-47- О кривом склоне, ловушке и мольбе вернуться.

«Furor arma ministrat.» —

(«Безумие само подаёт оружие.») —

Virgil, Aeneid, I.150

Когда улицы внезапно разошлись и впереди открылось пространство у подножия холма, Секст мгновенно стиснул запястье молодой госпожи, чтобы не потерять её в густеющем людском потоке. Бунтующие уже не просто шли — они давили, нагнетали, словно живое море, напирающее на берег. Чем ближе к вершине, тем сильнее становилось это давление, тем гуще и яростнее делался гул. Палатинский дворец горел в ночи множеством факелов, точно огромный жертвенник или храм, хотя до него ещё оставалось изрядное расстояние. Свет от огней отражался на мраморных фасадах и статуях, заставляя строения казаться парящими над городом. Лукреция цеплялась за ладонь спутника изо всех сил, пальцы побелели от напряжения. Наконец, когда они сумели сместиться чуть в сторону, вырвавшись из самого плотного ядра толпы, причина замедления стала очевидна. Поперёк пути стояла стена преторианцев. Несколько шеренг щитов, сомкнутых без единого просвета, образовывали сплошную бронзово-красную преграду. Металлические кромки и умбоны ловили отблески пламени и вытягивались в одну непрерывную огненную полосу, за которой угадывались подъёмные марши — широкие каменные ступени и мощёные дорожки, ведущие к самому сердцу Палатина. Ропот стоял в ушах сплошным звенящим фоном, сбивая с толку и лишая возможности ориентироваться. Потому девушка полностью полагалась на Секста, когда тот вытягивал её из давки, ведя собственным маршрутом — так же, как и прежде в городе, когда приходилось петлять среди тесных улочек. Но чем ближе к подножию императорского холма они оказывались, тем труднее становилось ускользать от людского половодья. Здесь, на открытой местности, не было ни узких поворотов, ни закоулков — только голое пространство, заполненное тысячами тел, и впереди — эта неподвижная, блестящая стена щитов. Строй преторианцев двинулся, реагируя на злостные выкрики и попытки прорваться. Всё случилось внезапно, одной тяжёлой волной. Солдаты синхронно шагнули, выставив щиты под углом, и железная стена двинулась на толпу, вдавливая её назад. Люди в первых рядах засуетились, потеряли равновесие; плотность была такой, что падение одного тянуло за собой сразу нескольких. Кто-то оступался, кто-то спотыкался о чужие ноги, кто-то падал, увлекая соседей вниз. Земля уже стала скользкой от пота и пыли, поднятой тысячами сандалий. Ругательства, проклятия, визгливые вопли обиженных — всё это вырвалось наружу с новой силой, заглушая даже треск факелов. — Сюда, — коротко бросил Секст, заметив, как один из протестующих — тяжёлый, запыхавшийся мужчина — неловко оступается, всем телом выдавая скорое падение. Лукреция послушно метнулась следом, едва успев уклониться от спины и локтя незнакомца. Секст сместился в сторону, начиная двигаться наперерез общему потоку, очевидно стремясь вырваться из самой гущи и пробраться ближе к краю. Протискиваться всё равно приходилось — плечом, боком, короткими толчками, пусть и заметно легче, чем на подступах к главным ступеням, ведущим к дворцу. Неожиданно охваченная огнём просмоленная пакля пронеслась у самого лица мужчины. Секст резко отпрянул, толкнул какого-то детину, что нёс эту импровизированную головню, и рявкнул, не сдерживаясь: — Проклятое стадо! Будь обстоятельства иными, перепалка наверняка затянулась бы — в ответ уже полетели несколько сочных оскорблений, густо приправленных плевками в его сторону. Но ярость пришлось проглотить. Лукреция, стиснув зубы до боли в скулах, упрямо игнорировала происходящее вокруг, ведомая единственной целью — попасть во дворец; хотя, столкнувшись с этим хаосом лицом к лицу, надежды на успех с каждой минутой становилось всё меньше. Секст резко дёрнул спутницу к себе, развернул её корпусом и протащил сквозь узкую щель между двумя телами, где толпа на миг расступилась. — Столько всего хочется высказать по поводу этой... увлекательной затеи, — процедил он с ядовитой иронией, продолжая медленно продвигаться и прикрывая девушку собственным телом от случайных толчков. Лукреция хотела бы извиниться — хотя бы за то, что втянула в эту сумятицу, однако сама была на взводе и предпочла промолчать, опасаясь, что вместо благодарности сорвётся на язвительность. Секст действительно помогал, хотя ничто не обязывало его рисковать здесь, среди этого безумия; она прекрасно сознавала, как использовала их давнюю связи, чтобы затащить его в самую гущу мятежа. Наконец оба оказались ближе к одному из участков кордона. Скопление здесь заметно редело, оставаясь позади. Преторианцы, однако, держали