать несколько миль, а может, и больше, пока в груди не останется воздуха. И сопротивляться этому порыву не получалось. Разум твердил обратное: нужно вернуться, увидеть супругу в последний раз. Следовало изначально остаться рядом. Но смотреть не хотелось. И где-то глубоко внутри жила почти детская, нелепая вера — если не смотреть, значит, происходящего как будто и нет. Заставлял себя держаться за призрачное видение: случившееся — лишь ошибка, дурной морок. Единственная задача сейчас — предотвратить гибель императоров. А когда это будет сделано, дом снова встретит тишиной, и там будет ждать живая, здоровая Цезеллия. Служанка остановилась в проёме. Ладонь легла в углубление каменной арки, пальцы невольно скользнули по холодному краю. Ульпия молча наблюдала за советником — не строго, без укоризны, лишь с тихим пониманием того животного ужаса, который иногда охватывает человека, когда тот отказывается принять происходящее. И когда Флавий резко развернулся на пятках и бросился прочь — почти бегом, как перепуганный мальчишка, к привратникам, собравшимся у выхода во двор, старая рабыня лишь смотрела вслед удаляющейся фигуре. Без осуждения. С усталой, молчаливой грустью.