note nr 3

Они совещались долго. Час? Может быть, два. Может все три. Я не знаю, как долго и о чём шёл разговор — только слышала приглушённые голоса, доносившиеся из-за закрытой двери. Между совещаниями они ходили по дому, что-то искали. Какие-то «улики», «доказательства», я мало представляла себе, что именно они смогут найти в нашем доме. Только одному Богу известно, за чем они охотились. Но в этот момент даже молиться казалось глупостью: если бы Бог хотел нас защитить, он бы не загнал нас в эту ловушку. Было трудно, даже невозможно понять, сколько прошло времени. Сколько прошло минут или часов. Мы находились будто вне времени. Возможно, мы не ждали так долго, но по ощущениям — это была целая вечность. Я пыталась сосредоточиться, несколько раз быстро осматривалась по сторонам, ища хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом, чем можно отвлечься, чтобы не свихнуться. Что-то, что поможет нам выбраться отсюда. — Хиса. Ты киваешь в сторону камина. Я смотрю и вижу, как на половину сгорел рисунок с изображением Акацуки. — Нет, — мотаю головой. — Нет. Это просто психопаты. — А что если… — Даже не начинай, Иза! — Помнишь, мы же видели призраков? А в пятницу 13-го призывали духов? Мы ведь видели изображение той странной женщины в зеркале! Ты смотришь на меня своими зелеными глазами — смесь страха и будто какой-то надежды плещется в них, но я не согласна с твоими догадками. Нет. — Ты хочешь сказать, что это и правда Акацуки и они сюда перенеслись потому, что мы подпалили какой-то дурацкий рисунок с их изображением? Приди в себя! Я начинаю злиться. И ты замолкаешь, а я продолжаю осматриваться по комнате. Нам нужно придумать, как выбраться, сбежать и найти помощь. Вспоминаю, что в той коробке, которую мы вчера разобрали, были ножницы. Судорожно оглядываюсь, забыв о психопатах, которые ходят по комнате. Ловлю взглядом эту коробку — она закатилась за диван. Пытаюсь подзадеть её ногой, дотянуться. Ты замечаешь мои попытки и слегка пододвигаешься, чтобы помочь мне. Я тянусь, что есть сил. Ещё немного… и коробка переворачивается, и Тоби резко оборачивается на нас. Замираем. Сердце стучит так сильно, что я почти не слышу ничего вокруг, только интуитивно понимаю, что это было громко. Тоби смотрит на нас сверху вниз — чёрт, из-за этой дебильной маски невозможно прочитать его эмоции. Он понял? Он увидел эту коробку? Понял, что мы что-то пытаемся сделать? — Тоби, быстрый сбор! — кричит кто-то из кухни, и он, пожав плечами, ускакивает обратно. Я выдыхаю. Надо успокоиться. Пытаюсь подцепить ногой ножницы, выпавшие из коробки. Не знаю, как буду пилить эту толстую верёвку ими, но это лучше, чем просто сидеть. Соскальзываю — плечо пронзает резкая боль. Вскрикиваю от неожиданности. То самое плечо, в которое он попал кунаем. Закусываю губу — то ли от боли, то ли от безысходности. К глазам подступают слёзы, но я всё равно тянусь к ножницам, хотя уже понимаю, что не дотянусь. — Они идут, — шепчешь ты. Я выдергиваю ногу и возвращаюсь в исходное положение. Взглядом пристально наблюдаю за ними исподлобья. Вижу, как они начинают перебирать вещи и на полу. И замечают коробку. Прикрываю глаза от безысходности. Понимаю, что наша маленькая надежда на спасение сейчас накрылась медным тазом. Тоби, который и нашел эту коробку, теперь точно улыбается. Я этого не видела. Я это чувствовала, что он злорадствовал. Это конец. Но нет. Хотя, может, лучше бы был конец. Часы теперь точно сменились на дни — день сменился ночью. Голова гудела, в ушах стоял шум. Горло пересохло, жутко хотелось пить. Я ощущала, как ноги затекли, как ноют руки. Ощущала, как силы покидают моё тело с каждой секундой. Я не хотела умирать вот так: связанной, униженной, в собственном доме, у этого дивана, где ещё недавно смеялась и пила кофе. Ты попыталась с ними договориться. Попросила их, чтобы дали нам хотя бы воды. Отвели в туалет. Но второе — это уже роскошь. Зато с водой они хотя бы разобрались и смогли нам её дать. Я сначала сопротивлялась, не хотела пить воду из рук этих психопатов. Брыкалась. — Пей, — японец