Часть 3. Глава 2. Выбирая боль

Горький запах полыни пробился сквозь боль, вернув меня в сознание. Попыталась пошевелить пальцами — правая рука не ответила, заточенная в бинты как в кокон; движение левой отозвалось кровавыми вспышками перед глазами. Сквозь щелочки век вижу высокий сводчатый потолок и стены из темного камня. Я лежу на высоких подушках на краю большой кровати. Над головой темный тяжелый балдахин. Где-то неподалеку слышен треск дров в камине. В комнате жарко, но меня знобит. Мои руки забинтованы от кончиков пальцев до подмышек. Верхняя половина туловища и плечи стянуты тугим корсетом — видимо, сломаны ребра. Ноги свободны, но в них такая тяжесть, что едва двигаются. Лицо ужасно чешется и саднит одновременно. Веки опухли и мне тяжело двигать глазами. Губы потрескались — я с трудом могу их разлепить. Во рту пересохло. Как же хочется воды… Все, что я вижу, не поворачивая головы, — это белое покрывало, под которым я лежу. Оно кажется слишком чистым для этого места — яркое пятно света в море тьмы. Теплые блики факелов рисуют на стенах причудливые тени. Это не пыточная, не палата для раненых. Это больше похоже на покои, пусть и для весьма аскетичного жильца. Постепенно до моего слуха долетает негромкий диалог. Первый голос хорошо знаком. Правда, в нём нет прежней стальной уверенности — только усталая натянутость, будто он держит себя в руках из последних сил. Второй — хрипловатый гортанный. Язык не узнаю — харадрийский? Жажда. Она разрывает горло раскалёнными когтями, превращая каждый вдох в пытку. Язык прилип к нёбу комком ваты. Последний глоток воды я сделала… когда? У Андуина? Или это было в другой жизни? Все эти мысли вспыхивали и гасли в моем мозгу, как искры от костра, что так и не достигают неба. Наконец, оба говорящих подошли к моей постели. Саурон в темном одеянии, слишком простом для владыки Мордора. Правая рука на перевязи. Волосы — спутанные каштановые пряди, обрамляют осунувшееся лицо. Но больше всего поражает то, как он упорно избегает моего взгляда, будто я не пленница, не трофей, а… что-то невыносимо мучительное для созерцания. Второй — низкий жилистый мужчина с длинной седоватой бородой в богатом черном халате, расшитым золотом. Увидев, что я очнулась, он склонился и затараторил что-то на своем языке, очевидно, обращаясь ко мне. Его борода, заплетенная в сложные узлы, покачивалась в такт быстрой речи. Слова лились рекой, но для моего сознания они оставались лишь набором чужеземных звуков. Когда он закончил, я неосознанно посмотрела на Саурона, как на единственный источник ответов. Поймав мой взгляд, он сразу отвёл глаза, и перевел речь седобородого: — Аль-Синá говорит, что самое тяжёлое время — это пара ближайших ночей. Его помощники останутся дежурить у твоей постели, и ты можешь к ним обратиться, если что-то понадобится. Голос его звучал странно приглушенно, и тогда меня осенило — он не просто избегает смотреть на меня. Он не может. Потому что то, что он видит, слишком ужасно даже для него. Воспоминания о событиях в хижине старого орка камнепадом обрушились на меня. От мысли, что я искалечена настолько, что даже заклятый враг не в состоянии выдержать моего вида, свело рёбра. Тело непроизвольно изогнулось, из горла вырвался хрип. Седобородый, что-то сказав, выбежал из комнаты. Саурон же сел на край кровати и наклонился ко мне. Положив руки мне на плечи, сдерживал судорогу. Я хотела увернуться от его касания, но тело не слушалось. Он долго разглядывал мое лицо, скользил по контурам, но избегал глаз. Когда же наши взгляды наконец встретились — я увидела его слезы. Не ярость. Не триумф. В его глазах была… жалость? Неужели я так обезображена? Осознание этого вызвало новый спазм в моем теле, и я снова выгнулась дугой, с трудом хватая ртом воздух. В этот момент комната наполнилась темными фигурами, очертания которых расплывались. Последним, что я почувствовала, прежде чем погрузиться в кровавое марево — давящие прикосновения множества рук. И один-единственный голос, пробивающийся