-48- О пустых глазах, сломленной воле и сложившейся ясности

Amo quia amo; amo ut amem. —

(«Люблю, потому что люблю; люблю, чтобы любить.») —

Bernard of Clairvaux, Sermones super Cantica Canticorum

Квинт мчался, словно обезумевший, упрямо отбрасывая любые пугающие образы, что всплывали в сознании. Одного лишь ощущения нависшей угрозы хватало с избытком. Воздух рвал горло, лёгкие горели, но он не сбавлял темпа. Последний поворот пролетел по инерции, едва не потеряв равновесие на скользком мраморе, плечом цепляя стену и глухо ударяясь о камень, игнорируя боль от столкновения. Позади эхом расходились задушенные вдохи Лукреции. Она отставала неожиданно сильно, несмотря на собственный скорый бег, но и не думала окликать слугу. Наконец вход в дальний триклиний открылся взору. Однако Квинт вынужденно замедлился, реагируя на двух преторианцев у покоев старшего императора. Бронзовые пластины их панцирей тускло отражали свет лампад, копья были опущены поперёк прохода. Внутри мелькнула фигура Флавия — всего на мгновение, сквозь проём, но этого хватило, чтобы тот заметил спешащего. — Они в дальнем триклинии! — крик сорвался хрипом, так что стражи инстинктивно ступили вперёд. Вновь набрал скорость, махнув рукой, беззастенчиво зовя за собой уже на ходу. Благо Флавий услышал и выскочил следом, словно подтолкнутый неведомой силой. Не раздумывая, последовал за вестником, почти сразу срываясь на бег.

***

Молодая вдова достигла дверей последней, ясно улавливая шум и суматоху за пределами собственного взгляда. Стремительно ворвалась, скользнув подошвами по гладкому камню, в последний миг удержавшись за выступ у проёма. Пространство обрушилось на неё какофонией голосов, толчеёй тел и внезапной яркостью масляных светильников, развешанных вдоль стен. Кремовая каменная поверхность, испещрённая прожилками, была обагрена небольшими лужицами — словно капли густого вина небрежно рассыпали по полу. Кровь. Лукреция зацепенела, вперив немигающий взгляд в тёмные пятна на узорчатой мозаике. Грудная клетка ходила рвано, не в силах успокоиться после долгого бега. Смотреть дальше было боязно, но глаза всё же поднялись выше — к голеням стражи и привратников, сомкнувшихся плотным кольцом вокруг места происшествия. Каракалла мелькнул профилем сквозь кольцо тел. Девушка дёрнулась ближе, пытаясь разглядеть, несмотря на нарастающую панику от того, что младшего не было видно. И лишь ступив несколько шагов, тот показался — у шторы, с её ракурса полускрытый выступающей колонной. Осевший, почти заваливаясь назад, с растерянным, совершенно незнакомым для Лукреции выражением. Кровь тянулась брызгами по светлому камню к безвольно опущенной на мрамор правой ладони. Левая неловко упиралась в поверхность, будто собирался подняться, но не сумел. До ушей доносился нервный тембр Квинта, вынуждая обратить внимание. — Господин… мой император… тише… тише… Открывшаяся девушке картина повергла в нечто, похожее на шок. Каракаллу удерживали. Флавий, крепко прислонившись сзади, в полуприседе, жёстко сжимал оба запястья, не позволяя ни единого движения. Слуга же силился привести в чувство словами, но без очевидного результата. Положение всех троих напоминало статуи, запечатляющие зловещий миф. Каракалла не реагировал, походя на настоящее изваяние с пустыми ледяными глазами. Лишь кинжал, зажатый в кулаке, намекал на то, что едва не свершилось в триклинии. Костяшки августа белели от напряжения — то ли не желая разжиматься, то ли уже забыв, как