и этот фланг: шеренга щитов по-прежнему стояла непроницаемо, отрезая любые поползновения. Перед военной стеной оставалась узкая полоса пустого склона — всего несколько шагов голой, утоптанной земли, где трава уже была вырвана с корнем. Мужчина остановился, быстро оценивая обстановку и мысленно хваля себя за выбор именно этого пути. Склон здесь был особенно крут, почти обрывист; протестующим негде было собраться, а гвардейцам хватало одного-двух толчков щитом, чтобы сбросить человека вниз. Лукреция и сама почувствовала, как лодыжка предательски подвернулась на неровной поверхности; вокруг пыхтели и бурчали разрозненные кучки плебса, которые постепенно стекали обратно к центру беспорядков — давить здесь было попросту неудобно, слишком скользко и ненадёжно. — Ступай к преторианцам. Здесь они не такие взвинченные и, думаю, могут пропустить… важных посетителей. Я подожду. Девушка медленно разжала пальцы, отпуская его ладонь. — Спасибо. Если не выйдет... — Подожду. Отсюда видно, пропустят или нет. — Можешь не ждать. — Как скажешь. Иди уже, женщина, — фыркнул, отступая на шаг назад, в сторону толпы, где его тут же подхватило течение. Внезапно нога соскользнула и Секст, потеряв равновесие, покатился вниз, прямо в гущу небольшой группы римлян. Те мгновенно окружили упавшего, принявшись толкать и огрызаться грубыми выкриками. Молодая вдова ничего этого не видела, с усилием поднимаясь к линии щитов. Нога наконец нащупала подошвой вросшую в склон каменную ступень, потёртую тысячами шагов. Солдат предупредительно крикнул: — Назад. — Позвольте подойти, мне нужно подняться наверх, я могу предъявить… — насколько хватало дыхания, проговорила Лукреция, делая ещё один осторожный шаг вперёд, сокращая расстояние, но всё ещё оставаясь вне досягаемости вытянутой руки. — Никого наверх, — отрезал солдат, качнувшись вперёд всем телом в знак предупреждения. Но девушка не остановилась, пока не оказалась вплотную к сомкнутым щитам. Её упорство подстегнуло толпу позади — люди, подражая ей, начали медленно, но уверенно продвигаться вверх по склону. Один из преторианцев толкнул её щитом в грудь — не сильно, но достаточно, чтобы второе предупреждение прозвучало ясно. — Послушайте… вы обязаны меня пропустить, — ладонь скользнула под ворот туники, вытаскивая на цепочке кольцо. — Я подопечная Августа. Несколько преторианцев сместились левее, оттесняя тех бунтующих, кто пытался воспользоваться моментом и протиснуться ближе. Однако солдат, к которому обращалась Лукреция, никак не реагировал — лишь давил щитом в грудь, требуя отступить. — Глупец, посмотри! Пальцы вытянули кольцо вперёд настолько, насколько позволяла длина цепочки. Если бы не ночной сумрак и дрожащий свет факелов, внутри обода можно было бы различить мелкую гравировку — личные инициалы: P·S·G. — Взгляни! — повысив голос потребовала Лукреция. Тщетно. Гвардеец не обращал внимания, куда больше сосредоточившись на нарастающем шевелением её спиной — плебс постепенно подтягивался вверх по склону, готовясь к новой попытке прорыва. — Поди прочь, женщина! — рявкнул напоследок, толкнув уже всерьёз. Лукреция не удержалась и попятилась назад. Пятка соскользнула со ступени, на мгновение повиснув над пустотой склона, и внутренности болезненно сжались — падение вниз по крутому склону обещало не просто ушибы, а настоящий мучительный спуск. Выдохнув себе под нос, с нарастающей злостью, молодая госпожа вновь шагнула вперёд, отказываясь сдаваться так просто. Склон под ногами всё так же предательски осыпался, однако настырство оказалось сильнее осторожности. Не совладав с эмоциями, девушка шумно выругалась и решительно двинулась назад к щитам, готовая обратиться к преторианцам уже без прежней сдержанности. — Я подопечная императора Геты! — со всем доступным велегласием вскрикнула. Слова разошлись по склону неожиданно далеко. Несколько голов в строю гвардейцев резко повернулись, однако не меньший отклик вызвало имя и среди мятежников. Даже находившийся поодаль Секст, казалось, уловил знакомый голос. Лукреция прекрасно понимала, чем может обернуться подобное признание, и холодок уже пополз вдоль позвоночника: позади начали переговариваться, переспросы перекатывались — «что она сказала?» — и в этих словах звучало не любопытство, а гневное возбуждение, подогреваемое самим именем ненавистного августа. Для преторианцев же подобный возглас прозвучал скорее как дерзкая бравада. Видя, как сзади всё больше душ подтягивается вверх по склону, они двинулись вперёд плотным шагом, больше не церемонясь. Щиты качнулись разом, тяжёлая линия подалась вниз, сталкивая Лукрецию и тех немногих, кто успел