будто насильно пытается впихнуть в меня воду сквозь мои стиснутые зубы. — Да пусть дохнет, если хочет, — ржет Смерть, наблюдая попытки японца напоить нас водой. — Хиса, пожалуйста, — умоляешь меня, — нужны силы. Нехотя я разрешила этому сумасшедшему напоить меня. И правда. Без еды мы ещё как-то проживём. Но я уже не видела в этом смысла. Мне казалось, что дом и правда стал сумасшедшим. Они продолжали ходить по нему, собирать какие-то предметы. Иногда выходили на улицу. Иногда задавали глупые и странные вопросы, на которые мы отвечали, подыгрывая этой игре. Потом они снова уходили на кухню, шептались между собой, выходили и круг продолжался. Нескончаемый круг. Я смотрела на стены, ощущая, как время ползет, а напряжение растет. Каждый раз, когда дверь открывалась, сердце замирало в ожидании, не в силах предугадать, что будет дальше. Страх охватывал меня. Мечтать я могла только о свободе. Единственная, из-за кого я держалась и которая хоть как-то удерживала меня в здравом уме, была ты. Мы тоже перешептывались, но ты старалась говорить на отдаленные темы, словно бы сдалась. Но нет, ты оказалась сильной и пыталась напомнить мне, ради чего стоит пережить этот кошмар: ради поездки на Окинаву к бабуле Мио, ради фестиваля фейерверков, ради сахарной ваты. Ты напоминала мне о тех прелестях жизни, которые ждали нас, когда эти психопаты исчезнут. И на удивление в один день они подошли к нам. Пирсингованный выглядел уставшим, как и вся его команда. Кто-то из них уже не церемонился и сел на тот же диван, к которому мы были привязаны. Они были такими же измученными, как и мы. Не знаю, что это за новый вид мазохизма. — Развяжите их. Во мне проснулось второе дыхание. Но в тебе — ещё раньше. — Правда? Вы не нашли то, что искали? — Мы не нашли здесь дороги обратно в деревню, — говорит он, и мне показалось, что он даже расстроен. — В наш мир. — Это что, вывод, к которому вы пришли за это время? Ухмыляюсь. Не нашли дороги обратно в психбольницу? Как жаль. Надеюсь, найдете её, когда выйдете из нашего района и покинете пределы нашего сада и участка, где мы живем. Но молчу, чтобы они ненароком не передумали. Чувствую, как кто-то сел сзади и стал развязывать наши руки. Это японец и еще какой-то красноволосый. Наверное, Сасори из их шайки. Они поднимают нас на ноги, и я сразу валюсь — ноги затекли от сидения в этой позиции. Японец успевает меня подхватить, ловит за ту руку, которую он же мне и порезал. Резко. Рана, которая засохла за неделю, вновь открылась. Она была необработанная, грязная, пыльная. И вновь потекла кровь. Я просто зажмурилась. — Тебе нужно обработать рану, — говорит Сасори. — Я видел на кухне медикаменты. — Итачи, отведи её, — добавляет Пейн. — А ты, расскажи, как пройти отсюда дальше. На едва идущих ногах плетусь за японцем, оглядываясь на тебя. Всё-таки оставляю тебя одну с этими упырями. Но сил сопротивляться нет. Мы входим на кухню, и японец сажает меня на стул. Он настолько уверен, что я никуда не убегу, что даже не думает меня как-то привязывать. Он достаёт коробку и ставит её передо мной на стол. Там — вата, бинты, какие-то мази. А я бегаю глазами по кухне, ищу нож или ещё что-то. Взглядом хватаюсь за ящик с приборами. Резко поднимаюсь — но меня сразу же ведёт. Ноги слабы, кровь ещё не успела разогнаться, и я просто падаю обратно на стул. Он смотрит на меня снисходительно, будто насмехается над моей неловкой попыткой сбежать. — Что из этого безопасно в вашем мире? — Это. Мне даже не хотелось спорить, подчеркивать это «ваш мир». Рука болела, её действительно нужно было обработать. Он по моей указке берет перекись и начинает лить прямо на рану. Внутри всё сжимается, всё скручивается. Уже не понимаю, от чего сильнее — от боли или от голода. Или от бессилия. Скорее всего, от всего сразу. Он берёт бинт, смачивает его остатками перекиси и начинает обматывать мою руку. Поднимает её, одной рукой поддерживая за плечо, другой осторожно наматывая бинт вокруг раны. Больно. Очень. Ощущаю как по щеке течет слеза. Но не от физической