Часть 2. Глава 11. За шаг до пропасти

Ноги подкашивались, спина горела от напряжения. Каждый шаг давался через боль — волк был тяжел, и я сгибалась под его весом. Пальцы, вцепившиеся в край плаща, давно потеряли чувствительность, разжать их я уже не могла. Липкая кровь, густая и тёплая, затекала под доспех, просачивалась сквозь одежду. Лес, этот последний рубеж перед Андуином, стоял передо мной чахлым, но едва проходимым частоколом. Кривые деревья с серой корой тянулись к небу, словно моля о пощаде. Их ветви сплетались в плотный навес, сквозь который слабо пробирался сумеречный свет. С каждым шагом почва становилась мягче — у реки она уже была покрыта влажным мхом, впитывающим мои следы вместе с каплями волчьей крови. Наконец я достигла берега. По реке уже стелился вечерний туман и последние лучи заката догорали, отражаясь на поверхности воды. Где-то вдалеке грохотал Каир Андрос, но здесь течение было спокойным, почти ласковым. Великая река еще не поддавалась под натиском мордоской скверны. У самой воды, в тени огромного валуна, наполовину ушедшего в воду, зияло тёмное углубление. Пещера — небольшая, но достаточная для укрытия. Её стены были отполированными веками паводков, а пол усыпан мелкой галькой и обломками топляка, выброшенного весенним разливом. Сейчас, в межсезонье, это место было сухим — вода отступила, оставив после себя лишь влажный запах и несколько ракушек. «Здесь мы будем в безопасности», — подумала я, осторожно опуская свою ношу на землю. Волк еле дышал. Прерывисто, поверхностно, с хрипом. Мой плащ превратился в кровавую губку — сколько же жизни вытекло из этого существа? Я сбросила нагрудник и наручи. Под ними куртка, пропитанная болотной жижей, пылью и теперь еще кровью, превратилась в жёсткий панцирь. Расстегнув нижние пуговицы, я резко дернула подол льняной сорочки — единственной относительно чистой вещи, хотя и с бурыми разводами. Потом разорвала ее пополам и смочила в проточной воде. Первая же прикоснувшаяся к ранам тряпица мгновенно почернела, впитывая густую, почти чёрную кровь. Волк вздрогнул всем телом, зарычав сквозь сжатые зубы. — Tolo, mellon nin… (Терпи, мой друг…) — шептала я, прижимая ладонь к его шее, чувствуя слабый пульс. — Uthalas avo, si nauralo (Смерть не заберёт тебя. Не сегодня.) Его язык, неожиданно розовый на фоне окровавленной пасти, беспомощно вывалился. Дыхание стало хриплым, прерывистым. Времени не оставалось. Я быстро собрала обломки топляка и развела огонь. Когда лезвие кинжала накалилось докрасна, я взглянула в мутные глаза волка: — Будет больно. Прости. А потом, навалившись на него всем телом, прижала раскалённый металл к ранам. Шипение, запах паленой шерсти, судорожный вздох… Волк выгнулся дугой, когти взрыли гальку. Его стон — низкий, протяжный, слишком человеческий для зверя — заставил меня зажать ему пасть. Минуты превратились в вечность, пока наконец кровь не перестал шипеть на металле. Наклонившись, я увидела глаза, полные страдания, и слезы, струящиеся по черной шерсти. Мое сердце разрывалось от этого вида. Оставив волка приходить в себя, я пошла к реке. Туман стелился над водой мягким покрывалом. Андуин встретил меня спокойной гладью, будто и вправду сжалился над уставшей путницей. Я опустила окровавленный плащ в поток, наблюдая, как алая муть растворяется в течении. Ледяная вода обожгла мне лицо, смывая пот, кровь и пепел последних дней. Я окунула руки по локоть, чувствуя, как холод проникает до самых костей, вытесняя усталость. Капли с волос стекали по шее за воротник — это ощущение принесло неожиданную ясность мыслей. Вернувшись, я увидела: дыхание волка выровнялось, но он лежал неподвижно, лишь изредка подрагивая ухом. Свежей водой я промыла его пасть и вытерла слезы у глаз. А потом села рядом и устроила его голову у себя на коленях. Мои пальцы осторожно вплетались в его мех на шее и плечах. Шелест воды, тихое потрескивание костра погрузили меня в полусонное состояние. В полумраке нашего убежища время потеряло свою власть. И тогда родился звук. Мелодия. Казалось, она спустилась с самых звезд. Эта была та самая песня, что я когда-то пела ему… Воспоминания, разбуженные напевом, волной обрушились на меня. Казалось, моя память жила отдельно от разума. Перед глазами встала другая ночь, другой костер… Мои пальцы так же вплетались в темные волосы, а голос пытался пробиться сквозь тьму, что сгущалась в его глазах. Я пела, и мой голос был для него маяком в царстве непроглядной бездны… Мысли текли, как воды великой реки: «Что было бы, если бы я позволила ему умереть тогда… Если бы не привела в кузни Эрегиона… Если бы не позвала в Средиземье… Если бы нуменорский корабль не подобрал нас в море… Если бы он не спас меня в том шторме…» Память уносила меня все дальше и дальше — к тому роковому моменту, когда я стояла на золоченой палубе. «Если бы я не спрыгнула с корабля… сожалела бы я об этом? И где тогда было бы моё место?» Но ответ не приходил. Лишь эхо моих же слов: «Но мы там, где мы есть. И враг уже близко.» Невольное пророчество, обращенное против меня самой. Каждый мой выбор вел сюда — к этому гроту, к этому