добраться. Девушка повалилась назад, спиной налетев на кого-то из протестующих; дальше всё произошло стремительно — несколько тел покатились вниз по склону, пока движение не остановили другие люди, оказавшиеся позади. Для Лукреции падение оказалось относительно мягким — чужие плечи, локти и спины смягчили удар. Однако две цепкие ладони тут же сомкнулись на плечах. Незнакомец, оказавшийся за спиной, резко притянул к себе и вопросил: — Императорская кто? Ты говорила… — Чушь не неси! — возразила Лукреция, резко дёрнув плечами, чтобы стряхнуть крепкий захват и обернуться. — Если бы эти ублюдки пропустили меня, смогла бы отвлечь их изнутри, и вы бы прошли. Затылок ныл — по всей видимости, от удара о грудь того самого римлянина при падении, но в моменте оставался только один выход: лгать уверенно. Иначе незнакомец мог действительно придушить на месте. — Так ты не… А чем ты там перед ними размахивала? — Посмотри на меня хорошенько! — дёрнулась сильнее, высвобождаясь окончательно, и, упершись ладонями в сырой склон, поднялась на ноги. — Я похожа на нежную матрону? Это называется хитрость, болван неотёсанный! Несколько человек, тоже пострадавших от неудачного скатывания по склону, хмуро переглядывались, потирая ушибленные части тела. Поймавший Лукрецию ранее оторопело уставился на молодую вдову, будто пытаясь решить, верить или нет. — Тут такое место, что не протиснуться, — продолжила Лукреция уже деловитей, отряхивая грубую ткань плаща и туники от комьев земли и сухой травы. — Вот и решила… На пораненную ладонь внимания не обращала. Глаза держала опущенными — так легче скрыть испуг. Сердце колотилось так, будто хотело выскочить прямо через рот; лишь бы поверили, лишь бы не полезли дальше расспрашивать. — Ай да лиса! — хлопнув себя по бедру, полухохотнул один из сидящих на земле. — Эй, глядите, пропускают кого-то! — донёсся крик из толпы. Лукреция резко обернулась, устремляя взгляд вверх по склону. Там, где холм выгибался ещё круче и выступала узкая каменная ступень, стоял человек, а за спиной виднелись ещё трое — в простых плащах, без всякой вычурности. Однако преторианцы слушали. Несколько шлемов склонились ближе, а линия щитов начала чуть расходиться, будто готовясь освободить проход внутрь. Лукреция плюнула на осторожность и страх. Набрав воздуха в грудь, рванула вверх по склону, прямо к единственной возможности попасть за оцепление. — Стойте! — завопила во весь голос, уже не стесняясь собственного визга; в такой момент стыд был роскошью, которой не существовало. Флавий не придал происходящему значения: сосредоточенный, уверенный в собственных людях, советник следил лишь за тем, как строй постепенно раздвигает щиты, открывая проход для него и тех, кто должен последовать за ним. — Стойте! С поразительной прытью, молодая госпожа карабкалась вверх. Трава под ногами ползла, влажная от ночной росы; несколько раз девушка почти падала, но хваталась за пучки, вырывая их с корнем, лишь бы удержать равновесие. К тому моменту, когда удалось добраться до группы людей, Флавий уже прошёл за спины преторианцев. Двое, следовавшие за советником, как раз входили, третий собирался протиснуться последним. Лукреция успела вцепиться в накидку замыкающего — сперва одной рукой, затем другой ухватилась за предплечье. Мужчина мгновенно напрягся, перехватывая запястье поверх её пальцев и силясь разжать неожиданно сильный хват. — Моё имя Дарва Лукреция! Подопечная императора Геты, проведите меня во… — слова оборвались хрипом, привратник перехватил горло, близко к линии челюсти, сдавливая ровно настолько, чтобы дыхание перекрыло. Слуга советника знал, что матроны в городе нет. Поэтому сомнений не возникло — перед ним наглая самозванка. Он уже готовился отшвырнуть её прочь. Флавий, услышав суматоху и обрывки имени, всё-таки обернулся — и обомлел, узнавая лицо молодой вдовы, подсвеченное языками пламени. Она всё ещё держалась за ткань накидки, несмотря на пережатое горло, но силы таяли на глазах. — Отпусти! Отпусти её! — советник быстро зашагал обратно, повышая голос, чтобы перекрыть шум. Слуга, поражённый, глянул на господина и немедленно убрал руку. — Пропустите. Пропустите девушку! — приказал Флавий. Привратник без колебаний потянул Лукрецию на себя, затем подтолкнул к проходу так, что та буквально влетела между щитами, едва не столкнувшись лицом к лицу с ошарашенным советником. Металлическая окантовка с глухим звоном сомкнулась за спиной, отрезая бунт. — Как ты здесь?.. — Флавий осёкся. — Пойдём. Нужно спешить… объяснишься на ходу. — Я… да, да, хорошо, — Лукреция кивнула, не пререкаясь, и двинулась следом за ним к дворцу.

