Часть 3. Глава 5. Шрам по имени "Ты"

Снова утро, снова молчаливые женщины, одетые в черное. Так странно все это — я будто кукла в их руках. Они умывают меня теплой водой, одевают в свежую рубашку, кормят из ложки какой-то жижей со злаками и сухофруктами, дают сладковатое питье. Кажется, они все делают по неслышимой команде, двигаясь синхронно, и я так же повторяю за ними. Сегодня, когда они закончили, пришел седобородый эскулап делать мне перевязку. Следом за ним в комнате появился Саурон, бодрый, на губах легкая улыбка. Он выглядит гораздо лучше: глаза ясные, волосы убраны назад. Это вызывает у меня дикое желание стереть его довольную физиономию. — Доброе утро, моя госпожа, — сладко говорит он, слегка кланяется, и каштановые пряди выскальзывают из-за уха. От ярости я сжимаю кулаки — и, о чудо! — мне это удается. Пальцы впервые слушаются. — О, вижу, тебе полегче, — говорит он, замечая мои движения. — Но хочу убедиться, что твое выздоровление идет, как нужно. Я смотрю на него с презрением. В своей голове представляю, как сжимаю рукоять кинжала и втыкаю-втыкаю ему в горло. Очевидно, прочитав мои мысли, он довольно улыбается, что еще больше меня злит. Меж тем седобородый снимает бинты с моих рук. Сегодня пережить перевязку легче, швы уже не кровоточат. Тем не менее раны выглядят страшно, кожа воспалена и все еще багровая. Когда очередь доходит до головы, я задерживаю дыхание. Словами невозможно описать облегчение, когда последний слой повязки был снят. Воздух касается кожи впервые за долгие недели. Под волосами дико чешется, а щеки и лоб щиплет, но это можно терпеть. Седобородый бормочет что-то на своем, его голос звучит удовлетворённо. Саурон одобрительно хлопает его по плечу и отвечает без акцента, словно и сам харадриец. Потом переводит взгляд на меня и, улыбаясь, говорит: — Он говорит, что все в порядке, и угроза миновала. Восстановление идет хорошо, и скоро тебе снимут швы. Несмотря на текущие обстоятельства, мысль о свободе от черных оков заставляет моё сердце биться чаще. Но тут же всплывает другое, тревожное: — Можно мне зеркало? Мой голос звучит нарочито ровно, но пальцы уже впиваются в край стола. Тишина. Бородатый замирает, переводя взгляд между мной и Сауроном. Тот опускает глаза, внезапно заинтересованный узором на собственных ногтях. — Зеркало, — повторяю я уже с угрозой в голосе. Саурон дёргается, глазной тик выдаёт его напряжение. Но затем он кивает старшей из женщин. Та исчезает ненадолго и возвращается с небольшим круглым зеркалом — слишком маленьким, слишком хрупким для того, что мне предстоит увидеть. Никто не предлагает помощи. Собравшись с силами, встаю и наклоняюсь над зеркальной гладью. Вот я вижу свое отражение, а в следующее мгновенье пол уходит у меня из-под ног. *** Кружится голова и тошнит. А еще мерзкий запах у самого носа. Хочу отвернуться от него, но жесткая ладонь держит мой затылок. Открываю глаза — комната плывет и вращается. Наконец фокусирую взгляд: покрасневшая шея и колючая щетина — первое, что я вижу над собой. Постепенно звуки долетают до моего слуха, люди вокруг разговаривают на все том же гортанном языке. Саурон, видимо, отдает приказы, и его кадык неловко дергается в такт речи. Сама я лежу на каменном полу, чувствую, как босые ноги быстро замерзают. «Почему я здесь? Что же было…» — думаю и вспоминаю: зеркало, круглое, маленькое. Но то, что я в нем увидела, осталось загадкой. Память милосердно стерла это зрелище. — Ты очнулась, — выдыхает он с облегчением, заметив, что я пришла в себя. Протянув руку, ставит какой-то маленький пузырек на стол. «Вот, откуда этот мерзкий запах», — поняла я сквозь дурноту. Неловко, будто не привык носить кого-то, Саурон поднимает меня на руки. Шаг. Ступенька. Мягкость перины. Оказавшись снова в постели, я почувствовала себя гораздо лучше, голова перестала кружиться, тошнота отступила. Вместо того, чтобы уйти, Саурон сел на край и посмотрел на меня, казалось, с состраданием. Потом одной рукой убрал пряди волос с моего лица, а второй, все еще забинтованной, коснулся пальцев. Мне не хочется говорить с ним, даже смотреть на него, но один вопрос не дает мне покоя. — Всё это время… Тем волком был ты, — сказала я, снова чувствуя себя полной дурой. — Почему ты спас меня? — А ты до сих пор не поняла? — вместо ответа спросил он с легкой улыбкой. — Ты вел меня от самого перевала, хотя всё знал. Знал, что я шла убить тебя, — сказала я, чувствуя, как злоба закипает в груди. — Ты пришла… Остальное не важно, — отвечает он, и, кажется, в его глазах нет лукавства. — Я ненавижу тебя, — шепчу я сквозь зубы, чувствуя, как слезы проступают на глазах. — За всё, что ты сделал. Улыбка с его лица пропала, и вместо нее вокруг губ залегли резкие тени. Саурон опустил взгляд и отвернулся от меня. — Я и сам себя ненавижу, — признаётся он глухо. — Так почему ты меня спас? Он снова повернулся ко мне и сделал паузу, словно собираясь с силами, чтобы произнести то, что давно хотел сказать: — Потому что люблю тебя, Галадриэль. Это признание раздается громом в моем мозгу. Сердце — предатель — замирает, затем бьётся так громко, что, кажется, его слышно сквозь кожу. «Люблю». Это слово жжет изнутри, ядовитое и сладостное одновременно. Я не верю. Не хочу верить. Но его глаза… Они смотрят слишком искренне — без привычного холода, без насмешки. — Ты стала для меня светом во тьме, — продолжает он, голос немного дрожит. — Даже тогда, когда я был другим… даже когда я потерял себя. Зная твои мысли, я не мог допустить, чтобы с тобой что-то случилось. Но ты скорее приняла бы помощь от дикого зверя, чем от меня. Я молчу, но губы горят от непроизнесённого ответа. Веки тяжелеют, но я не моргаю — боюсь, что если закрою глаза, слёзы побегут по щекам, выдав то, что я сама ещё не готова признать. Саурон смотрит на меня, ожидая реакции. Его рука тянется ко мне, но замирает, не коснувшись. — Я не прошу ничего, — тихо он говорит. — Просто знай это. Вместо ответа я отворачиваюсь к стене, не в силах выдержать его взгляд. Он уходит. А я чувствую, как в груди, где-то под рваными бинтами и уродливыми шрамами что-то тёплое и стыдное пускает корни.