Pars 6

Конец мая. Агентство Астрея. Как же вкусен этот китайский чай! Кажется, Давид заранее знал, что я обожаю такие травяные нотки, особенно с утра. Уже вторая кружка этого согревающего напитка опустела, а рука сама тянется за очередным пирожным — шоколадным, нежным, каким я давно не лакомилась, потому что с этой работой и нервотрепкой совсем забываешь о людских радостях! Однако общая атмосфера за столом была далеко не такой безмятежной. Малек и Микаэль погрузились в какой-то серьезный разговор с перебиранием папок и информации, и, судя по всему, всё шло прекрасно, однако я слушать не стала — мне было глубоко все равно, что они там обсуждали, потому что у меня нарисовалась немного иная страсть. Кассиэль с Рафаилом так и не разжали губ, будто связанные обетом молчания, видимо, не привыкли видеть других женщин помимо Одри и Рут в стенах этого дома. Их спутницы же, сидевшие по обе стороны, тоже казались подавленными и печальными. Если с Рут всё было ясно, она-то, скорее всего, думала, что Малек заявится один, то Одри оставалась для меня загадкой — впрочем, я и не пыталась её разгадывать, она, по всей видимости, вообще не была заинтересована в моем муже. И почему я всех примеряю к нему? Лишь Давид старался скрасить моё одиночество за этим столом — задавал вопросы, рассказывал истории, и я охотно включалась в беседу. Малек был занят, ему сейчас не до меня, а отвергать внимание такого обаятельного кудрявого мужчины и вовсе казалось грехом. Он расписывал их с Малеком совместное дело — как героически вступился за невиновного, как мастерски собрал доказательства, как отточил речь до блеска. Целый месяц бессонных трудов — и всё перечеркнула одна встреча с моим мужем. Малек просто вошел и, парой метких замечаний, разнес в пух и прах все эти кропотливые построения. А Давид? Вместо того, чтобы сейчас поливать Малека последними словами, лишь слащаво улыбался мне и подливал чай. Видимо, рассчитывал, что эта показная услужливость и легкий флирт станут его мелкой местью — мол, вот, твоя жена теперь слушает меня, а не тебя. Жалкая попытка, конечно. Я облизываю пальцы, наслаждаясь сладостью пирожного, и не отвожу взгляда от Давида. Он увлечённо повествует об одном из своих следующих дел, а его глаза с явным любопытством скользят по моим губам, растягивающимся в беззаботной улыбке в знак заинтересованности. — А потом я… вкусно? — он прерывается, слегка приподнимает бровь и усмехается. — Очень. Откуда они у вас? — Тут не так далеко есть бабушка, которая делает отменные сладости на заказ. Случаем, ты не ее внучка? — Язык прикуси. — слышу у правого уха. Малек наконец обратил внимание на его игривые ухаживания. Неужели это ревность? Я бросаю на мужа недовольный взгляд, слегка хмурю брови и уже готова отпустить колкость, но вовремя останавливаю себя — устраивать супружеские разборки при посторонних неприлично до пошлости. Приходится лишь натянуть улыбку, легонько провести рукой по его плечу и вновь обратиться к беседе с Давидом. Да, слушаю я его вполуха, но чем еще заняться? Проходит минут пять — и Малеку надоедает назойливое жужжание этого кудрявого черта. Он просит Микаэля подождать, встает из-за стола и бросает на меня пронзительный взгляд, явно ожидая, когда же я допью свою уже третью (или четвертую?) чашку чая и последую за ним. Остается лишь обворожительно улыбнуться Давиду и покорно подняться вслед за мужем. — Где и обычно? — спрашивает он. — Да, тогда давай вечером у меня в кабинете. Пока можете делать все, что вздумается. — ответил Микаэль, кивая в знак признательности почему-то именно мне. Малек крепко сжимает мою руку и решительно уводит к лестнице. Вскользь замечаю, как Рут бросает на меня ядовитый взгляд, а Одри лишь наивно хлопает ресницами. Я усмехаюсь про себя. Муж ведёт меня стремительно, почти грубо — видимо, всё это время мой оживлённый разговор с Давидом действовал ему на нервы. Я запинаюсь на пороге, когда он, словно провинившегося ребёнка, заводит меня в наши временные апартаменты и, не выпуская руки, направляется вглубь комнаты. Спокойствия в нём нет и следа — он швыряет две сумки на кровать, резко срывает с себя пиджак и бросает его на спинку кресла. Тем