Часть 2. Глава 7. Шрамы, которые говорят

Следующий день прошёл спокойно, словно сама река решила дать нам передышку после ночной схватки. Течение было ровным, вода золотилась под солнцем, и лодка скользила по ней легко, почти бесшумно. Раненый Олаф, сидя на корме, с гордостью демонстрировал свою перевязанную руку. На его лице светилась улыбка — та самая, что бывает у юнцов, впервые получивших шрам в бою. Он, к счастью, оказался неглубоким, и рана уже не кровоточила. Лодочники подшучивали над ним, говоря, что теперь у Олафа не будет отбоя от девичьего внимания. — Шрам — это как печать храбрости, — смеялся один из них, хлопая Олафа по здоровому плечу. — Теперь ты настоящий мужчина, а не мальчишка! Олаф краснел, но улыбка не сходила с его лица. Я наблюдала за этой сценой, вспоминая, сколько шрамов и ран уже носит мое тело. Каждая отметина — это история, напоминание о битвах, победах и поражениях. И сколько ещё таких отметин появится на моей коже? Напряжение ночи постепенно спало, и Эгиль, как настоящий капитан, позаботился о своей команде. Он раздавал всем вяленое мясо, сушёные фрукты, хлеб и медовуху. — Госпожа, — начал он, протягивая мне еду. — Мы видели, как ты билась с орками. Это не просто умение, это мастерство, закалённое в долгих битвах. Может, ты поведаешь нам о себе? Я взяла еду, и на мгновение задержала взгляд на Эгиле. Его вопрос — не просто любопытство. Он видел, на что я способна, и, возможно, хотел понять, что мной движет. — Если бы не упорный труд всех вас во главе с капитаном, — ответила я спокойно, обводя взглядом мужчин, — я бы не справилась. Это победа всех вас, а не только моя заслуга. Эгиль кивнул, но в его глазах читалось, что он ожидал большего. Поэтому стоило что-то еще добавить, чтобы закрыть тему. — Давайте выпьем за храбрых лодочников с сердцами настоящих воинов, — предложила я, поднимая свою бутыль. Эти слова вызвали одобрительные возгласы и звон стекла. Вопрос обо мне остался без ответа, но, кажется, никто, кроме Эгиля, этого и не заметил. Я отхлебнула медовухи — ее сладкий и теплый вкус согрел меня и расслабил напряженные мышцы. Прислонившись спиной к борту, я смотрела на воду, на солнце, которое играло на её поверхности, и думала о том, что даже в такие моменты покоя мое сердце остаётся тяжёлым. *** Лодка Эгиля медленно причалила к порту Ирисной низины. Вечерний воздух здесь наполнен шумом и светом. Я стою на корме и смотрю на набережную, которая словно оживает под мерцанием множества огней. Фонари, подвешенные на столбах, отбрасывают тёплый свет на деревянные мостки, а отражения их пламени танцуют на тёмной воде. Порт шумит: крики торговцев, предлагающих свои товары даже в этот поздний час, скрип канатов, удерживающих суда, плеск воды — жизнь, которая так отличается от моей. Когда команда начала разгрузку, и я спускаюсь на пристань. Эгиль подошел ко мне. — Без тебя мы бы не справились, госпожа, — говорит он, протягивая мне небольшой мешочек с монетами. — Это твоя доля. Я благодарно киваю, принимая монеты. Впервые в жизни я беру деньги от смертного и гадаю, кем он меня видит — наемницей, убийцей, странницей? — Спасибо, что взял меня на борт, капитан — говорю я искренне. — Госпожа, — начинает он, слегка понизив голос. — Завтра мы возвращаемся домой. Знаю, ты идёшь своей дорогой, но, может, ты согласилась бы снова отправиться с нами? Я заплачу вдвойне. Его слова застают меня врасплох. — Спасибо за щедрое предложение, Эгиль, — отвечаю я после паузы. — Но важные дела ждут меня на юге. Он понимающе кивает, но в глазах читается лёгкое разочарование. — Тогда позволь мне помочь тебе с дорогой? — предлагает он. — В этом порту судно моего кузена. Он с командой перевозит скот до Серебрянки. Я мог бы договориться с ним о тебе. — Буду очень тебе благодарна, — говорю я, чувствуя, как сердце сжимается в груди. По Серебрянке можно добраться до Мории, а после нее рукой подать до Ост-ин-Эдиля столицы Эрегиона, которой больше нет. Эгиль улыбается, и в его улыбке облегчение. — Хорошо, я всё устрою. Пока парни разгружают, подожди меня здесь, — говорит он, направляясь в глубь порта. Я остаюсь на пристани и оглядываюсь вокруг. Люди спешат, смеются, спорят, и их голоса сливаются в единый гул, который наполняет воздух. Вид этого довольно большого порта навевает воспоминания об Эрегионе, его блеске и славе. Я закрываю глаза на мгновение, и передо мной встают образы высоких башен, сияющих под солнцем, мраморные галереи и уютные улочки. Кажется, это было очень-очень давно. Тогда мне казалось, что я держу свою судьбу в руках и направляю ее, куда хочу. А теперь… теперь я словно песчинка, которую подхватил ветер и несёт по волнам неизбежного. Я иду вперёд, но куда? Что будет потом, когда я достигну своей цели? Может быть, я просто ищу то, что никогда не смогу найти. Я открываю глаза и смотрю на порт. Люди вокруг живут своей жизнью, не задумываясь о том, что ждёт их