сквозь боль: «Дыши… просто дыши, Галадриэль.» *** Это было странно — не ощущать ни времени, ни пространства, ни тела, ни боли, ни движения воздуха. Я была нигде и мне было никак. Это проведение играет со мной? Или мой собственный дух, наконец освободившись от оков плоти, не решается сделать последний шаг? Я посмотрела на свои руки — ни капли крови, ни единого разреза. На мне была длинная рубашка, наподобие той, в которой я когда-то начала свой долгий путь. Воздух вокруг мерцал, словно мириады нерешительных звёзд. Куда ни глянь — пустота, но не страшная. Скорее… ожидающая. Бежать было некуда. Да и зачем? Бегство — лишь другая форма плена. Я опустилась на несуществующие колени в нематериальном мире и закрыла прозрачные веки. В голове было пусто, в сердце глухо. «Значит ли это, что я умерла?». Если так, вряд ли мне уготованы Чертоги Мандоса и его великодушный суд. Я не Феанор — чтобы ждать прощения от самого Эру. Не Лютиэн — чтобы любовь стала моим пропуском. Я — лишь тень, затерявшаяся между ударом меча и последним вздохом. Вокруг была абсолютная, бездонная тишина, в которой мое собственное дыхание казалось чужим. Однако с края сознания сначала пришел звук, а потом и свет, дрожащий за моими вéками. Я приподнялась на несуществующем локте и увидела крохотный огонек вдалеке. Он был так мал, что мог бы уместиться на ладони, но одновременно освещал всю бесконечную пустоту вокруг. Мне потребовалась буквально пара шагов — и вот я уже стояла совсем близко. У костра сидела она. Та самая старуха, чьи слова спасли меня от самой себя в одну снежную ночь на горном перевале. Ее морщинистые руки разминали сухие листья, бросали их в медный чайник. — Матушка? — спросила я, глядя на знакомые черты. Она подняла на меня глаза — слепые и зрячие одновременно. — Дитя! Я знала, что мы снова встретимся, — сказала она. В ее голосе было столько тепла, что мне вдруг захотелось плакать. — Почему ты здесь? — спросила я, озираясь на безжизненное пространство вокруг. Старуха улыбнулась, и пламя костра не отразилось в ее глазах. — Разве место имеет значение? — она помешала чай деревянной ложкой. — Я там, где нужно. И сейчас ты тоже здесь. У меня не было, что ответить. К этому странному месту было нельзя применить привычные слова. Я опустилась на колени и протянула руки к невесомому огню. Тепла не было, скорее воспоминания о нем. — Расскажи, что привело тебя сюда, — попросила старуха. — Ненависть и вина, — выдохнула я, и от этих слов дрогнуло пламя. — Ну вот. Ты прошла такой долгий опасный путь, но так и не сдвинулась ни на шаг. Похоже, ты все ещё на том перевале. Я опустила голову, не зная, что ответить. Мои мысли были такими же зыбкими, как пустота под коленями. Старуха продолжала медленно толочь сухие листья в ступе. Звук каменного пестика напоминал биение сердца. — Но я ненавижу его! И… себя. — Ненависть — легкий путь, — она покачала головой. — Как эти листья — сжечь их просто, а вот вырастить… Ты готова поливать то, что посадила в своем сердце? Она налила отвар в глиняную чашку и протянула мне. Аромат мяты и чего-то горького, неизвестного, заполнил на миг все пространство. — Пей. Этот чай даст ответы получше меня. Я сделала глоток. Вкус обжег губы: сначала медовая сладость, потом пронзительная горечь, и наконец — чистота родниковой воды. Той самой, о которой я так жадно мечтала. — Но… он сделал мне так больно, — прошептала я. — Да. И ты позволила этой боли стать частью своей истории. Но не всей тобой. — Когда она закончится, матушка? — спросила я, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Эта боль… Старуха взяла мою руку в свои — ее ладони были такими мягкими, что я едва ощущала прикосновение. — Никогда, — ответила она честно. — Но однажды ты проснешься и поймешь, что боль больше не хозяин в твоем доме. Она просто… сосед. Которого ты научишься не замечать. Она помолчала, гладя мою ладонь. Я смотрела на ее сухие руки, испещренные морщинами и шрамами. — Боль — не враг, дочка. Она — свидетель. Свидетель того, что ты все еще