временем я медленно оглядываюсь. Комната поражает своей роскошью, даже некоторой вычурностью. После наших привычных, аскетичных покоев с их тёмными тонами и строгими линиями, это буйство светлых обоев, витиеватой мебели и множества небольших картин кажется чужим, почти неуместным. Непривычно. — Иди-ка сюда, супруга. — Малек поднимает руку и приманивает меня легким движением пальцев. — Чего тебе надо? — хмурюсь, закрывая дверь за собой. — Быстро. — он говорит спокойно, но я слышу какие-то переливы недовольства в тоне. — Еще ты мне приказывать будешь. — делаю несколько шагов к нему и останавливаюсь напротив. — Буду. И ты будешь слушаться. Он внезапно хватает меня за полы длинного кардигана и резко притягивает к себе так близко, что его горячее дыхание уже обжигает мои губы. Я инстинктивно тянусь к нему, жажду поцелуя, но Малек останавливает меня едва заметным движением — легонько отстраняет ровно настолько, чтобы между нами вновь возникла эта мучительная, в два пальца толщиной, дистанция. — Если я увижу, что ты… — Ревнивый ублюдок. — мычу ему в губы, хватаясь за его поясницу и прижимаясь к нему всем телом. — Лучше бы выебал, вместо того, чтобы условия мне ставить. — Успеется, душа моя. Но всё же, если я увижу ваши заигрывания — он будет с хорошим фингалом под глазом, а ты еще очень долго будешь стоять на коленях прямо напротив моего члена. Я прикусываю губу, чувствуя, как по моему телу пробегает сладостная дрожь. Его руки скользят по моим бокам, пальцы задерживаются под грудью, чуть нажимая между ребер, что дыхание перехватывает. Прижимаюсь к нему всем телом, готовая в этот же миг растечься в его объятиях… но ведь ты же не позволишь, правда? — Если он будет возбужден, я буду этому только рада. Хочешь, сделаю это прямо сейчас? — прикусываю губу. — А ты уверена, что нас не потревожат? — Малек медленно, с довольно сильным нажимом ведет ладонью к моим бедрам. — Ну… Я отступаю на несколько шагов, закинув голову, и заливаюсь низким, почти кровожадным смехом. Да, я жажду его — каждую ночь мое тело стонет под его весом в грезах, но кто сказал, что это должно мешать моей маленькой игре? Громко хлопаю в ладоши — и вижу, как по лицу супруга расползается та самая хищная ухмылка. Он делает легкий шаг в мою сторону, но я уже сорвалась с места и рванула в коридор. Конечно, он не побежит за мной. Ему-то какая нужда… — Блять! — пугаюсь, когда его рука резко меня хватает за руку и притягивает снова к себе. — Думала, что не побегу? Еще как побегу, Эбигейл. — он тянется губами к моей шее, оставляя на ней легкий мокрый поцелуй. Ноги предательски подкашиваются, кожа покрывается мурашками, а внизу живота вспыхивает жгучее, сладкое напряжение, заставляющее до боли прикусить губу и непроизвольно сжать бёдра. С трудом выдыхаю, ощущая второй поцелуй — теперь уже властный, требовательный, оставляющий на коже след одержимости. Глаза слипаются, тело постепенно обмякает, но я даже не замечаю этого. Готова застонать, вцепиться в него крепче, но супруг внезапно отпускает меня и отступает на шаг, с явным удовольствием наблюдая последствия своих действий: мой пылающий румянец, прерывистое дыхание, брови, сведённые в почти болезненном наслаждении. Нравится! О, как нравится! А в голове — только густая, беспросветная тьма… — Я здесь видела бар… — говорю еле шевеля губами. — Только давай без горланистых песен. — Горланить я хотела бы в другом месте. — резко прихожу в себя, закрываюсь кардиганом и начинаю быстро уходить по коридору. Я не понимала, что на меня нашло. Не понимала и того, что произошло с Малеком. Наша игра зашла слишком далеко. Все это время я держала себя в железных рамках — и себя, и его, и наши отношения. Мы были двумя взрослыми людьми, каждый со своими демонами и багажом. Малек с его манией величия, жаждой власти и аристократическим снобизмом. Человек, опутанный миллионом связей, будущий заместитель декана, владелец отеля, солидный офис в центре города и безупречная репутация. Именно он неожиданно предложил решение моей проблемы, взялся за это дело, когда моя семья оказалась в тупике — без связей, без понимания, как действовать в этой кровавой гонке за место под солнцем. Он