***

Советник явно торопился, и чем ближе группа подходила к входу во дворец, тем быстрее становился шаг. Каменные дорожки Палатина тянулись вверх между кипарисами и низкими садовыми террасами; впереди уже проступали широкие ступени и тяжёлые двери дворца, куда вела вытертая ногами дорожка между мраморных бордюров. Лукреция не отставала, желая прояснить как можно больше, по дороге. Тыльной стороной ладони потерла губу и вдруг заметила небольшой след крови, взглянув на руку. По-видимому, когда её отбросило назад в толпу, кольцо по инерции ударило, слегка рассекши верхнюю губу. Только теперь неприятное жжение стало ощутимым. — Как ты оказалась в Риме? — обратился Флавий, когда девушка поравнялась с ним. — Отправилась вместе с гонцом, — без утайки ответила молодая вдова. — Осознаёшь, насколько безрассудно поступила? — голос советника прозвучал жёстче. — Все мои усилия были направлены на то, чтобы ты оставалась в безопасности. Лукреция лишь хмыкнула, не вступая в спор, однако и согласия не выражая. — Мир удержан. Переговоры завершились успешно. Не будь меня там, вам пришлось бы ждать донесений ещё довольно долго — гонец мёртв. Флавий метнул взгляд в её сторону, но девушка лишь качнула головой. — Или пришлось бы объяснять, где, боги раздери, ты пропала, если бы не сумела докричаться до меня. — Давай обсудим, кто и в чём не прав. Самое время, верно? — Лукреция… — выдохнул советник. Как только взгляд девушки вернулся к нему, сразу отвёл глаза, избегая. — Есть и правда дела поважнее. Арка дворца встретила их настораживающей пустотой, заставляя советника невольно напрячься. Однако стоило пройти дальше по коридору, как показались преторианцы. После того как Флавий предъявил знак своего положения, их без лишних вопросов пропустили внутрь. Вход был не главный, потому стража стояла немногочисленная, но само присутствие обнадёживало: силы сумели распределить по всем уязвимым точкам. — Я получил дурную весть, — понизив тон, произнёс Флавий, не замедляясь. — В чем суть? — семенившая рядом молодая госпожа свела брови, мельком окинув перистиль, который они миновали. — Хотят воспользоваться суматохой и… — не стал заканчивать фразу. — Нам стоит поспешить и отыскать августов. — Ты знаешь кто? — Догадываюсь. Каменные проходы между зданиями сужались всё сильнее, стены вздымались выше, отрезая порывы ветра. Факелов здесь выставили меньше обычного — тени ложились гуще, и оттого дворец словно терял дыхание, застывал в холодной неподвижности. Привратники подтянулись ближе к господину и молодой вдове, держась по обе стороны на случай возможного нападения. Дворец казался странно пустым. Флавий всматривался в проходы, пытаясь заметить хотя бы одного слугу или раба. По обыкновению даже ночью здесь, в дальних галереях и переходах, сновала прислуга: рабы с кувшинами воды, носильщики с корзинами провизии, а кое-где бодрствовали редкие стражи. Теперь же тишина нарушалась лишь дыханием их небольшой группы. Советник продолжал смотреть вперёд — и вскоре заметил новую странность. Охрана всё-таки имелась, однако стояла не там, где обычно. Коридор расширялся, и несколько преторианцев занимали пост в месте, где прежде караул не выставляли. Неясные перемены. Если людей и правда не хватало, куда логичнее было бы сосредоточить стражу ближе к покоям цезарей. — Поспешим, — буркнул Флавий уже за их спинами. Группа свернула в следующий проход, и почти сразу навстречу показался слуга — весьма долгожданный в этой непривычной пустоте дворца. Завидев советника и сопровождающих, парень резко остановился. Очевидно, такое количество людей в простых плащах, появившихся в глубине дворцовых переходов в столь беспокойную ночь, не могло не страшить. — Сопроводи нас к августам… Юноша заметно съёжился. Флавий без лишних слов выудил из внутреннего кармана фамильное кольцо с печатью, позволяя рассмотреть знак сенаторского рода. Затем сбросил капюшон, открывая лицо. — Мы не несём вреда. Моё имя — сенатор Флавий. Знаешь, кто я? Слуга опустил подбородок. — Славно. Не бойся и проведи к покоям… или комнатам, где расположились императоры. Раб замялся, бросив быстрый взгляд в сторону, будто проверяя, не прислушивается ли кто-нибудь ещё. — Простите, господин… мы все тут напуганы… Я… не знаю точно. Я простой слуга… — голос заметно дрожал. — Ближайший пост в глубине дворца. Знаешь где? — Да, господин… через