боли, от осознания происходящего. Мой мучитель зализывает мои раны, прежде, чем уйти из этого дома, который они перевернули вверх дном. Просто нужно немного потерпеть, и они уйдут. Уйдут, правда? — Готово, — говорит японец и бросает мою руку. Смотрю на белый бинт, и смахиваю с глаз слезы, которые не перестают катиться по моим глазам. Он же не обращает на это внимание, хватает меня снова за руку и как какую-то шавку тащит обратно в гостиную. Едва успеваем переступить порог, как ты оказываешься рядом, обнимая меня крепко, будто боишься отпустить. Психопаты снова шепчутся о чём-то на заднем плане. Поворачиваюсь к твоему уху и тихо говорю: — Нам надо сообщить в полицию о них. Чувствую, как ты обнимаешь меня крепче, шепчешь в ответ: — Они останутся, Хиса. Я не сразу понимаю, что ты сказала, но, когда до меня доходит, я ощущаю прилив гнева. Я резко дергаюсь, пытаясь скинуть твои объятия, но ты прижимаешь меня только сильнее. Кого ты хочешь оставить? Я выкрикиваю это тебе, едва сдерживаясь. — Тебе жить надоело? Ты кого оставить хочешь? Этих психов? В этот момент что-то во мне будто взрывается. Это не второе дыхание, и не третье — это дыхание дракона. Я яростно смотрю на тебя. О чём ты говорила с ними? Меня не было всего десять минут, и они успели тебя так обработать? — Это может быть правдой. Ты же видела руки Дейдары… у него там рты, они двигались. Ты хочешь убедить меня в этом? В чём? — Ты свихнулась? Это всего лишь какой-то трюк, технология. Не может это быть правдой! — А у Зецу… он настоящий куст. Из травы. Даже пахнет землёй. — А ты откуда знаешь, как оно должно пахнуть? В аниме его нюхала? — А внешность Кисаме? Это не маска. — Нашли какого-то фрика! Ты не видела, что люди делают со своими телами? Одни на инопланетян похожи, другие — на кошек. Может, кто-то решил стать акулой? — Но цвет кожи… по всему телу. Он синий. — Татуировки! Иза, очнись! Не сходи с ума! Они же больные. Надо немедленно их выставить и проверить сводки новостей — не числятся ли они в бегах. Из какой психушки они сбежали и как попали в наш дом! — Хиса, посмотри, они тоже потерянные. Я отрицательно мотаю головой, не веря своим ушам. Не веря, что ты мне говоришь. Смахиваю слезы, которые текут из моих глаз как не в себя. Я уже не хочу плакать, но не могу их остановить. — Нет, — мотаю головой. — Нет! — Но за всю неделю они ничего нам не сделали… — Не сделали?! — выкрикиваю уже. — Меня порезали! Нас держали связанными, морили голодом, не пускали в туалет! Я пахну мочой, Иза, потому что ходила под себя! Ничего не сделали? Ничего?! — Но ведь не убили… У них была возможность. Может… это и есть наше последнее приключение? Сквозь твои объятия оглядываю эту десятку сумасшедших. За неделю они заметно изменились: не такие бойкие, не такие агрессивные, какими ворвались сюда в первый день. Может, таблеток наглотались? Или они самоубийцы, решившие помереть от голода, но вдруг поняли, что втянули нас в свои голодные игры. Вид у них теперь совершенно измотанный, словно на грани. И мы с тобой ненамного лучше. Мне бы сейчас еды, душ, и, может, хотя бы минуту покоя. — Если хочешь устроить здесь хоспис для душевнобольных, я в этом не участвую. Отталкиваю тебя из последних сил, вырываюсь. Ты сначала не хочешь меня отпускать, но я настолько измотана и устала, что больше не могу и не хочу ни о чем думать. Единственное, в чем ты была права — если бы нас хотели убить, они бы уже это сделали. Я медленно плетусь к лестнице, чтобы подняться на второй этаж. Вслед доносится твой голос: — Я приготовлю обед. Если обедом не станешь ты… Я еле переставляю ноги, поднимаясь на второй этаж. Хватаюсь за перила и, с трудом передвигая сначала правую, потом левую ногу, иду дальше. Медленно бреду по короткому коридору и захожу в ванную. Смотрю на себя в зеркало. Выбеленные до блонда волосы превратились в слипшееся грязное сено. Лицо осунулось, под глазами — тёмные круги. В глазах больше нет огня — они просто пустые и стеклянные. Всё тело покрыто мелкими порезами, грязью и пылью. Запястья стёрты. Осторожно касаюсь