явился, словно второе пришествие, протянул руку помощи и попросил взамен сущую мелочь по его меркам. А я? Обычная серая мышка, внезапно осознавшая груз ответственности и решившая чего-то добиться. Вспыльчивая, истеричная, но в то же время до глупости добрая и наивная. Лишь с Малеком я старалась быть другой — сильной, независимой. До того рокового нападения… Кто стоял за ним? Какой в этом был смысл? Почему это так перевернуло меня? Его? Нас? Я кутаюсь в кардиган плотнее и выхожу в гостиную. Хорошо, что Давид за барной стойкой. Вместо того чтобы разбираться в себе, я пытаюсь отстраниться, заглушить это мучительное непонимание. Но от самой себя не убежишь. Весна 2019. Два месяца. Целых два проклятых месяца я не появлялась на парах Малека. Да и на остальные занятия почти не ходила. Хотя нет, совру — формальности соблюла: предупредила преподавателей, и они пошли навстречу. Но до Малека… До него я так и не дошла. Вернее, могла бы — возможности были, но каждый раз накатывала странная дрожь, и я предпочитала избегать даже случайных встреч. Он появлялся в компании пару раз в неделю. Однажды мы даже столкнулись в коридоре по разные стороны — он кивнул, а я натянула капюшон и шмыгнула в свой кабинет, будто преступник на месте преступления. В университете тоже пересекались: несколько раз пришлось заглядывать в деканат по делам. И каждый раз — он, этот чертовски невозмутимый мужчина, стоял в конце коридора и с тем же вежливым кивком. Стыдно? Еще как. Но сделать с собой ничего не могла. Вру — могла. Просто не хотела. Капюшон черного худи затягиваю ниже, ворот водолазки подпирает подбородок. Будет душно, но я сяду у окна, распахну форточку. Эдвард слишком рвался к креслу генерального. И, конечно, возненавидел нежданную наследницу — мать всегда твердила мне его слова, что я необразованна и слаба для бизнеса. Отец, естественно, не отступил. Теперь он в больнице с парой предупредительных переломов, а я ношу на шее жёлто-синие ожерелья его воспитания. Глубоко вздыхаю, морщусь — шея до сих пор ноет. Надеюсь, скоро избавлюсь не только от этих меток слабости, но и от самого Эдварда. — Все же решили появится? — слышу прямо над ухом, от чего дергаюсь. Профессор Синнер нарушает дистанцию — намеренно наклоняется, приближая лицо, и его шёпот обжигающе скользит по моему уху. Я резко отступаю на шаг, разворачиваюсь к нему всем корпусом и отвечаю ледяным формальным кивком, в котором — ровно столько учтивости, сколько требует приличие, и ни капли больше. — Как отец? — А вы теперь с ним друзья? — бурчу под нос, опуская взгляд в пол. — Обещаемся хорошо. Но я толком не знаю, что произошло, только то, что он в больнице. Эти слова должны казаться ложью. Не может не знать — связи слишком хороши, а проницательность отточена годами. В судебные психологи, особенно выпускников его Альма Матер, берут нарасхват. Надо бы ответить, но горло сжато невидимой петлей. Чего он хочет? Но вместо допроса — лишь усмешка себе под нос и жест распахнутой двери. Классика нашего общения: я первая врываюсь в кабинет, мчусь к парте, теперь ближе к окну. Он всё поймет. Главное — не дрогнуть. Лекцию ведет как ни в чем не бывало. Не тычет вопросами, не испытывает. Позволяет просто конспектировать. Бросаю взгляд на часы — к отцу сегодня не попаду. Значит, прямая дорога домой. Пальцы сами сплетаются в замок, солнечное сплетение сжимается тревожным узлом. За окном — знакомый мерседес с тонировкой, замерший у центральной аллеи. Дядя. Дыхание сбивается, в висках стучит: его ладони, сжимающие горло, алчные глаза, прожигающие сознание. Губы в кровь. Надо бежать. Только не через главный выход… Только не просить… — Я отпустил вас пять минут назад. Ты где витаешь? — не обращаю внимание не его резкий переход на неформальное общение и резко дергаюсь. — Кто там? Губы сжимаются в тонкую белую полоску, взгляд снова непроизвольно скользит к злополучному мерседесу. Малек замечает направление моего взгляда — замечает, на мгновение задумывается, а затем, не проронив ни слова, резко наклоняется, подхватывает мой рюкзак и швыряет его на стол, начина яростно сгребать разбросанные вещи. Я застываю, широко раскрыв глаза, в голове хаотично мечутся