это делается. Лукреция вдохнула — настолько глубоко, насколько могла себе позволить. Они успели. Но принять увиденное не выходило. Неужели Каракалла действительно… Девушка повела головой в сторону, заметив фигуру в противоположном конце помещения. Темнокожий мужчина поражал нарочитым спокойствием, оставаясь неподвижным у колонны, в которую лениво упирался плечом. Догадаться было несложно: чужак и есть тот самый ланист, о котором упоминал советник. Спрятанный в тенях триклиния, он отозвался в памяти образом волка, встреченного на пути к Риму. Преторианец неподалёку явно контролировал положение Макрина, судя по едва читаемому недовольству в прищуре мужчины. — Прозерпина… — одними губами произнёс ланист, вскидывая брови и чуть склоняя подбородок в жесте приветствия. Сказанного девушка не разобрала, да и отвечать не сочла нужным, отвернувшись к императорам. Холодок красноречиво скатился вдоль позвоночника — то ли обозначая опасность в лице незнакомца, то ли от вида Каракаллы, который так и не приходил в себя. Флавий заметно уставал: удерживать августа в таком положении было неудобно, однако и отпустить не мог. Прибегнуть же к более резким мерам не позволял статус. Неприятное покалывание вдоль спины, оставшееся после знакомства с ланистом, уступило жажде действия. Если и вмешиваться — сейчас. Не ради одного присутствия Лукреция здесь оказалась. Не давая себе времени на раздумья, молодая госпожа решительно двинулась вперёд, ныряя под руку одному из преторианцев. Кивок советника позволил беспрепятственно войти в круг. Действуя по наитию, девушка опустилась на колени и скользнула вперёд, оказываясь прямо перед Каракаллой, заслоняя собой младшего августа. Лукреция протянула руку, осторожно проводя кистью перед его глазами — император не подал ни малейшего признака вменяемости. Обе ладони обрамили бледное лицо старшего августа, пытаясь поймать зрительный контакт. — Каракалла… ты слышишь меня? — тихо произнесла она первое, что пришло на ум. Император не издал ни звука, но повёл головой, прижимаясь щекой плотнее к коже её пальцев, и медленно моргнул. В триклинии повисла тишина. Флавий ощутил, как напряжение в теле Каракаллы еле заметно изменилось — будто мышцы смягчились, линия плеч слегка опустилась. Тем не менее, пока оружие оставалось в опасном положении, советник не ослабил хватки. И удивленно поймал тёплый взгляд Лукреции, обращённый к цезарю. Возможно, не придал бы этому значения, окажись в его руках Гета. Внезапно триклиний показался чрезмерно тесным и многолюдным. Флавий оглянулся, осознав, что слишком многие стали свидетелями безумия старшего. — Вон отсюда. Все, — твёрдо скомандовал Флавий. Стража и привратники, замешкавшись лишь на краткий миг, подчинились, отступая и направляясь к выходу. — Найдите слуг, пусть принесут… всё необходимое, — обратился прежде всего к своим людям, без лишних пояснений. Рану младшего императора следовало обработать. — Под стражу его, — кивок в сторону ланисты. — Под присмотром. В гостевые покои. Никаких разговоров до моего следующего распоряжения, — добавил, впиваясь взглядом в мужчину. — Это недоразумение, — начал Макрин, однако двое преторианцев уже взяли под руки, не внимая словам. — Никаких. Разговоров, — чётко, с сдерживаемой яростью повторил советник. Приказы исполнялись без колебаний — триклиний стремительно пустел, оставляя внутри лишь пятерых. Квинт неловко подался следом за остальными, но был остановлен лёгким движением глаз Флавия, указавших на пол.