галерею и дальше по… я покажу. — Раньше там разве ставили охрану? — озадаченно поинтересовалась Лукреция. — Нет, госпожа… гвардейцев распределили по дворцу, чтобы никто не прошёл к восточному крылу. — подтвердил слуга. — Много? — Никогда не видел столько… преторианцев. — Кто же тогда остался в самом крыле, раз силы разбросали по всем важным и не слишком важным коридорам, аркам и переходам? — серьёзно произнёс Флавий, внутренне сжимаясь от отчётливо нарастающего предчувствия беды. — Не могу знать. Теперь и без слов становилось ясно: дело не только в тревоге из-за бунта. Чем глубже они продвигались, тем отчётливее ощущалось — Палатин живёт странной, неправильной жизнью.

***

Советник, командно и не скрывая раздражения, обратился к стоявшим на посту гвардейцам и приказал следовать за ним. Те, однако, пояснили: их переместили по внутреннему распоряжению императора подальше от восточного крыла — теперь они обязаны охранять лишь подступы. Причину такого приказа сами стражники постичь не могли. Флавий резко заметил, что не представляет, каким образом, охраняя лишь внешний периметр, можно быть уверенными в безопасности самих августов. Потому намеревался забрать этот пост под своё распоряжение, сочтя куда разумнее подтянуть людей ближе к покоям правителей: на периферии и без того стояло достаточно стражи. К тому же сами караульные не смогли дать внятного ответа о числе гвардейцев, находящихся ближе к императорам. Учитывая содержание полученного донесения, сенатор счёл необходимым перестраховаться — даже если у августов уже имеется достаточное количество охраны. Если же он ошибается или действует слишком смело, пусть стражники доложат своему префекту, что покинули пост по его распоряжению. А если приказ действительно исходил непосредственно от императора, Флавий готов ответить и перед ним. — Где августы? — удержав за ворот одного из немногочисленных слуг, появившихся у начала восточного крыла, Флавий довольно грубо уточнил, не сумев сдержать нарастающее возмущение. Преторианцы покосились на сенатора, а Лукреция невольно приоткрыла рот от такой жесткой вспышки. Флавий терял самообладание — желваки на скулах ходили ходуном. — Господин… они были в дальнем триклинии, кажется… — Были? — едва не шипя переспросил советник, отчего молодая госпожа вздрогнула. — Я слышал… что они перешли… — слуга неопределённо махнул рукой, точно деревянная кукла, ошеломлённая силой, с которой его держали за ворот. — В… покои августа Каракаллы. Флавий разжал пальцы, отпуская ткань, но тут же перехватил раба за челюсть, чуть сдавливая. — Вы что, слепые овцы, не знаете, где находятся двое ваших хозяев? Страх — не оправдание такой неосведомлённости. — Нас прогнали… господин, — сбивчиво бормотал парень, стараясь говорить отчётливо и при этом не выпустить из рук кувшин. — Велели не… мешаться около покоев, вот я… Указательный и большой пальцы сенатора сжались сильнее. Слуга замолк, не сумев больше выдавить ни слова. В следующую секунду Флавий резко оттолкнул его в сторону. Мужчина ощущал, как внутри закипает ярость — точно переполненное жерло вулкана, мучительно, неудержимо, так что хотелось либо выкрикнуть проклятие, либо свернуть кому-то шею. По чьему, во имя всех богов, приказу оттеснили большую часть дворцовой обслуги от самих императоров? Неужто Гета окончательно лишился рассудка, играя с собственной защищенностью в такую ночь? И теперь приходится спасать двух безумцев от расправы, которую те сами едва ли не выпросили? Ради этого безрассудства он оставил жену умирать в одиночестве, ради этого не сумел войти и увидеть её в последний раз? Если цезари уже мертвы — все жертвы обернулись ничем. Лукреция тихо проговорила: — Пойдём, быстрее… это всё намеренно. — Да, — судорожно выдохнул советник, в глубине души благодаря девушку за то, что за весь путь ни словом не обмолвилась о супруге. Быть может, считала, что он успел позаботиться. Нет, Лукреция была в этом уверена. Как бы не так… Флавий снова двинулся вперёд, собравшись с силами, провёл ладонью по вспотевшему лбу. — Лукреция, быть может, тебе стоит остаться здесь. Оставлю двоих преторианцев с тобой — там может быть всякое… — Не смей, — отрезала молодая госпожа. — Даже не пытайся внушить подобное. — Я предостерегаю. — Пойдём! — сорвавшись, прошипела Лукреция. Они миновали ещё несколько поворотов, пока наконец не вышли к