Часть 2. Глава 2. Перевал

Я очнулась от волчьего воя, раздавшегося совсем рядом, в ужасе обнаружив себя в том же положении, что и в начале снегопада — сжавшейся в клубок под плащом. Всё тело затекло и болело, будто тысячи ледяных игл впивались в кожу, а ноги онемели так, что я не могла пошевелить пальцами. Вой раздался снова, теперь совсем близко; от страха я задержала дыхание, закрыв рот ладонью и стараясь не выдать себя. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно даже сквозь толщу снега надо мной. Однако в таком положении долго продержаться не получалось, и я снова начала дышать, чувствуя, как кровь стучит в висках, а голова кружится от недостатка воздуха. Между тем снег, покрывший моё тело толстым одеялом, начал трястись и сыпаться. Кто-то раскапывал сугроб, под которым я лежала. Ужас сковал меня сильнее холода. Скоро спиной ощутила неприятные удары — кто-то толкал меня, тянул за плащ, заставляя подняться. Не имея сил сопротивляться, я кое-как разогнулась и села, закрыв лицо руками, как будто это могло защитить меня от неизбежного. Ладони дрожали, а пальцы едва слушались, но я не могла заставить себя убрать их. Сквозь щелочки я чувствовала солнечный свет на коже. Воздух снаружи был значительно теплее, чем под снежной коркой, но это тепло не принесло облегчения. Поначалу звуков, кроме чьего-то частого дыхания, не было слышно, но потом раздался рык. Дрожа всем телом, я отняла руки от лица, чтобы посмотреть в лицо ужасу. На снегу напротив меня стоял волк. Его чёрно-серая шерсть, покрытая инеем, переливалась на солнце. Янтарные глаза смотрели на меня спокойно, без злобы. Он был величественен и пугающ одновременно, как сама природа, которая может быть и прекрасной, и безжалостной. Я инстинктивно потянулась к мечу, но волк зарычал, обнажив острые клыки и розовые десны. Он не нападал, но дал понять, что сопротивляться бесполезно. От шока на какое время я даже забыла о морозе и боли в теле. Всё моё существо было сосредоточено на этом звере, который держал мою жизнь на кончиках своих когтей. Но стоять неподвижно было холодно, и я сделала попытку шагнуть в сторону от волка. Раздался рык, и я вернулась на место. Стараясь не смотреть ему в глаза, я шагнула в противоположную сторону — снова рык. Не сводя с меня глаз, волк подошел ближе и потянул меня за плащ, явно указывая, куда идти. Каждый шаг по снегу был мучительным, но я шла, повинуясь невидимой силе, которая, казалось, исходила от зверя. Он повёл меня, а я, словно загипнотизированная, следовала за ним. Вокруг царила тишина, нарушаемая редкими движениями ветра, который гнал снежные вихри по заснеженных склонам. Вершины гор терялись в серой дымке, а вокруг простирались бескрайние сугробы, искрящиеся под светом яркого, но холодного солнца. Мысленно я прикинула, что могла бы сбежать, но в какую сторону? За ночь пейзаж настолько изменился, что угадать, откуда я пришла, было невозможно. Сугробы поднимались до колен, а иногда и выше, и я пробивалась сквозь них, чувствуя, как снова немеют ноги. Волк шёл впереди, прокладывая дорогу. Время от времени останавливался, прислушиваясь и принюхиваясь к звукам и запахам в воздухе. Иногда он издавал тихий вой, который эхом разносился по заснеженным склонам, но ответа не было. Чувствуя себя ужасно глупо, я попыталась заговорить с ним, спросить, куда он меня ведёт, но он не реагировал на мои слова. Его молчание пугало, но выбора у меня не было. После тяжелой ночи жажда и голод становилась всё сильнее. Я наклонилась, чтобы схватить горсть снега, но волк, увидев это, зарычал — такой способ утолить жажду может быть рискованным. Мы шли дальше, и с каждым шагом силы покидали меня. Горы вокруг казались бесконечными, их вершины терялись в облаках, а от искрящегося на солнце снега слепило глаза. Я щурилась, пытаясь запомнить какие-то ориентиры, но вокруг был только белый, безмолвный мир. *** Наконец, мы вышли на небольшое плато. Перед нами открылся вид на разрушенный хутор, от которого остался обгоревший сруб и развалины. Весь снег вокруг был истоптан, казалось, кто-то в спешке покидал это место. Единственным уцелевшим строением