раненому зверю, к этой неизбежности. И мой враг снова близко. А значит, как и тогда, отступать было некуда. *** Последним, что я ощутила перед забытьем, было тепло — грубая шерсть под пальцами, ровное дыхание. Но проснулась я от холода и тишины. Рука сама потянулась к тому месту, где еще недавно лежала волчья голова — теперь там лишь вмятины на плаще да несколько черных шерстинок, прилипших к влажной ткани. Я вскочила, рефлекторно хватаясь за меч, и выбежала из укрытия. Туман над Андуином ещё не рассеялся, клубясь молочными волнами, скрывающими противоположный берег. И в его белёсой пелене едва был виден черный силуэт у воды — волк стоял по брюхо в реке и жадно пил, опустив морду в поток. Я не звала его. Просто стояла и смотрела, как первые лучи солнца пробиваются сквозь туман, превращая каждый его вдох в маленькое облако пара. Вода стекала с его шеи, с плеч, с обожжённых боков, но не могла смыть того странного ощущения, что теперь окружало его — будто воздух вокруг слегка дрожал, как над раскалёнными камнями пустыни. Волк поднял голову, повернулся и посмотрел на меня янтарными глазами. Я осторожно подошла к нему и, присев на корточки, осмотрела его бок. Обе раны затянулись тонкой пленкой, но выглядели чудовищно: багровые края потрескались, а в глубине виднелись черные прожилки. — Тебе нужен отдых, — прошептала я, проводя пальцами рядом с поврежденным местом, чувствуя исходящий от него жар. — Прошу тебя, останься здесь. Дальше я пойду одна. Волк лишь прижал уши, но не поднял головы. Капли воды стекали с его морды, падая в реку. Затем, не удостоив меня ни звуком, ни взглядом, он развернулся. Его лапы с трудом вытаскивали собственное тело из речного ила. Каждый шаг давался ему с усилием — правая передняя лапа подгибалась, заставляя весь корпус дергаться в жутковатом ритме. Я закусила губу, глядя на это зрелище. Но когда он сделал десятый шаг, а затем двадцатый, не оглядываясь, мне ничего не оставалось. Мои доспехи и плащ еще не высохли. Но выбора не было — наспех собрав вещи и приладив нагрудник, я догнала волка и пошла рядом с ним. Андуин плескался справа, постепенно меняя цвет с хрустального на мутно-серый. Мы шли к месту, где его воды смешивались с чем-то темным и чужим. И волк, хромая, неумолимо вел нас вперед, будто между ним и этой темнотой существовала незримая связь. Как будто река звала его домой. *** Солнце медленно совершало свой путь по небу, а мы — по извилистому берегу Андуина. Волк не останавливался ни разу. Его черная тень упрямо двигалась вперед, но теперь хромота стала мучительной пыткой. Иногда он замирал, закрывая глаза — веки дрожали, ноздри раздувались от боли. Но через мгновение он снова шел, будто невидимая нить тянула его вперед. Ближе к вечеру я села у тихой заводи, где вода образовала глубокий омут, и поймала рыбу — голыми руками, как научил меня брат в детстве. Мой улов — три серебристых карася, чьи жабры ещё трепетали в последних судорогах. Когда солнце коснулось серых вершин, мы достигли места слияния. Андуин, еще могучий и относительно чистый, встречался с Моргулином — его темным двойником. Вода здесь была цвета ржавого железа, пахла гарью и чем-то металлическим. Русло почти высохло, обнажив бурые камни. Я развела костер в последнем островке безопасности — на границе леса, под высоким берегом реки. Огонь жадно вцепился в сухой топляк, освещая наши изможденные лица. Рыба, зарытая в золу, шипела, выпуская ароматный дымок. Пока жар делал свое дело, я наблюдала за моим спутником. Он лежал на здоровом боку, тяжело дыша. По его глазам я видела, что ему больно, но он по-прежнему не издавал ни звука. Глядя, как огненные блики танцуют на его шерсти, я думала: «Какая сила гонит его вперед? Это больше, чем просто преданность… Это такое же стремление к цели, как мое собственное.» Когда рыба была готова, я разделила ее пополам и положила рядом с волком дымящиеся куски. Кто знает, когда в следующий раз мы сможем так же сытно поужинать. Он ел медленно, с осторожностью существа, которое делало над собой усилие. То ли израненная пасть причиняла ему боль, то ли он просто забыл, как есть обычную пищу… Ночь опустилась внезапно, будто кто-то набросил чёрное покрывало на мир. Русло Моргулина заполнил странный туман — густой, маслянистый. Ни блики от костра, ни лунный свет не смели касаться его поверхности, останавливаясь на границе, как путник перед пропастью. Я всматривалась в серые клубы. То ли там действительно шевелилось что-то бесформенное, то ли мой измученный разум начал играть со мной в жестокие игры… «Что меня ждет завтра?», — подумала я и внутренне сжалась. Чтобы заглушить тревогу, я достала точильный камень. Металлический скрежет разрывал тишину, искры сыпались на землю, как падающие звёзды. А потом — вопреки всякому здравому смыслу — я надела полный доспех. Холодные металлические пластины привычно прижались к телу, как вторая кожа. Последнее, что я увидела этой тихой и спокойной ночью — отражение костра в глазах волка. Они светились неестественно ярко, будто в их янтарной глубине тлели те самые искры, что сыпались с моего точильного камня…