началу основного, широкого коридора — того самого, где колонны из африканского мрамора поднимались к расписному потолку, а свет факелов едва пробивался сквозь тяжёлый полумрак. Лукреция вдруг замерла, наклонив голову: отдалённый стук — глухой, ритмичный — привлёк внимание, хотя, похоже, услышала его только она. — Что там находится? — спросила, указывая пальцем влево, в тёмный боковой проход. — Несколько кладовых, госпожа, — без промедления ответил один из преторианцев, часто нёсший службу в этом проходе и потому хорошо знавший расположение помещений. — Там будто кто-то стучал… или… — Лестница в малых комнатках кладовых уходит вниз, в подвалы. Потому и звук такой. Рабы часто возятся там — перетаскивают амфоры, переставляют ящики. — Можем проверить? — Нет времени, Лукреция, — встрял советник, не оборачиваясь. — Дай мне одного, — подразумевая стража, не унималась молодая госпожа. — Мне показалось, что слышала ещё и голос… А ты ступай. Я нагоню. Тем более… сам ведь предлагал. Флавий коротко колебался, затем оставил с Лукрецией двоих преторианцев и сам направился дальше, к покоям. Молодая госпожа же поспешила в сторону кладовых — стук повторился снова, уже настойчивее.

***

Лукреция почти бегом добралась до дверей кладовой. Стук снизу стал отчётливее, уже не отголоски, а ясный, настойчивый — его уловили и преторианцы. Дверь поддавалась с трудом: тяжёлая, дубовая, с железными петлями, покрытыми ржавчиной. Один из гвардейцев, не дожидаясь просьбы, упёрся плечом в створку и налёг всем весом — дерево скрипнуло, засов сдвинулся с места. Вниз уходила узкая каменная лестница, утопавшая в полной темноте. Второй из сопровождающих сорвал со стены ближайший факел — бронзовый держатель слегка звякнул, — огонь взметнулся, осветив ступени, покрытые пылью и мелким щебнем. Они начали спускаться: воздух сразу стал сырым, холодным, пропитанным запахом плесени, старого зерна и прогорклого масла. Теперь слышался не только стук , удары кулаком или плечом в дерево, — но и голос. Лукреция узнала его мгновенно: Квинт, доверенный слуга императора. — Откройте! Ради богов, откройте! Она окликнула его по имени. Ответ пришёл почти воплем: — Госпожа! Скорее! Меня заперли! Дверь внизу оказалась не просто закрытой — её намеренно подперли: тяжёлый деревянный брус лежал поперёк, один конец упирался в стену, другой — в створку. Кто-то явно постарался, чтобы Квинт не выбрался. Преторианцы без лишних слов взялись за дело. Несколько коротких усилий — и преграда была сдвинута. Дверь распахнулась, выпуская слугу наружу. — Бессмертные боги!.. Наконец-то, — выдохнул запыхавшийся парень, благодарно кивнув, и тут же устремился вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Добравшись до проёма, почтительно протянул руку госпоже, помогая выбраться из тесного прохода. — Меня заперли… — нервно выдохнул. — Видел кто? — Фиделия. Лукреция чуть приподняла брови, давая понять, что имя требует пояснения. — Фаворитка императора… эм… в прошлом. Она сказала, что август просит вино из личного запаса — из-за опасений… отравления. У меня не было причин сомневаться. Несмотря на утрату расположения, она всё равно оставалась приближённой, во дворце уже много лет. В последнее время чаще прислуживала императору Каракалле, однако… я… не понимаю зачем. Квинт не стал задерживаться, объясняя всё на месте. Едва освободившись, почти сорвался на бег — тревога за правителей не давала медлить. Слова вылетали на ходу, и Лукреция без колебаний нагнала его, стараясь уловить каждую деталь. — Как только вошёл, она сразу захлопнула дверь. Ещё и подперла, как я понял, чтобы наверняка. — Кто остался с Гетой? — Только они двое с братом… и ланист Макрин. — Что ещё за Макрин? — Он не казался угрожающим. — Один из рабов сказал, что они в покоях Каракаллы, — чуть задыхаясь от стремительной ходьбы, произнесла Лукреция. — Нет-нет… что? — Квинт замер как вкопанный, точно ошпаренный кипятком. — Они в дальнем триклинии, госпожа, это едва ли не в самом конце… Почему вам сказали иначе? О… боги… Осмыслив услышанное, слуга рванул с места, не тратя больше ни реплки. Лукреции хватило полсекунды — всполох ужаса прокатился от макушки до пят, льдом сковывая грудь, — и она сорвалась следом за Квинтом, забыв о преторианцах, о коридорах, обо всём. Все странности вдруг обрели смысл. Братьев изолировали. Это была подготовленная ловушка.