была небольшая землянка, едва заметная среди заснеженных обломков. Волк подошел к ней и принюхался, а потом посмотрел на меня и зарычал, но на этот раз его звук был беспокойным. Я подошла к землянке, чувствуя, как сердце заколотилось в груди. Дверь завалена снегом — значит, ее с вечера не открывали. Было тихо, но я как будто уловила слабое движение жизни внутри. Волк стоял позади, словно ожидая, что я войду первой. Глубоко вдохнув, я надавила на дверь и буквально ввалилась внутрь. Сначала я ничего не видела. Темнота землянки, после ослепительного снега снаружи, на мгновение лишила меня зрения. Я прикрыла веки, чувствуя, как глаза медленно привыкают к темноте. В воздухе витал запах сырости и старого дерева, смешанный с чем-то ещё — слабым, едва уловимым ароматом дыма и человеческого присутствия. Когда я наконец смогла разглядеть обстановку, то почти ничего не увидела — вокруг было скудно и почти пусто. Не было ни утвари, ни скарба, лишь несколько потрескавшихся досок, старый котел да грубо сколоченные полки. В центре комнаты стоял очаг, но его давно не разжигали. Казалось, здесь никто не жил уже долгое время. Я сделала шаг вперёд, и под ногой что-то хрустнуло. Наклонившись, я увидела осколки глиняной посуды, разбросанные по полу. Всё здесь говорило о том, что место было покинуто в спешке. Но тут раздался слабый стон. Я замерла, прислушиваясь: звук доносился из самого дальнего угла комнаты. Подойдя ближе, я разглядела: на грубо сколоченных нарах лежал кто-то, укрытый старой медвежьей шкурой. Когда я с опаской приподняла край, под ней оказалась старуха. Её лицо было измождённым, кожа бледной и почти прозрачной, а глаза были мутными. Она испугалась, почувствовав мое присутствие, и подняла руки, защищаясь. Её губы дрожали, но слов она не произносила, лишь таращилась на меня с немым ужасом. Я мягко опустилась на колени рядом с ней, стараясь не делать резких движений. — Я не причиню тебе вреда, — сказала я тихо, но чётко. — Я друг. Просто случайно оказалась рядом. Старуха не сразу поверила мне. Она протянула руку, и я слегка сжала ее сухую ладонь. Ее кожа была холодной, пальцы дрожали. Наклонившись, я позволила ей прикоснуться и изучить моё лицо. Наконец она опустила руку и задышала спокойно и ровно. — Ты ранена, матушка? — спросила я, стараясь говорить как можно мягче. Она кивнула, едва заметно, и показала на свои ноги, скрытые шкурой. Её пальцы, тонкие и костлявые, сжали край, словно она всё ещё не могла поверить, что я реальна. — Я… я не могу встать, — прошептала она. Голос ее был слабым, слова давались с трудом. Я огляделась вокруг, пытаясь понять, чем могу помочь. В землянке не было ни еды, ни воды, лишь холод и пустота. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом старости и одиночества. Но где-то за стенами этой хижины был волк, который привёл меня сюда, и я догадывалась, что его присутствие — не случайность. — Я помогу тебе, — сказала я, вставая. — Сначала разожгу огонь, согрею воды, а еще у меня есть еда. Старуха снова кивнула, и на ее лице появилась едва заметная улыбка. Мое сердце сжалось от жалости, на смену которой пришла вина. Этот хутор, землянка, старуха — всё это было последствиями одного большого зла. И это зло оказалось здесь из-за меня. Но не время и не место думать об этом. Я могла помочь, поэтому взялась за дело. Сначала пошла наружу и добыла более-менее сухих досок в развалинах дома. Потом вычистила нутро старого котла и наполнила его чистым снегом. Постепенно я заметила, что за хлопотами согрелась и даже боль в теле немного отступила. Все время, пока я находилась во дворе, волка не было рядом. Убежал или спрятался? Пусть его. Вернувшись в хижину, я разломала и сложила доски в очаг. Спустя несколько попыток огонь, наконец, загорелся, и слабый свет заполнил землянку. Когда пламя стало ровным и мощным, я водрузила на него котел со снегом, а рядом пристроила глиняный горшок — подарок Норы. Разогрев еду и воду на костре, я поднесла её старухе. — Вот, матушка — сказала я мягко, помогая ей сесть. — У нас есть вода и еда. Я тебя покормлю. Приподнявшись, старуха пробовала еду беззубым ртом, сначала