***

Большие пальцы скользнули по скулам, усыпанным веснушками, смазывая остатки белил, оставляя на коже неровные, влажные следы. Лукреция продолжала обращаться к старшему августу, несмотря на отсутствие видимого отклика, меняя интонации, подбирая слова. — Ты знаешь, кто я? Слышишь? — фаланги сжались сильнее, и тот глухо замычал, протестуя против грубого обращения. — Прошу тебя… говори со мной… Каракалла. Ответа не было. Девушка на мгновение прикрыла веки, собираясь. Смотреть на такого Каракаллу было тяжело, но поддаваться сантиментам — нельзя. Сзади тихо зашуршала ткань туники Геты — словно торопила, напоминая, что у вдовы нет права на слабость. Хотя никто и не осудил бы. — Опусти кинжал, — уверенно произнесла Лукреция, распахивая глаза. — Каракалла, опусти. Отсутствие реакции подтолкнуло вдову к более жёсткому действию. Рука соскользнула с лица императора, потянулась к сжатому кулаку с остриём. Движение вышло порывистым, нерасчётливым — зрачки Каракаллы метнулись за девичьей кистью. Плечо дёрнулось, под рукой Флавия вновь натянулись мышцы, и в следующую секунду Каракалла вскинулся, приняв желание отобрать кинжал за нападение. Флавий не ожидал такой прыти — захват сорвался, выпуская августа. Клинок взметнулся без явного намерения, выбрасывая наружу накативший испуг. Лезвие описало дугу, блеснув в дрожащем свете огней, и пошло прямо на молодую госпожу. Лукреция отшатнулась, перехватывая движение у самого основания. Пальцы вжались в кожу. Клинок замер между ними, обращённый вниз, к её бедру, практически касаясь ткани. Негодование всколыхнуло всё естество, и стоило старшему попытаться поднять руку, как девушка зашипела, обрушивая удар — тыльной стороной ладони, наотмашь, по щеке. Соприкосновение костяшек с кожей разошлось по пространству глухим полушлепком. Голова августа дёрнулась в сторону, увлекая за собой корпус. Ошеломлённый силой удара, Каракалла повалился набок, выпуская кинжал. Квинт не медля — перехватил выпавшее оружие, пряча. Император тут же прикрылся, жмурясь, словно ожидал следующего удара. Флавий оторопело выдохнул, испытывая неожиданное облегчение от увиденного. Подобная мера казалась уместной. Лукреция, обескураженная собственным выпадом, подалась ближе к старшему, склоняясь почти вплотную. Поведение Каракаллы настораживало: лишённый возможности защищаться, тот инстинктивно стремился свернуться в клубок. Искра гнева, обуявшая молодую госпожу, быстро угасла. — Прости… прости… ты напугал… — зашептала, сбивчиво, виновато. И вдруг память подбросила идею, которая раньше почему-то не приходила в голову. Как же не догадалась попробовать сразу? Нависла ещё ниже, не пытаясь заставить его разогнуться, а лишь дотянувшись губами до самого уха, сказала: — Можешь считать это за первый укус. Каракалла вздрогнул, поворачиваясь к ней, почти сталкиваясь носом с губами молодой вдовы. Локти опустились, давая возможность двигаться свободнее. Голубые глаза раскрылись в неподдельном изумлении, пришло осознание: голос был знакомым. — Ты ведь говорил, что никогда не кусали пчёлы, да, Каракалла? Лукреция уловила перемену эмоций, внутри радуясь, что тот даёт притянуть себя в полуобъятия. — Узнал меня? Ты узнал меня, правда? Тело старшего августа вытянулось на холодном мраморе — без попыток подняться, без новой вспышки. Только тяжёлое, сбивчивое дыхание. — Господин… позвольте помочь, — мягко подвигаясь, вполголоса проговорил слуга. Как только Каракалла позволил прикосновение без сопротивления, Квинт осторожно подхватил его за плечи и помог перейти в сидячее положение. Частое моргание и беспокойный взгляд, скользящий по присутствующим, выдавали, что оцепенение постепенно отпускает императора. Лукреция медленно обернулась, убедившись, что прислужник надёжно удерживает старшего августа. Тот, лишившись последних сил, тяжело облокотился на Квинта. Гета находился значительно дальше, чем в момент вмешательства девушки. Он буквально забился в угол, прижавшись к тяжёлой шторе. Ткань натянулась под весом, тихо потрескивая. Плотно зажмурив глаза, август сидел совершенно неподвижно — по всей видимости, с того самого мгновения, когда Каракалла замахнулся кинжалом.

