Часть 3. Глава 9. Дни и ночи

Примечание: в главе есть допущения и отступления от канона в угоду сюжету. Дни… Мы будто боимся друг друга. Не так, как враги — страх здесь другой. Опасение, что за каждым жестом, каждым взглядом скрывается пропасть, куда мы рухнем от одного неверного слова и движения. Его поцелуи осторожны, как шаги по тонкому льду. Мои ответы неуверенны; я забыла, как это — не сопротивляться. Мы учимся заново смотреть друг на друга без войны в глазах. *** Раньше я отсчитывала время по восходу и закату солнца. Но над Мордором оно не светит, и теперь… Теперь я не считаю вовсе. Здесь, в его объятиях, все часы остановились, все календари рассыпались в прах. Дни и ночи переплелись в единый узор. Утро, когда его губы на моей спине рисуют карту забытых мест: здесь родинка, как затерянный остров, там шрам — как русло ручья. Полдень в молчаливом изучении — мои пальцы запоминают каждую выпуклость на его ладонях (Чей меч оставил эти отметины? В какой битве?) Вечер, когда мы в купели, и свет ламп играет на каплях воды, стекающих с его ресниц. Мы не говорим. Нам больше нечего скрывать за словами. *** На его груди глубокий кривой шрам, который, кажется, не заживал веками. Я прикасаюсь, ожидая, что Саурон отстранится. Но он лишь закрывает глаза. — Это от… — От твоего брата. Да, — голос его без злорадства, без гнева. — Он был хорошим воином, — его рука накрыла мою, прижимая ладонь к рубцу. — Он сражался за то, во что верил, — сказала я наконец. — Мы заплатили высокую цену за свою веру, — прошептал он. — И все же мы здесь. — На сколько хватит этого «здесь»? — прошептала я, чувствуя, как под пальцами пульсирует его древнее сердце. Он не ответил. Только притянул меня ближе, и в его объятиях я услышала то, что никогда не будет сказано вслух: «До тех пор, пока не погаснет последний огонь в кузне Аулэ. Пока светят звёзды над черными тучами. Пока наши шрамы не перестанут болеть.» *** Когда он думает, что я сплю, я изучаю его: отметины, которых не должно быть у Майара — длинные, как трещины на фарфоровой маске. (Кто мог ранить его так? Может быть… он сам?). Я не спрашиваю. Потому что знаю — если он заговорит, это разрушит тот хрупкий мир, что зародился между нами. А я… Я не хочу его потерять. *** Казалось бы, Саурон не должен знать нежности. Он привык брать всё, что желает — власть, земли, души. Но теперь его пальцы учатся обводить контур моей ключицы. Задерживаться на сгибе локтя, где пульс бьется чаще. Находить старые следы от ран и целовать их, словно извиняясь. Вечером он приводит меня в комнату — ту самую, где купель из черного дуба и вода всегда горячая из подземных источников. — Сними это, — говорит он, касаясь моего плеча. Я понимаю — он не о платье. О броне, что я ношу даже сейчас. Закрываю глаза, позволяя ткани соскользнуть на пол. Вода обжигает, и во мне словно трескается тысячелетий панцирь, пропуская тепло туда, где уже давно был только лед. Саурон следует за мной, и купель становится тесной. Его руки на моей спине — не властные, а почти неуверенные. Ладони, способные сгибать металл, теперь осторожно касаются моей кожи. Я поворачиваюсь — и вижу, как свет играет на его лице. Вода переливается через край, дробит его отражение на сотни бликов. И среди них проступает нечто, не принадлежащее ни Саурону, ни Аннатару. А только ему — тому, кем он был до всех имен. Он наклоняется, и его лоб касается моего. Пар смешивает наши дыхания, вода стирает границы между телами. И мы движемся в ней медленно, словно боясь спугнуть этот миг. Где-то далеко грохочут каменоломни Мордора, но сейчас… Сейчас есть только тепло воды, тяжесть его дыхания на моей шее и тишина, в которой нет ни Средиземья, ни войн, ни Колец. Только мы и этот странный, хрупкий мир между болью и близостью. Вода остывает, но мы не торопимся расставаться. Он обнимает меня сзади, подбородок покоится на моем плече. В отражении — просто мужчина и женщина — два изгнанника, нашедшие приют в объятьях друг друга. *** Ночи… Я знаю это ещё до того, как пальцы касаются его висков — дыхание неровное, с хриплой паузой между вдохами — он уже там, в том месте, куда