***

Гета стоял у тяжёлой шторы, вглядываясь в огни бушующего скопления озлобленной толпы. Смотрел вниз — и теперь, оставшись один, ощущал, как жуть стынет в жилах, отдавая слабостью в коленях и затылке, будто опутывая всё тело невидимыми верёвками. И все обещания не бояться, все клятвы самому себе — Каракалле, отцу, матери, всем, всем вокруг — теряли всякую ценность. Потому что он оплошал. Потому что не справился. Потому что совершил столько ошибок, о которых теперь думал беспрестанно: где стоило остановиться, как следовало поступить, кого нужно было послушать. Чувствовал себя абсолютно бессильным мальчишкой, неспособным ни на что. Уши заложило — то ли от давления внутри черепа, то ли от неумолимого потока упущений, которые кружились немым приговором. Преторианцы удерживали толпу. Но что могло удержать его самого от внутреннего распада — Гета не знал. Пальцы судорожно вцепились в ткань шторы. Погружённый в страх и изматывающие мысли, он вдруг ясно понял, что совершенно не способен ни понять, ни продумать, что делать дальше. Да и был ли когда-нибудь способен? Какой позор… такую ли память о себе правитель Рима желает оставить? Такую ненависть вызывает у всех вокруг? Не только плебс… сенат, префекты, приближённые — все ли желают ему погибели? Подтянув тяжёлую пурпурную ткань ближе к лицу, август спрятался в мягкой складке. Слёзы непросто подкатывали к глазам — они жаждали прорваться, выскользнуть из-под век и потечь по щекам, густо забеленным пудрой. Август хотел разрыдаться — держался из чистого упрямства. А ведь рядом никого… Возможно, и позволительно? Глаза запекло: частицы макияжа попали под веки, ужалили белки. Подводка, нанесённая густо, чтобы подчеркнуть карий взор, теперь жгла нещадно. Хотелось потереть глаза, избавиться от жжения, но он лишь сильнее вцепился в ткань. Зажмурился — стало только хуже. Силился проморгаться, собраться, кривился от боли и шептал смятённо, почти беззвучно: — Я справлюсь. Я могу. Я могу… Колючий лист лаврового венка, лежащего на рыжих волосах, задел ткань. Пришлось слегка повести головой, чтобы избавиться от этой мелкой, ничтожной помехи — но и она будто добивала остатки самообладания. За спиной внезапно раздались шаги, похожие на злой, практически детский в своей манере, топот. Император резко обернулся. Каракалла застыл прямо перед ним. Обезумевшая голубизна глаз сияла в свете ламп; зрачки стянулись в крошечные точки. Лезвие кинжала холодно блеснуло в стиснутой правой руке августа, и металл на мгновение отразил золотистый свет. Младший на миг зажмурился, веки дрогнули, а потом раскрылись шире — чтобы удостовериться: это не морок, не игра воображения. Картина перед глазами не укладывалась в разум. Каракалла сместился ближе — осторожно, но неотвратимо. Гета остолбенел: не растерянный, а просто отказывающийся верить. Видел уже это безумие — когда старший бесился, готовясь броситься, обиженный кем-то или задетый, однако давно не направлял такую ярость на него самого. Зубы скрипели остервенело, челюсти сжимались с такой силой, что мышцы на скулах выпирали, натягивая кожу. Дыхание выходило неровными, хриплыми толчками — будто после долгого бега. На лбу, под растрёпанными медными прядями, блестели крупные капли пота. Кулак, сжимавший кинжал, побелел от напряжения. Костяшки выступили, словно готовые прорвать кожу. Гета выставил правую ладонь — открытый жест, почти умиротворяющий, намереваясь показать, что не собирается ввязываться в драку. Инстинкт подсказывал: нужно срубить агрессию на корню, пока не поздно. — Отдай нож. Каракалла подался ближе — так близко, что дыхание обожгло лицо младшего, горячее, кислое от вина и буйства. Пискляво взвывая, почти сорвавшись на визг: — Ты лжёшь! Ты всё лжёшь! Август даже не стал спрашивать, о каком именно вранье речь. Готовился к открытому приступу безумия, к угрозам, к чему угодно. Понял: брат не выдержал. Напряжение последних