***

Гета дёрнулся, чувствуя, как чужая тёплая ладонь легла немногим выше колена. Тело подалось назад, вдавливаясь в холодную стену; скривился, когда раненая рука скользнула по мрамору — подушечки размазали кровь по гладкой поверхности, и тошнота вновь накатила, оседая вязкой слюной во рту. Глаза август открыть не решился. В спасительной темноте было проще — пусть происходит что угодно. Лукреция тянулась к нему, подавляя собственную тревогу. Оба брата вели себя одинаково странно, почти зеркально — не как императоры Рима, а как загнанные, сбитые с толку зверьки. И если состояние Каракаллы ещё можно было объяснить, это укладывалось. Но младший?.. Ворох вопросов крутился в мыслях, не находя выхода. Как дошло до увечий? Почему? Поломанный в движениях август силился отодвинуться, особенно когда девушка провела ладонью вдоль бедра — в опасной близости от окровавленной руки. Молодая вдова застыла, наблюдая, как гусиная мураш пробежала по предплечьям Геты, поднимая кожу неровной волной. — Кровь… август… — сглотнув, подал голос слуга, слегка покачивая старшего в удерживающих объятиях. — Не переносит вид собственной крови, госпожа. Полученная информация вспыхнула в сознании, вытягивая за собой один из самых жестоких эпизодов их взаимодействия: библиотека, укус, ошалелый взгляд Геты. Намерение задушить её. Все становилось на свои места. Тогда им двигал страх. Желание уничтожить угрозу, причинившую вред. Жалость мешалась с колючим, запоздалым возмущением где-то под рёбрами, тянула изнутри, не давая выровнять дыхание. Такая неочевидная слабость обнажила перед ней не только иной, уязвимый облик императора, но и собственные, непривычно острые чувства. Лукреция летела в город, пренебрегая правилами — ради этого. Загадочные слова ведуньи теперь складывались в ясность, осязаемую: падающую птицу она убережёт от встречи с землёй. Её сердце — дома. Живое. Стучит, разделённое на две груди. Слёзы непрошено собрались в уголках глаз, и Лукреция упрямо сморгнула, не позволяя им сорваться. Уверенно взяв целую ладонь младшего в свою, покрывшуюся тонкой коркой от недавних падений, она ласково провела указательным пальцем по костяшкам, ощущая под бледностью пульсирующую жизнь. — Поднимайся вместе со мной, Гета. Не открывай глаза. Давай. Лукреция поднялась, увлекая императора за собой, без резких движений. Гету трясло — незаметно для взгляда, но явственно, если трогать. Он подчинился, пусть и с запозданием, тяжело поднимаясь на ноги, словно тело не сразу откликалось. Они двинулись вместе. Август шёл вслепую, доверяясь, позволяя вести себя за локоть. Вторая ладонь оставалась в её руке, пальцы переплетены крепко, до побелевших фаланг, как единственная точка опоры. Дополнительные двери в глубине покоев уходили дальше, к малым комнатам. Туда Лукреция и вела, выбирая место, где можно было укрыться от посторонних глаз. Флавий наблюдал, поджав губы.Не скрывая разочарования. Состояние правителей — плачевное. Непозволительно уязвимое. Хотя бы одного необходимо привести в порядок. Угроза убийства никуда не исчезла, как и иные проблемы. Флавий мысленно корректировал план, просчитывая несколько вариантов развития. Однако для каждого из них требовался вменяемый август. Молодая госпожа обернулась, встречаясь глазами с советником. В ответ — немое требование. Хотелось огрызнуться, однако Флавий был прав. Холодно, расчётливо прав. «Приведи его в порядок, раз уж взялась. Любой ценой.» Затея развести братьев по разным помещениям давала шанс — пусть шаткий, но всё же шанс разобраться, разъять все на части, пока оно окончательно скатилось в пропасть. — Рабы… господин… — Квинт осёкся на полуслове. В главном проходе показалась группа слуг. Кувшины с водой, свёртки ткани, глиняные чаши с тёмными, резко пахнущими травами — всё, что могло пригодиться для перевязки, либо неотложной помощи. Лукреция и младший цезарь скрылись в комнатах за мгновение до их появления — двери приняли их внутрь, отрезая от суеты.