я не могу за ним последовать. Его голова лежит у меня на груди, неестественно тяжело, словно его тело — лишь оболочка, а настоящее «я» блуждает где-то в кромешной тьме. Мои пальцы вплетаются в его волосы, медленно, пытаясь разгладить беспокойные мысли под этой горячей кожей. Его плечи напрягаются волнами, как если бы он подсознательно готовился к удару. Но проходит минута, и я чувствую движение его ресниц — краткий сон закончился, дыхание успокоилось. — Почему ты не спишь? — спрашиваю я тихо, продолжая гладить его волосы. Он не отвечает, только пальцы впиваются в мой бок. Я должна испугаться. Но вместо этого прижимаю его крепче, будто могу удержать здесь, в этой реальности, силой одного прикосновения. — Расскажи, — шепчу я ему в макушку, ощущая дымный запах. Саурон молчит. Я не тороплю. Наконец, он сделал глубокий вдох с заговорил. — Мне снится всегда один и тот же сон. Небо. Настоящее, не то, что в Мордоре — синее до боли, с белыми облаками. Ты лежишь на моей груди, и твои волосы пахнут… не знаю чем. Ничего в моей жизни не пахло так. Мне так хорошо и покойно… И я наклоняюсь поцеловать тебя, но твои губы холодны. В глазах нет жизни. Из разрезанного горла льется кровь. Она растекается по твоим плечам, капает на мои руки. Вокруг — бескрайнее поле, усеянное телами: мои воины, твои сородичи. И я знаю… знаю ещё до того, как вижу кинжал в своей руке, — это сделал я. Меня накрывает ужас, но не смерти, не поражения. А осознание того, чтó я потерял. И даже не понял, что это было, пока не стало слишком поздно. Я закрываю лицо, чувствуя на ладонях твою липкую и горячую кровь, — и просыпаюсь. Кажется, сам воздух дрожит от тяжести признания, которое повисло между нами. Саурон избегает моего взгляда. — Это не просто сон, — его голос глух, будто придавлен весом незримой вины. — Я видел его слишком часто, чтобы считать случайностью. Медленно провожу рукой по его плечу, и мышцы под моей ладонью расслабляются. Я знаю этот чувство — страх перед собственной судьбой; перед тем, что ты не властен над какой-то частью себя. — Сны — как кривые зеркала, — говорю я тихо. — Они не обязательно отражают только то, что будет… но и то, чего мы боимся. — А если это правда? Если однажды я… Пальцами касаюсь его губ, прерывая фразу. — Тогда ты проснёшься, — в моем голосе нет сомнений. — И я буду рядом. Он поднимает голову, и в его глазах — целое море боли. Зрачки расширены, а в их глубине — отблески того самого голубого неба. Мои слова ещё висят в воздухе, но он уже не слышит. Вместо ответа он захватывает мои губы в жадный поцелуй, в котором есть что-то от отчаяния. Я отвечаю с тем же жаром. Пальцами впиваюсь в его плечи, оставляя отметины на коже. Понимаю: сейчас ему нужна не нежность, а доказательство — что он жив, что я жива, что этот миг реальнее любого кошмара. Его горячие, шершавые от грубой работы руки скользят по моим бёдрам, талии, груди, заново узнавая каждую линию. — Ты здесь, — его голос больше похож на мольбу. — Скажи, что ты здесь. Я притягиваю его ближе, чувствуя, как тело напряжено, как будто он готов в любой момент взорвётся. — Я здесь. И я — с тобой. Когда он входит в меня, это больше похоже на битву, чем на любовь. Ногами обвиваю его поясницу. Ритм жёсткий, почти болезненный. Я принимаю его, отвечая тем же, мои ногти царапают его плечи, оставляя полумесяцы следов. — Смотри на меня, — прошу я, и он открывает глаза. Его движения глубоки и отчаянны, как попытка заполнить брешь в реальности между нами и тем кошмаром, что преследует его. Каждый толчок как вопрос: «Ты здесь?» «Ты останешься?» «Ты будешь со мной? И мой ответ — не словами, а тем, как тело принимает его: «Да» — мой живот прижимается к его животу. «Да» — мои пальцы в его волосах. «Да» — мои губы впитывают его стон. Он падает на меня с глухим рыком, прижимая к себе так сильно, что мне не хватает воздуха. Но даже после этого не отпускает — губы прижаты к моей шее там, где бьется жилка. — Я никуда не уйду, — шепчу я. Его пальцы невольно сжимают мои плечи слишком крепко, и я понимаю: он всё ещё на том поле. И, возможно, какой-то частью себя останется там навсегда.