жива там, где могла бы сломаться. — …а если я не хочу больше этой боли? — ответила я. — Тогда оставайся здесь. Навеки. Без боли. Без его голоса, терзающего тебя по ночам, — её пальцы слегка сжали мое запястье. — Но и без света утра, когда солнце впервые выглядывает после долгой ночи. Тишина между нами стала густой. Старуха не торопила. Где-то вдали, сквозь пелену небытия, донесся голос. Его голос. Я вздрогнула, и чашка чуть не выпала у меня из рук. — Он… — начала я. — Да, — кивнула старуха. — Он ждет. Как и твой выбор. — Жить или… умереть? — прошептала я, и слова повисли в воздухе, будто впервые обрели смысл. Старуха подняла дрожащую руку, прижала ладонь к своей иссохшей груди. — Выбирай не умом, дитя. Выбирай тем, что осталось под всеми твоими ранами. Я закрыла глаза и прислушалась — что же осталось во мне? Пепел — от сожжённых мостов, осколки — от разбитых клятв, пустота — там, где когда-то билось что-то живое. Но… Где-то глубже, под всеми этими развалинами, кажется, еще тлел уголёк. — Если я выберу жизнь… что тогда? — спросила я, и голос дрогнул. Старуха улыбнулась. — Тогда ты примешь, что жизнь — это не отсутствие боли. Это… способность идти через боль, даже когда ноги стёрты в кровь. — А если… я не справлюсь? — Справишься, дитя. Когда перестанешь кормить свою ненависть воспоминаниями. Старуха посмотрела внимательно на меня и указала на осадок на дне моей чашки: — Как этот чай, жизнь может быть горькой. Ты можешь выплюнуть горечь, но тогда не узнаешь, что чистота тоже возможна. Я выпрямилась. Где-то вдали — будто эхо — снова зазвучал голос: «Галадриэль…» — Он зовёт, — прошептала я непроизвольно. — Если я вернусь… он всё ещё будет там. — О да. — И что тогда? — спросила я, уже зная ответ. — И тогда ты сделаешь новый выбор. Но сейчас, дочка… выбери себя. Старуха забрала у меня чашку и поднялась. Ее облик начал меркнуть в зарождающемся свете. — Жить — это не только биться с врагами. Это — сеять цветы на полях сражений, чтобы пчелы не знали, где проливалась кровь. Помни, ты — больше, чем твоя ненависть, больше, чем боль. Я смотрела, как ее фигура растворяется в ослепительном сиянии, от которого заслезились глаза. Ее последние слова эхом звучали в моей голове: «Ты знаешь, где дверь, дитя. Осталось повернуть ручку…» *** Боль обрушилась на меня снова. Не просто боль — давление — чьи-то жесткие руки сжимают мою грудь до хруста. В ушах — грохот, оглушающий, как раскаты грома над морем. Кто-то кричит. Не просто кричит — рвёт голос в отчаянном вопле, и этот звук вгрызается в мое сознание, не давая спрятаться в тишине. Я не хочу этого слышать. Но никто не спрашивает, чего я хочу. Воздух — резкий, жгучий — врывается в горло, словно раскалённый клинок. Он пробивает себе путь, наполняет лёгкие, заставляет их вспыхнуть огнём. Ещё один удар — жёсткий, точный — в грудную клетку. Снова чьи-то руки ритмично давят, заставляя застывшее сердце вздрогнуть, сжаться, ожить. И чужие губы. Они прижаты к моим — твёрдые, горячие. Нет, не чужие. Его губы. Он зовет меня. Голос властный, пробирающий до нутра, принуждает подчиниться. — Дыши! Не просьба. Приказ. Но потом… что-то меняется. Тот же голос, но сломанный. Больше не властный — умоляющий. — Вернись… В нём — отчаяние, которое я никогда не слышала раньше. Слёзы, которых у него не должно быть. «Зачем мне возвращаться?» Тьма вокруг мягкая, как бархат. Она не требует ничего. Не ждёт. Не судит. Но где-то в глубине — ответ. «Чтобы выбрать.» Удар в грудную клетку. Прикосновение губ. Движение воздуха в легких. И все тот же голос, срывающийся на крик… — Галадриэль! Моё имя звучит так, будто он проклинает и молится одновременно. — Дыши! Как в том кошмаре, где я тону в ледяной бездне, где вода давит, а свет гаснет… Но в последний миг — воздух вторгается в грудь, вдох разрывает тишину. Сердце вздрогнуло и забилось — резко, неровно, яростно. — Вот молодец, — слышу я его голос, будто он действительно гордится мной. Его пальцы касаются моей щеки, и я чувствую, как они дрожат. — Просто дыши.