Часть 3. Глава 6. Цветы на полях

Последние несколько дней текли, как растянутые в паутине капли смолы — медленно, липко, неразличимо друг от друга. Пробуждение сквозь пелену травяных снадобий. Процедуры, где чужие руки перевязывали мои раны с безличной аккуратностью. Боль — верный спутник, впившийся в ребра стальными когтями. Забытьё, похожее на ныряние в черные воды забвения. Но в этом монотонном полусне было одно спасение — Саурон не появился. Ни тени, ни звука шагов, ни знакомого запаха железа и дыма. Только тишина, в которой я училась снова дышать. Но сегодня… сегодня всё иначе. Проснулась от непривычной лёгкости: жжение в ладонях превратилось в глухое покалывание, а рёбра больше не впивались в лёгкие при малейшем движении. Впервые за все время здесь я смогла самостоятельно встать. Потом размотала бинты на кистях рук, сдирая присохшую ткань вместе с корочками сукровицы. Порезы зажили, изменив линии на ладонях. Но кожа розовая, нежная, почти младенческая. Лишь чёрные полумесяцы под ногтями напоминали об укусах ржавого капкана. Затем я подошла к маленькому круглому зеркалу, лежавшему на столике у окна. Вспоминая прошлый раз, я со страхом подняла его на уровень лица. В тусклом свете на меня смотрела незнакомка. Сероватая кожа на щеках с лиловым оттенком под глазами. Щёки — впалые, как после долгого поста. Заострившийся нос и подбородок. От левого виска до скулы спускается тонкий розовый шрам. Губы — с незажившим кровоподтёком в уголке. Но глаза… Глаза постарели на тысячу лет. Их синева потускнела. Вокруг — паутинки морщинок… Я машинально провела пальцами по волосам. Они висели грязными прядями, лишённые не только блеска, но и цвета. Сияние великих Древ безвозвратно покинуло их. Но сейчас, как в тот момент, когда я отрезала свою косу, во мне не было сожаления. Пусть эльфийская красота ускользала, в груди не было привычной тоски по утраченному. Эти морщины у глаз, этот шрам на виске — теперь они стали отметинами, высеченными не чужим мечом, а моим собственным выбором. Я прижала ладонь к груди. Вся разъедающая душу боль, все испытания, редкие проблески радости — только мои. Не дарованная свыше благодать, а выстраданное право называть эту израненную плоть собой. Зеркало в руках стало вдруг тяжелым. В его потускневшей глубине всплыло воспоминание: Нуменор. Последнее утро. Тогда на меня смотрело лицо с холодными глазами и поджатыми губами — воительница, забывшая вкус улыбки. После той ночи, когда я впервые открыла свое сердце. Зеркало знало. Оно отразило перемену раньше, чем я осмелилась признать её — трещину в броне гордыни, первый шаг к… Скрип двери вырвал меня из омута памяти. На пороге стояли знакомые помощницы, одетые в черное. Они явно не ожидали увидеть меня на ногах, сжимающую зеркало как оружие. Я кивнула — жест, понятный на любом языке. Вместо ответа они поклонились. Что-то тёплое растеклось в груди. Мои губы сами потянулись вверх в первой искренней улыбке за… сколько уже лет? — Благодарю вас, — мой голос звучал хрипло от непривычки. Как выразить всё? За их руки, вытиравшие мой пот в лихорадке и кровь с моих ран. За молчаливое понимание, когда от боли рыдания душили меня. И хотя их лица были скрыты — я увидела улыбки: в морщинках у глаз, в наклоне головы. Как и каждое утро эти женщины принесли чистую одежду, ткань и мазь для перевязки, пищу. Но едва Аль-Сина вошел и увидел меня у окна, он согнулся в глубоком поклоне и что-то проговорил. Видимо, для него я не просто раненая эльфийка. Интересно, а кто для других? Сегодня меня ждал целый поднос различных крючков и ножниц. Я подавила дрожь, когда садилась за стол. «Если бы они хотели пытать, сделали бы это раньше» — пронеслось в моей голове, когда я протянула руки. Лекарь разматывал бинты с церемонной медлительностью жреца, снимающего погребальные пелены. Я зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони — страх снова увидеть уродливые шрамы пересиливал любопытство. Но когда наконец открыла глаза, слезы хлынули сами — не от боли, а от неожиданного облегчения. То, что раньше было багровым месивом, стало похоже на тонкие красноватые полосы. Раны затянулись, а кожа рядом с ними была розовой и здоровой. Лишь черные нити