***

Негромкая поступь шагов отчётливо била по слуху, как и каждый неровный вздох. Гета не мог сказать наверняка, происходит ли всё взаправду, действительно ли ведущая его девушка — Лукреция. Если бы не саднящая царапина на шее, напоминающая о телесности, август принял бы её присутствие за наваждение. Под закрытыми веками застыли образы — фигуры людей из триклиния, расплывающиеся, словно смазанные краской воображения. Пульсация, короткими волнами спускающаяся от горла к ладони, не давала принять этот слепой путь за смерть, за иллюзию. Подошвы девушки глухо шаркнули по полу, обозначая остановку. — Посмот… — тихий голос молодой вдовы оборвался на полуслове, и Гета содрогнулся, безотчётно сжимая её ладонь. Череда торопливых шагов сотрясла стены комнат. Провоцировала укрыться. Словно он мог понять, куда ему прятаться, не видя перед собой ничего. Лукреция подошла ближе, дыхание достигло подбородка августа, и мерным шёпотом дала понять о цели вторгнувшихся. Слуги. Раздался звон кувшинов, шуршание обрезков ткани, тихий стук колбочек, наполненных маслами и настоями. Голова августа склонилась набок, прислушиваясь к суетливой расстановке предметов, по памяти выстраивая расположение стола. Впервые за всё время с закрытыми глазами Гета почувствовал неловкость от собственной боязни взглянуть на мир. Оттого, что страх обуял до такой степени. Дрожь отступала, стягиваясь стыдливым комом к солнечному сплетению. Император знал: стоит распахнуть глаза и увидеть кровь — ужас накатит вновь, как уже случалось. Но, внутренне напрягаясь, пытался отыскать в себе остатки мужества, чтобы не рассыпаться окончательно. Невозможно вечно укрываться за тёмной завесой страха. Он пользовался предоставленным временем, прислушиваясь к копошению рабов, пока те не удалились прочь. Гета и сам не заметил, как отступил назад, отдаляясь от девушки, создавая расстояние; плечи поднялись, судорожный выдох сорвался из уст. Карие радужки поймали отблески светильников, август щурился, с усилием подавляя порыв потереть глаза. Лукреция — растрёпанная, живая — предстала перед ним иной, чем запомнилась. В её чертах странно сплетались сожаление, режущие остатки гордости и уязвимое участие, готовое обернуться помощью в ту же минуту, стоит просьбе сорваться с губ. И этот вид раздражал. Сочувствие во взгляде напротив бередило волю, унижало, душило. Гета не представлял их встречу такой — искажённой слабостью, запятнанной позором бессилия. Император. Император Рима. Не способен был идти без посторонней помощи. Гета раскатывал злость на языке, давил ею на зубы изнутри, но не ронял ни слова, борясь где-то в глубине с растоптанным достоинством; сорвался с места, резко направляясь к столу. Без столпотворения прислуги собраться удавалось. Ненадолго. Он обманывал страх, мысленно вдалбливая последовательность следующих действий. Осведомлённость об обработке порезов была. Не чёткая. Но август пользовался нагрянувшей решимостью, быстро схватил кувшин, вытягивая перед собой ладонь. Стоило рассечённой ране попасть в поле зрения, тело выворачивало; Гета, стиснув зубы, яростно лил воду, пытаясь смыть темнеющие свежие струйки. Становилось только хуже. Рык застревал в горле, не выходил; не хватало сил ни обтереть руку, ни остановиться. Тряска возвращалась, упрямо расходясь по мышцам, и младший едва не давился воздухом, чтобы не взвыть от отвращения и жути. Лукреция наблюдала, как он сутулился, сражаясь с накатывающей дрожью. Гета встал спиной — намеренно, дабы не показывать срыв. И молодая госпожа проваливалась в отрывочные мысли: откуда во взгляде взялся гнев на неё? Как неумело император пытался скрыть уязвимость, несмотря на очевидную запоздалость. Укусила бы она его тогда, если бы знала, что доведёт до истерики? Как же криво наматывает ткань на рану, не создавая нужной плотности… всё делая неправильно. Гета мычал сквозь сжатые челюсти, выпуская нервный полустон, схожий с Каракаллой, и упрямо тянул лоскут дальше, закрывая увечье сквозь боль. Кровь собиралась пятном, пропитывала материю, вытекала из щелей — пугала… пугала… Пугала! Просочившаяся капля упала на мрамор, и цезарь издал нечто похожее на всхлип, продолжая обвивать ладонь. Невыносимо было наблюдать за