осторожно, а потом всё быстрее. Я села рядом, наблюдая за ней и ощущая, как напряжение в моем теле постепенно уходит. Впервые за долгое время моя помощь не была связана с проявлением тьмы, с чужой смертью и с моей болью. Даже странно, с самого утра я не ощущала в себе темной силы. Доев остатки из горшочка и вдоволь напившись теплой воды, я почувствовала себя почти счастливой. Удивительно, как порой мало нужно, чтобы быть довольным жизнью. — Настоящий пир, — сказала старуха с теплотой в голосе. — Спасибо, дочка! Сами боги послали тебя мне. Я думала, что умру здесь одна. — Матушка, расскажи, что случилось? — спросила я, стараясь говорить как можно мягче. Старуха вздохнула, и поджала губы. — Несколько дней назад на нас напали орки, — начала она. — Они пришли ночью, когда все спали. Мы даже не успели понять, что происходит. Они убили скот, сожгли дом, хозяев хутора увели с собой. А меня… меня оставили здесь. Она замолчала. Я почувствовала, как гнев и жалость смешались во мне. Орки всегда жестоки к людям, но оставлять старуху умирать в одиночестве — это слишком даже для них. — Теперь ты не одна, — сказала я, кладя руку на её плечо. — Я помогу тебе. Старуха посмотрела на меня слепыми глазами, и улыбнулась. — Ты… ты не похожа на тех, кто просто проходит мимо. Кто ты, дитя? Я задумалась, не зная, что ответить. В её лице было что-то, что заставляло ей доверять. И почему-то я почувствовала, что готова поделиться с ней тем, что наболело. — Я никто, матушка, — сказала я. — Я просто иду по дороге. Кстати, меня к тебе волк привел. Ты что-то знаешь об этом? — Волк, говоришь? — ответила она и призадумалась. — На моей памяти было много чудес, но чтоб волк зимой человека спас — впервые слышу. Но благо, от кого бы оно не исходило, надо принимать с радостью. Если нынче зверь добрее человека, пусть будет так. После короткого молчания она продолжила: — Что ж, у каждого свой путь, дочка. Даже у зверя. Но ты несешь на себе тяжесть. Я чувствую это. Её слова задели что-то глубоко внутри меня. Слёзы подступили к глазам, но сдержала их. — Я несу с собой смерть, матушка, — ответила я и мои слова повисли в холодном воздухе, смешиваясь с запахом земли и старого дерева. — Нет, твоя ноша тяжелее, дитя, — хрипло ответила старуха. — Я слышу, как трещат твои кости под ее весом. Мне хорошо знаком этот груз. Вина. Я ошеломлённо замолчала, глядя в морщинистое лицо. Её глаза, белёсые и слепые, казалось, видели больше, чем у зрячего. Человеческая природа порой меня удивляла: откуда в некоторых смертных берется столько мудрости за такой короткий век. — Откуда ты знаешь, что это вина? — спросила я скорее из любопытства, чем из желания услышать ответ. — Я вижу не глазами, но сердцем. — Ответила она. — Скажи-ка, зачем ты взвалила ее на себя? — Вина — это всё, что у меня осталось, матушка, — прошептала я, чувствуя, как слова обжигают горло. — Всё остальное я потеряла. — Что за напасть, дочка? Какое злодейство ты сотворила, что заживо себя гноишь? Я молчала, размышляя о том, что еще никому не говорила об этом. Даже с Элрондом и Гил-Галадом я не осмелилась назвать вещи своими именами. Но здесь, в забытыми всеми богами горах, рядом с умирающей женщиной, я смогла это сделать. — Моя вина в том, что я привела сюда врага. Лечила его, помогала ему. А он уничтожил мой дом, моих близких и принес боль множеству людей. И даже ты пострадала от его деяний. А значит, и от моих. — Продолжай, — тихо сказала старуха и поймала мою руку. — Моя вина в том, что я была слепа. Я не смогла сразу разглядеть, кем он был на самом деле. Не хотела видеть. — Отчего же ты ослепла, дочка? — спросила старуха мягко, но настойчиво. Комок сжал мое горло, не давая проронить и звука. Слезы струились по щекам. Сделав глубокий вдох, я взяла себя в руки и едва выдавила: — Полюбила… Узловатые пальцы старухи сжали мою ладонь, словно пытаясь удержать меня от падения. — Я отдала свое сердце врагу, и теперь ненавижу себя за это. — Сказала я, уже не скрывая рыданий. — Я предала тех, кто мне доверял. — Разум влюбленному сердцу не указ, дитя. Оно выбирает по своим резонам. — Ответила старуха без тени