стежков напоминали о былом ужасе. Детский всхлип вырвался из груди сам собой — точно так же я когда-то плакала над разбитой коленкой в садах Валинора. В ответ раздались сдержанные возгласы — мои молчаливые спасительницы смахивали слезы уголками своих покрывал. Аль-Сина бросил на них строгий взгляд и принялся за работу. Его смуглые пальцы двигались с хирургической точностью: щипцы аккуратно подхватывали узелок, мизинец левой руки поддерживал мою ладонь, а правая совершала точное движение — и очередная нить исчезала без малейшей боли. «Они делают это не по приказу», — вдруг осенило меня, когда одна из помощниц поправила светильник, чтобы лекарю было лучше видно. Это была их собственная тихая доброта, не ожидающая благодарности. *** Когда последние швы были сняты, старшая из женщин бережно взяла мою руку и повела в соседнюю комнату. Мраморные плиты стен, отполированные до зеркального блеска, отражали мягкий свет масляных ламп. В центре комнаты возвышалась купель из черного дуба. Его темная древесина с узорами годичных колец будто хранила память о вековых рощах. Воздух был наполнен знакомым ароматом — точно таким же, как на заснеженном перевале в Мглистых горах. Как я поняла, вода сюда поступала сразу горячая, из подземных термальных ключей. Последние повязки с моей груди снялись легко, обнажив длинную розовую линию на бледной коже — единственное напоминание о старом орочьем клинке. Я шагнула в теплую воду и опустилось на дно купели. Удовольствие, недоступное мне долгое время, было запредельным. Мир сузился до ощущений. Мышцы расслаблялись, ребра, скованные корсетом, чувствовали свободу. Пар обволакивал лицо, проникая в поры, слегла покалывал заживающую кожу. Все те же заботливые руки смывали с моего тела все, что накопилось за время долгого пути и пребывания здесь. Волосы промыли трижды и намазали легким маслом. Казалось, сама тревога — моя вечная спутница — растворилась в этой купели. Выйдя из воды, я почувствовала себя обновленной. Как будто стерла старую кожу, а вместе с ней и тяжесть вины. Вместо привычной серой сорочки без рукавов мне поднесли тонкое белье и бархатное платье с высоким воротом и длинными рукавами. Его брусничную ткань украшала золотая вышивка с южным колоритом. На ноги — невысокие сапоги, уютно обтягивающие щиколотки. Эльфийские дамы никогда бы не надели такой наряд, посчитав его слишком вычурным. Но мои спутницы переглядывались с гордостью и одобрительно кивали. В этом платье я чувствовала себя защищенной, словно в доспехах. Но в них больше не было нужны. Сейчас я не была ни воительницей, ни пленницей. Просто — женщиной, пережившей бурю. *** Когда мы вернулись, меня уже ждал завтрак. На столе, посреди посуды и блюд, стояла небольшая корзинка с голубыми маргаритками. Одному Эру известно, откуда они могли взяться в этой выжженной земле, где даже трава не надеялась прорасти… Среди небесного цвета бутонов притаился клочок пергамента. Мне не нужно было его разворачивать, чтобы узнать содержание. Саурон вновь приглашал меня окунуться в воспоминания. Рыбацкая деревушка. Праздник. Глупые забавы. Мы тогда были другими — он с лёгкостью вплетал нас в чужие истории, а я… «- А вот и моя сестренка Дейзи. Она, бедняжка, от рождения немая, зато боги одарили ее недюжинной меткостью…» На секунду те события вызвали у меня улыбку: какими простыми и понятными они казались сейчас. И какой глупой я была — марионетка в руках мастера, думавшая, что дергает нитки сама. Хотела бы я с ненавистью грохнуть эту проклятую корзинку об пол, с наслаждением растоптать голубые цветы. Доказать себе, что я не поддамся на его игры. Но… …цветы не виноваты, что их сорвали для меня. И их хрупкие венчики наивно выглядывали из плетеной колыбельки. Ненависть не утолить еще большей ненавистью. И умножая ее, я продолжаю терять себя. Пусть мне больно от того, кем я была раньше и какая сейчас, но руки мои не отнимут жизнь понапрасну. Я осторожно коснулась нежных лепестков, стараясь не потревожить ажурные соцветия. В записке два слова — «Для Дейзи». И вот оно, то самое предательское тепло в груди, против которого я так яростно боролась. «Жить — это не только биться с врагами, но и сажать цветы на полях сражений…»