их — неприятно. Включаю кран и начинаю судорожно тереть руки, стараясь смыть эту грязь, пока в голове происходит полнейший хаос. Кажется, что вот-вот услышу выстрел. Крики. Но внизу — тишина. Я подставляю лицо под кран и начинаю жадно глотать воду. Поглощать с такой жадностью, что вода не успевала пройти вниз. Я начала задыхаться — от нехватки воздуха, от количества воды. Но не могла остановиться. Резкая хватка — и вот я уже сползаю по стене вниз. Я не заметила, не обратила внимания, когда в ванную пришёл он. Японец. — Если решила умереть, — говорит он, приседая напротив меня на корточки и с ухмылкой осматривая, как моё обмякшее тело просто распласталось в углу ванной комнаты, — то придумай более интересный способ. Я смотрю на него. Долго. Но он точно не собирается уходить. Похоже, его прислали следить за мной. — Выйди, я хочу помыться, — говорю, не зная, на что сама надеюсь. — Мойся. Мои глаза расширяются, и я понимаю, что он точно никуда не уйдёт. И не выйдет из ванной. И мой план — напиться воды, найти телефон и позвонить в полицию — уже медленно трещит по швам. Стиснув зубы и продолжая смотреть на него, сглатываю подступающий ком обиды и страха. Раздеваюсь. Медленно. Надеюсь, что он всё же уйдёт. Но он не уходит. А я начинаю думать, что меня ещё в придачу сейчас изнасилуют. Но он даже не ведёт бровью. На его лице — полное безразличие. А я захожу в кабинку и пытаюсь смыть с себя весь этот кошмар, который преследовал нас эти дни. Понимаю, что ничего не могу поделать. Без оружия. Без сил. И ещё и голая. Я видела, как этот японец пристально наблюдает за мной, пока я моюсь. Один процент твердил мне: «А что если?..» Но 99% — говорили, что я схожу с ума. И ты тоже. Я мылась долго. Очень долго. Просто было страшно выходить и не знать, что будет дальше. Но отсюда я точно ничего не смогу сделать. Собираюсь с силами и с трудом покидаю кабинку. Беру полотенце и иду в сторону двери. Под его пристальным взглядом. Я чувствую, как он сверлит меня. Следит за каждым моим движением. И мне начинает казаться, что он даже видит меня насквозь — как рентген. Открываю дверь. Прислушиваюсь — вы о чём-то говорите внизу. Я отчётливо различаю твой голос и голос Пейна. Вы что-то обсуждаете. Понимаю, что ты спокойна, сдержанна. Может, это твой план? Такой отвлекающий манёвр. Значит, я тоже должна попытаться помочь. Иду в сторону комнаты — внутри меня ждут миска с рисом и мисо-суп. Закрываю дверь на ключ и трясущимися руками поднимаю миску, делаю несколько глотков бульона. Пытаюсь выстроить в голове план. Как бороться с этими психопатами? Понимаю, что для этого нужны силы. Телефона нигде нет, потому использую интернет. Хочу сделать запрос в полицию, но что-то меня останавливает. Решаю почитать новости. Где-то должно быть написано про сбежавших из больницы психов. Возможно, они под следствием? Возможно, их поймали по отдельности? Я пробую разные запросы: «синекожий громила сбежал из тюрьмы», «парень с косой за спиной говорит, что он Смерть», «люди в плащах», «психи-косплееры проводят обряды и нападают на мирных жителей». Я перепробовала множество вариантов, но тщетно. Когда почти доела, слышу, как кто-то заходит в ванную на втором этаже, рядом с моей комнатой. Замечательно. Ты ещё и разрешила им помыться. Может, ты и вправду думаешь, что они влюбятся в тебя, как во всех тех фанфиках? Вот точно. Вспоминаю все фанфики, которые мы читали на эту тему. Похоже, что в тот момент я уже на два процента начала верить, что происходящее — возможно. Решаю перечитать некоторые из них — о том, как Акацуки попадают в наш мир. Почти все начинались одинаково: столкнулись на улице, притащила домой. Но почти нигде они не появлялись сразу в доме. Почти нигде они не вели себя агрессивно. Нигде не держали в плену. И нигде не работало их джутсу. — Зачем я вообще это делаю? — качаю головой от осознания собственного идиотизма. Чувствую, как голова постепенно начинает туманиться от этих мыслей. И чтобы в тот день окончательно не сойти с ума, я закрываю компьютер, а следом глаза. Хиса, дыши.