осуждения. — Но цена тому выбору — тысячи жизней… — прошептала я, чувствуя, как боль сжимает грудь и плечи. — Я слышу тебя, но не слышу ответа. Где твоя боль? Скажи-ка, ты была счастлива? — спросила она так, будто уже знала ответ. Ее вопрос оглушил меня. Я ненавидела себя не только за слабость перед врагом, но и за то, что мне было хорошо с ним в то короткое время. Казалось, старуха поняла это без моих слов. — Так вот оно что: ты не можешь простить себе счастье с ним. Но в том нет твоей вины, дочка. — Есть. Я должна была увидеть… Должна была понять, кто он… — ответила я сквозь слезы. — Не думай, что всё в этом мире зависит только от твоих действий. Каждый в ответе лишь за то время, которое он прожил. Оставь свою вину у меня, дочка. Скоро я заберу ее туда, откуда она тебя не достанет. Я согнулась, бессильно уткнувшись в колени. Все чувства разом нахлынули на меня, слезы непрерывным потоком лились из глаз. Все это время сухая рука старухи лежала на моей голове. Ее пальцы ласково гладили мои волосы. Наконец я затихла и смогла выпрямиться. — Спасибо, что выслушала меня, матушка. — Сказала я, благодарно гладя ее руку. — Ты дала мне больше, чем я могла ожидать. Похлопав меня по руке в знак одобрения, старуха продолжила: — Так что же ты забыла в горах, дочка? Куда ты идешь? — Я иду убивать. Я уничтожу врага. — Твердо ответила я. — Ты думаешь, его смерть заберёт ненависть из твоей души? — спросила старуха и сама ответила: — Не заберет, нет. Убив его, ты станешь тем, кого ненавидишь. Ты думаешь, что уничтожишь врага, но на самом деле уничтожишь себя. Ненависть нельзя победить ещё большей ненавистью. В который раз за этот разговор я не знала, что ответить. Все доводы в пользу моей правоты рассыпались. — Что же мне делать? Я не могу вернуться обратно. — Сказала я после долгого молчания. — Что делать — решать тебе. Но что бы ты ни решила, сначала тебе нужно найти в себе силы простить. — Как я могу простить его, матушка? Ведь он принес столько зла! — Не его, дочка. Прости себя. Ее слова лишили меня дара речи и не укладывались в голове. — Как я могу простить себя, матушка? — Спросила я, и голос мой снова дрогнул. — Ведь я в ответе за всё, что произошло. За каждую жизнь, за каждую слезу. Старуха вздохнула, её пальцы продолжали мягко гладить мои руки, успокаивая как ребёнка. — Держать ответ — это одно, дочка, а нести вину — совсем другое. Ты взяла на себя слишком много, словно весь мир крутится вокруг тебя. Но ты не богиня, чтобы всё ведать наперёд. Ты лишь сделала выбор, который казался тебе правильным. — Но этот выбор принёс столько боли… — прошептала я, чувствуя, как комок снова подступает к горлу. — Боль неминуема, даже если бы ты поступила иначе, — сказала старуха. — Ты думаешь, что могла бы всё изменить, но это вымысел. Все мы лишь путники в этом мире, и каждый идёт своей дорогой. Твой враг выбрал свою, и ты не могла остановить его, даже если бы знала, кто он на самом деле. Я закрыла глаза, пытаясь осмыслить её слова. Они звучали просто, но совсем не просто было в них поверить. — Но как мне жить с этим? — спросила я, чувствуя себя опустошенной. — Ты уже начала, дочка, — тихо ответила старуха. — Ты признала свою боль, свою вину. Теперь ступай дальше — пойми, что ты не можешь изменить прошлое, но можешь выбрать, как жить дальше. — А если я не смогу? — Ты сможешь, — сказала старуха с уверенностью, которая удивила меня. — Ты сильнее, чем сама думаешь. На секунду ее слова царапнули мою память — он говорил так же. — Почему ты так считаешь, матушка? Ты совсем меня не знаешь. — Спросила я с подозрением. — Иначе бы ты не шла через эти горы, не искала бы ответов. — Ответила она уставшим голосом. Я молчала, чувствуя, как её слова медленно проникают в моё сердце. Пытаясь найти хоть тень сомнения, я разглядывала ее морщинистое лицо, но видела лишь спокойствие и понимание. Казалось, этот разговор лишил сил нас обеих. Веки старухи закрылись, а дыхание стало ровным. Я тоже чувствовала, как усталость накрывает меня с головой. Огонь в очаге уже догорал, отбрасывая мягкие тени на стены землянки. Откинувшись на стену, я погрузилась в сон.