завтра. Они смеются, торгуются, пьют вино и наслаждаются моментом. А я? Я не могу позволить себе такую роскошь. Тем временем возвращается Эгиль, и рядом с ним высокий худой мужчина, примерно тех же лет, но изрядно выпивший. Его ноги слегка заплетаются, а лицо раскраснелось. Я ловлю на себе его оценивающий взгляд, словно он пытается понять, стоит ли мне доверять. — Это ты, что ли, хочешь идти с нами до Серебрянки? — говорит он, икая и обдавая меня густым запахом вина и лука. Я киваю, стараясь не морщиться. — Добро! — ухмыляется он, хлопая Эгиля по плечу. — Брат за тебя поручился. Эгиль смотрит на меня, и в его глазах лёгкое смущение. Видимо, он понимает, что его кузен не в лучшей форме, но ничего не может поделать. — Утром приходи к дальней пристани, — продолжает он громко, пытаясь перекричать шум порта. — Ищи парус с оленем. Спроси Хрейна — это я. — Спасибо вам обоим, — отвечаю я, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. — Я приду. Хрейн кивает, его взгляд снова скользит по мне, но на этот раз в его глазах сквозит что-то вроде любопытства. — Ладно, — бурчит он, поворачиваясь к Эгилю. — Пойдём, брат, у меня ещё бочка вина недопита. Эгиль бросает на меня последний взгляд, в котором читается извинение, прежде чем они уходят, оставляя меня одну на пристани. *** Распрощавшись с лодочниками, я приободрилась и направилась в сторону порта, где среди узких улочек и шумных торговых рядов можно было найти ночлег. Недалеко от пристани мой взгляд упал на постоялый двор — двухэтажное здание с вывеской, на которой был изображён кабан с пивной кружкой. За прилавком стояла дородная рябая женщина, её руки покоились на боках, а взгляд, полный подозрения, скользил по каждому, кто переступал порог. Когда я вошла, она оглядела меня сверху донизу, и её лицо исказилось брезгливой гримасой. Могу представить, как я выглядела: грязная одежда, покрытая бурыми разводами, осунувшееся лицо с ссадинами, сальные волосы, а доспехи скрипят при каждом шаге. Прежде чем я успела открыть рот, она выпалила: — Бродяг не селим. Милостыню не подаем. У нас благородные комнаты для богатых господарей. Пять лет назад я бы даже не взглянула на это нее. Пару лет назад я бы нашла, что ответить. Но сегодня я просто грохнула мешок с монетами на прилавок перед этой молодухой. Звон денег заставил её замолчать. — Мне нужна чистая комната, горячая ванна, ужин, смена белья, и чтобы мою одежду почистили к утру, — спокойно сказала я, отсчитывая монеты. В мире людей, где так много неопределённости, есть вещи, которые остаются неизменными. Деньги — одна из таких вещей. От вида монет брезгливость женщины сменилась притворной радостью, и она тут же засуетилась. — Конечно, госпожа! Сейчас всё устроим! — затараторила она, быстро хватая плату. Меня проводили в просторную комнату на втором этаже с видом на площадь. Убранство было вполне скромным (а вовсе не «благородным»): около стены стояла широкая кровать, посередине — стол и пара стульев, небольшой комод с зеркалом. За перегородкой было деревянное корыто, по-видимому, служившее ванной. Не успела я снять доспехи, как несколько тощих служанок быстро наполнили ее горячей водой и забрали грязную одежду, выдав взамен просторный халат. Оказавшись наконец в ванне, я долго отмокала, а затем смывала с себя кровь, пот, грязь и усталость. Мои руки казались чужими. Кровь смыта, но память о ней осталась. Закончив с мытьём, я выбралась из ванны, укуталась в халат и заметила своё отражение в зеркале. Чёрный сок вайды почти смылся с волос, придав им пепельный оттенок. В них больше не было света и блеска, который когда-то делал их похожими на жидкое золото. Теперь они скромно лежали гладкими прядями вдоль бледного, осунувшегося лица. Взгляд мой опустился ниже. Оттянув ворот халата, я увидела, что чернота, шедшая от проколов проклятой короны, исчезла. Остались только два светлых шрама, тонких, как нити, едва заметных на бледной коже. Я не могу в это поверить. Тьма, которая буквально съедала мою кожу, пропала. «Куда она делась? Почему исчезла? Это освобождение или очередная ловушка? Может, это лишь иллюзия, и тьма просто затаилась, чтобы ударить, когда я меньше всего этого ожидаю?» После ужина я легла на кровать, но, несмотря на усталость, сон не шел. Воспоминания медленным хороводам потянулись в голосе. Прикоснувшись к тонкой полоске шрама под ключицей, чувствую легкое покалывание — и как наяву вижу перед собой безумные глаза Саурона. Он так же смотрел на меня в ту нашу последнюю встречу. — Ты думаешь, что можешь убежать от себя? — голос проник в мое сознание как яд. — Ты — часть меня. А я навсегда останусь частью тебя. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Открываю глаза и смотрю в потолок. В комнате тихо, только за окном слышны отголоски шума порта. — Хочу увидеть, как гаснет свет в твоих глазах. Как жизнь покидает их. И последнее, что ты увидишь, буду я. — Шепчу я в темноту.