этим. Молчать, замерев рядом. Лукреция чертыхнулась, не выдерживая абсурдности и глупого упрямства императора. Подходя к нему, без спроса выхватила неровно, вполсилы замотанную кисть. Брови сошлись на переносице. — Неправильно делаешь, — сухо бросила, принимаясь развязывать. Гета раздражался, не удосуживаясь повернуться корпусом полностью, дёргал ладонь на себя, пытаясь вырвать из хватки, болезненно шипел, когда девушка в отместку сильнее сжимала запястье, не позволяя. — Дай сюда, боги тебя раздери, и стой смирно! — повышая тон, почти приказала Лукреция. Он мотал головой, капризно, чувствуя, как панические слёзы подступали при виде ещё одной капли, скатившейся вниз. Но Лукреция не внимала, отказываясь уступать нервному сопротивлению. Возилась с тканью, покуда не освободила кожу, беря чистый кусок для новой повязки. Получалось исправно, хоть давно не приходилось заниматься подобным. Аккуратно опутывала, проводя шёлком между пальцами, вдоль ребра ладони, выстраивая нужную фиксацию. Гета каменел, прекращая всякое шевеление; разворачиваясь к девушке полностью. Ладонь в её хватке тяжелела, превращаясь в безвольную плоть, лишь тремор усиливался, мешая. Закончив перевязку, молодая госпожа подняла взгляд, сталкиваясь с линией натянутой шеи, отмеченной тонким порезом. Лицо императора было отвернуто в сторону, ломалось в зыбких тенях света. Пользуясь близостью, не позволяя себе медлить, она подалась к столу, обмакивая чистое полотно в воду и сразу возвращалась — стирала потемневшие разводы крови вдоль руки августа. Внимание удерживая на процессе, на самом действии, отсекая всё лишнее — ни мысли, ни жалости, ни попытки утешить. Рваное дыхание Геты выдавало с потрохами — не мог больше сдерживаться. Совсем. Лукреция сменила ткань, смачивая её тем же выверенным жестом и поднесла к рассечённой шее, замирая в нескольких сантиметрах. Взгляд нечаянно зацепил профиль: трепыхающиеся тени ресниц, влажный след, смешанный с сурьмой, на побледневшей щеке. Губы приоткрылись, но импульс вязнул, не находя состыковки между внутренним надрывом и твёрдостью наружности. Гета плакал беззвучно. Влажный лоскут проходил по царапине, выуживая из уст императора приглушённый вдох. Ткань темнела у края, впитывая остатки багрянца. — Пустяк, — уверила молодая вдова, убирая подсохшие частицы. Проглотив сомнения, Лукреция подхватила подбородок младшего двумя пальцами, обращая к себе. Они столкнулись взглядами. Дорожки слёз, чёрными подтёками, стерли белила от нижних век до самой линии челюсти. Гета опустил руки, те повисли вдоль боков, лишённые всякого напряжения. Обнажённую слабость уже не скрыть. Он выглядел поломанной куклой, сохраняющий вертикальное положение не иначе как чудом, и Лукреция терялась, стискивая кулаки. Горечь накрыла резко. Подалась вперёд, высвобождая накопившееся в объятие, прочно заключая младшего в кольцо рук. Самообладание августа разбилось осколками под тесным соприкосновением. Всхлип сорвался — открытым, бесконтрольно шумным, пронизывая вязкую тишину. Молодой госпоже хотелось утешить, и потому она сжала крепче, чувствуя, как подкашивались колени, не способные удержать вес слабеющего туловища августа. Скольжение было почти незаметным, но неизбежным — подошвы вело по мозаичному полу, и они опустились вниз, неуклюже, теряя опору, в итоге грузно осев оземь. Гета зарылся носом во впадину между её шеей и плечом, вдавливая золотистые листья лаврового венка в кожу. Перед тем как окончательно сгрести августа в охапку, девушка, цепляя пальцами за обод, сняла с рыжих волос венец и отложила прочь. Украшение глухо стукнулось о камень, перекатываясь по поверхности. Император сползал, утыкаясь в грудь, сворачивался весь. Здоровая рука цеплялась за её бок, практически доходя до рёбер, сминая тунику, сбивая складки. Плач становился отчётливее, глубже, горячая влага пропитывала место, куда он прижимался. Лукреция обволакивала всем телом, путаясь в конечностях, позволяя буквально лечь сверху, лишь бы не отпускать. В глазах стояла та же муть, расплывалась, вытекая наружу. Девушка склонила голову, упираясь носом в рыжее темя, глубоко втягивая воздух, вбирая запах масла, пота и железа, и сомкнула веки так крепко, что вспыхнули рассыпающиеся блики.