дней, бунт за стенами, изоляция — всё лопнуло. Да и сам Гета погорячился недавно, выплеснув часть гнева на старшего — неужели из-за такой мелочи Каракалла разъярился до предела? Ссоры случались и раньше: старший вспыхивал мгновенно, как сухая трава, а потом гас, отпускал обиду, в которой чаще всего был виноват сам. Но теперь размышления отступили на задний план — вся суть сузилась до одной необходимости: угомонить его. Каракалла пошатывался — неестественно, будто ноги подкашивались от опьянения. Трясся всем телом, пальцы удерживали рукоять , сухожилия натянулись, как тетива. Похоже, просьба младшего даже не была услышана — взгляд проходил сквозь него, как через пустоту. — Отдай нож, — повторил Гета тише, настойчивее, пытаясь пробиться сквозь этот туман. Каракалла отреагировал не словами, не криком — замахнулся резко, молниеносно. Острие клинка обрушилось на раскрытую ладонь. Сталь прорезала кожу с ужасающей лёгкостью. Рана раскрылась мгновенно — глубже, чем Гета когда-либо ранил себя прежде. Кровь хлынула немедля — горячая, тёмная, густая, заливая пальцы, стекая по запястью, капая на мраморный пол с влажным, чавкающим звуком. Боль пронзила руку до плеча, острая, ослепляющая, но Гета задавил восклик, будто не осознал. А затем старший оттолкнулся от пола ногой — рывок вперёд, всем весом, целясь остриём прямо в изумлённо раскрытый глаз напротив. Гета успел перехватить атакующую руку. Сила удара всё равно сбила его с равновесия. Под тяжестью и яростным напором брата он осел на колени. Каракалла рухнул вместе с ним, нависая сверху, не ослабляя давления ни на миг. Кулак с оружием продолжал давить вниз, с дикой, животной настойчивостью, пытаясь вогнать лезвие любой ценой. — Ты лжёшь, — рычал Каракалла, ошалело. — Послушай меня, — стараясь сохранять спокойный тон, парировал Гета. — Посмотри на меня. Младший август чувствовал, как тело бросило в озноб, как раненая ладонь пульсирует тяжёлой болью. Приходилось удерживать руку брата и одновременно защищаться той же изрезанной ладонью, игнорируя густые капли собственной крови, скользящие по запястью. Один взгляда на рассечённую плоть, хватило, чтобы желудок подкатил к горлу. Тошнота подступила волной, пришлось проглотить рвущийся наружу вопль. Каракалла никогда не наносил ему настоящих увечий. Не до крови. Никогда. Ведь он… как же Гета страшился самого её вида. Сердце беспомощно трепыхалось в рёбрах, виски сдавило тупой болью. Нужно было остановить кровь… нужно было… Каракалла навис сильнее. Лезвие проскользнуло, и Гете пришлось резко уклониться, отворачивая голову, чтобы избежать второго ранения. Кончик кинжала всё же царапнул шею: тонкая, пекучая линия, сразу горячая и влажная. Осознание того, что кровь проступит и там, вырвало из груди непроизвольный всхлип. — Посмотри на меня! Посмотри! — потеряв остатки самообладания, выкрикнул Гета, однако Каракалла не реагировал. Старший игнорировал мольбу — лишь хрипел от натуги, продолжая давить. — Врёшь… — бормотал Каракалла. — Приди в себя! Давай же! — изо всех сил сопротивляясь, как можно громче говорил младший император. — Я твой брат. Я люблю тебя! Я всегда защищал тебя… что же ты делаешь? — Вернись ко мне… вернись… Каракалла не откликался. Нажимал всё сильнее, но рывки постепенно слабели — движения становились медленнее. Гета тоже не мог больше держаться: руки слабели, голова кружилась от вида алой жидкости, пропитавшей тунику брата, стекавшей по его предплечью, капавшей на мрамор тёмными, блестящими лужицами. — Каракалла, — произнёс мягче, шепча. — Вернись ко мне. Старший наконец перестал наседать — тело слегка откинулось назад, замерло в неустойчивом равновесии, словно вот-вот рухнет или застынет навсегда. Но опасность никуда не исчезла — кинжал всё ещё был в руке. В проёме показалась фигура Макрина. Гета заметил его и позвал — голос предательски дрогнул: — Помоги мне. Ланист двинулся к императорам.