***

Распоряжения Флавий раздавал незамедлительно, едва сумел отвлечься, убедившись, что Квинт справляется со старшим императором. Триклиний оставался пустым; отныне пространство делили лишь август, советник и доверенный слуга. Сосредоточившись на мерах безопасности, Флавий ненадолго выглянул к стражам, не желая тревожить установившееся, шаткое подобие спокойствия внутри. В коридорах тянуло гарью от коптящих ламп. Крайне важно было не допустить паники и не объявлять опасность открыто. Посланцев смерти, пытавшихся проникнуть во дворец, следовало перехватить. При удачном исходе — захватить, допросить под пыткой и обратить против их же хозяев. В худшем — не позволить донести весть о провале. Пусть Скапулла и вся его свора остаются в сладостном заблуждении, что замысел удался. Так будет выгоднее. И гораздо правдоподобнее созвать сенат под предлогом возможной кончины обоих цезарей. Именно на это и рассчитывали враги: на смятение, на открытые притязания в условиях хаоса. Сенаторы обязательно соберутся, если удастся удержать их в неведении и в уверенности, что план заговорщиков свершился. Беспокоило и присутствие ланиста, утверждающего, что оказался в триклинии случайно, намереваясь помочь, застав братьев в тревожной обстановке. Однако убедиться в правдивости сказанного сложно: единственный свидетель, Гета, пребывал в состоянии, далёком от здравого рассудка. Ясное дело, виной тому шок, и Флавию было известно о фобии молодого августа, но ждать слишком долго недопустимо. Надежда оставалась на Лукрецию. Сам прецедент, что младший доверчиво пошёл за ней, зажмуренный и перепуганный — теплил это чаяние. Впрочем, советник признавал, внутри себя, что рад появлению вдовы. Мысли о Лукреции искажались странным образом, словно та сделалась отголоском супруги. Она часто упоминала подругу. Цезеллия скучала, находила причины для расположения к ней, рассуждала о том, как постепенно меняла мнение о подопечной императора. Поведала в один из вечеров, что поделилась с Лукрецией новостью о беременности совсем рано, когда знали лишь она и сам Флавий. И как ей не хватает теперь человека, с которым можно говорить без притворства. Мужчина стиснул челюсти, отгоняя от себя призрак жены. Ему тоже будет не хватать теперь человека, которому можно открыться без опаски. Вот только для Флавия такая встреча уже никогда не наступит. До конца жизни останется вина. В первую очередь — за трусость, не позволившую попрощаться. Потому что знает: Цезеллия поняла бы, отпустила бы и простила. Дала бы уйти спасать целостность власти, а вместе с ней — безопасность семьи. Но оправдания малодушию и бегству, в последние её минуты, не приняла бы. Советник отдавал приказы, ощущая себя будто под толщей воды, неуклонный в собранности внешне, как и требуется. Флавий надеялся, что выдержки хватит пережить ночь, малый совет, а затем, после краткого отдыха, и дальнейшие шаги. Лишь потом придёт время горевать, в одиночестве собственного дома, среди притихших стен и погасших ламп. — Августы перейдут в покои в ближайшее время, — бросил негромко, косясь на преторианцев. — Держитесь скрытно, но будьте рядом, чтобы вмешаться в любой миг. Стражи закивали, ныряя в ниши между каменными выступами, растворяясь в тенях, где копоть от ламп ложилась неровными пятнами на стены. Расчёт на то, что убийцы угадают нужную комнату, оставался высоким, несмотря на дополнительные меры, предпринятые советником: несколько самозванцев уже были распределены по дворцу, занимая ложные покои. Флавий заранее предвкушал, как будет яростно уличать префекта претория в вопиющей неподготовленности. Единое оправдание — занятость бунтом — не являлось весомой причиной, если учесть, что цезари едва не порешили друг друга и находились без должной охраны, в пределах дворцовых стен, где безопасность должна была быть безусловной. Едва слуги принесли необходимое для раны, Флавий отослал их, принимаясь путать и рабов также, скомандовав поручить, спустя короткие промежутки времени, доставлять явства, напитки либо иные поручения в разные части дворца. Человек советника, предупредивший об опасности, наблюдал за происходящим, выискивая, кто укажет наемникам неверное или, напротив, верное направление. Те пойдут по наводке, уверенные в ослабленной охране, но осторожность требовалась предельная. Увы, информатор не видел изменников в лицо, лишь подслушал разговор, и потому перехват возможен лишь в моменте, без права на ошибку. Вернувшись в триклиний, Флавий сосредоточился на слуге, возившемся с императором. Тот сохранял бережную интонацию, пытаясь напоить Каракаллу, отмахивающегося, словно пьяница, от поднесённого бокала с водой. Август кривился, фырчал, ёрзал на сидении, едва не сваливаясь с кафедры, цепляясь за край. Хорошим знаком была нарастающая активность старшего, пусть и беспорядочная в своём проявлении. Плохим — то, что Каракалла так и не произнёс ничего внятного, кроме глухого, неразборчивого бормотания, не улавливая происходящего вокруг. Бокал ударился о землю, расплескав воду, и покатился прочь по гладкому мрамору. Император наконец оттолкнул слугу с неожиданной силой. Квинт сжал губы, удручённо глядя на правителя, и от усталости опустился на корточки у его ног. Взгляд задержался на чертах августа, когда тот вдруг перестал дёргаться. Каракалла тяжело согнулся в кресле, обрывая неразборчивые возмущения, и принялся тереть виски, затем голову, точно страдая от жестокой головной боли. Непривычно тихо. — Не могу понять, в чём дело, господин, — молвил слуга, обращаясь к советнику. Флавий поднял бровь. — Император… не похож на себя. Странно, — добавил Квинт. — Он должен был бы гневаться, кричать… а вместо этого будто одурманен. Простая фраза ужасной догадкой прокатилась под высокими сводами. Квинт замер на полу-вдохе, осознавая сказанное. Флавий натянулся, подобно тугой плетёной верёвке, и спешно подошел, наклоняясь, дабы заглянуть в лик августа. Каракалла насупился, почувствовав пристальное внимание, вскинулся, щурясь в ответ, будто с трудом различал очертания перед собой. Из-за двери раздался голос привратника. — Господин. Флавий махнул, подзывая вестника. Тот незамедлительно двинулся внутрь, прикрывая створку за спиной, и шёпотом оповестил: — Нашли тело женщины. Слуга. — Где? — вполголоса отреагировал советник, предполагая одну из покоев-ловушек, но взгляд по-прежнему удерживал на августе. — В боковом проходе. Совсем недалеко. Пауза. — Зарезана. Судя по опыту, господин… это произошло не сейчас. Кровь уже загустела, она лежит там какое-то время. — Ты хочешь сказать, что… — Да. Убийца, скорее всего, уже находился во дворце. Почему именно рабыня? Информатор ясно говорил о мужчинах-слугах, которые должны были провести наёмников сквозь охрану. Зачем тогда убивать женщину? — Узнайте имя. Привратник исчез за дверью. Советник опустился перед Каракаллой, решив попытаться заговорить с ним лично. Тем более что тот не отводил глаз, следя за движениями напротив, моргая неровно, с задержкой. Узнаёт ли? Понимает ли, кто перед ним? Что происходит со старшим? Намерение разрушил шум, вырвавшийся из-за створок смежных комнат. Всхлип, вперемешку с плачем, отдалённый, но различимый, разрезал воздух, так что Флавий едва не подскочил от неожиданности. Тишина триклиния треснула, нарушенная чужим надрывом. Звук повторился снова и снова, постепенно затихая, растворяясь в глубине помещения. Квинт поражённо уставился на двери, скрывающие Гету и молодую госпожу. Каракалла встрепенулся, упёрся ладонью в сидение, словно собираясь подняться. Предплечье императора напряглось, пальцы впились в край, голова качнулась вбок, вслушиваясь. Зубы скрипнули, пройдясь друг о друга. Дыхание на миг оборвалось, на долю секунды, пока старший пытался определить источник плача. — …где… — едва различимо выскользнуло из сухих губ августа. Он кашлянул, борясь с речью, а затем хрипло выговорил: — Где мой брат?