обрывки мыслей, но ни одна не складывается во что-то осмысленное. Даже не успеваю среагировать, когда он резким движением захлопывает окно и хватает меня за рукав, буквально таща к выходу. Мы идем по коридору на расстоянии, но я следую за ним неотступно, как тень: сначала кабинет, где он собрал свои вещи, затем бесконечные коридоры, лифт, и наконец — черный выход. И там, вместо ожидаемого кошмара, стоит другой мерседес, темно-серый, другой модели, но от этого не менее роскошный. Богачи, черт бы их побрал. Я не задаю вопросов. Молча падаю на пассажирское сиденье, автоматически пристегиваюсь, зарываюсь лицом в складки толстовки и закрываю глаза. Мне все равно, куда он меня везет. Главное — подальше отсюда. — На сколько сильные у тебя повреждения? — он спрашивает тихо, специально, чтобы меня не спугнуть. — Синяки ну руках, ногах и шее. Он душил меня. — отвечаю хрипло, смотрю себе на ноги. — Мы едем в компанию. Я не могу тебя оставить дома одну. Позвонишь матери, а пока подождешь у охранников. — Спасибо, профессор Синнер. *** Я бегу. Бегу, что есть сил, сметая всё на своём пути. Документы, кружки, люди — всё летит в стороны. Мне нужно бежать. Малек оставил меня буквально десять минут назад у охраны, которая, как на зло, решила уйти без прикрытия на перекур в двести часов. Эдвард появился внезапно — буквально ворвался в офисное здание, с размаху распахнув дверь ногой, и наткнулся на меня, как раз собиравшуюся отправиться к матери. В тот момент мне было плевать на рюкзак — Эдвард всё равно пнул его в угол, когда бросился за мной. Я удирала быстро. Никогда не считала себя спортивной, но сегодня входила в повороты с неожиданной ловкостью. Нужно было обвести его вокруг пальца — вырваться на улицу и раствориться в лабиринте офисных зданий. Забегаю на третий этаж, в самую глубь — здесь отдел продаж, здесь меня знают и хотя бы прикроют. Миловидная Лиззи мгновенно реагирует, когда я ныряю под её стол, принимая позу, удобную для рывка. Она прикрывает меня своей плиссированной юбкой, не отрывая глаз от монитора, а второй рукой набирает знакомый номер. Я не вижу, как Эдвард врывается на этаж, как проходит мимо стеклянного кабинета в сторону туалетов, но слышу, как взволнованный шёпот Лиззи доносится в телефонную трубку. — Мистер Синнер, Эдвард тут. Что? Мне не послышалось? Я действительно услышала имя Синнера? Позже Малек объяснит, что специально договорился о выделении по одному контактному лицу из каждого отдела — и мне просто повезло, что в продажах этим человеком оказалась Лиззи. Дальнейший их разговор пролетел мимо моих ушей. Когда Лиззи сделала знак, я резко выскочила из-под стола, рванула в коридор и помчалась вниз по лестнице к холлу. Нужно было выбираться на улицу, но стоило ли ждать Синнера? Мой топот — глупый, но логичный поступок — не остался незамеченным. Едва я подбежала к выходу, как услышала за спиной гулкие удары мужских каблуков по кафелю и хриплый крик: «Стоять!» Я вылетела на оживлённую улицу и резко свернула налево, против потока людей. Грудь разрывалась от боли, с каждым шагом в боку кололо острой иглой. Дышать стало невыносимо тяжело. И когда из-за поворота внезапно вывернул мерс Синнера, я в панике отключила мозг — что стало роковой ошибкой. Резкий рывок. Чья-то сильная рука перехватывает меня. Поворот — и моя щека встречается с раскрытой ладонью Эдварда, бьющей с размаху. А дальше — только темнота. Конец мая. Агентство Астрея. Я стою посреди гостиной — растрёпанная, раскрасневшаяся, едва переводя дыхание — и в десятый раз пытаюсь сделать колесо. Пока мир ещё не поплыл перед глазами от выпитого, я ещё способна реагировать на реплики Давида, слышать его смех и даже как-то отвечать. Но чувствую: ещё пара бокалов — и придётся волоком тащить меня в супружескую спальню. Мы старались не шуметь: начали с лёгких коктейлей, затем постепенно увеличивали градус, уменьшая количество сока. Теперь в бокалах почти чистый алкоголь, а в голове — приятная, пока ещё контролируемая путаница. — Ну, давай же! — тихо, но с чувством говорил Давид. — всего-то колесо! — Да тяжело. — облокачиваюсь на колени и тяжело дышу. — Сам-то сидишь и ни черта не делаешь. — Я оцениваю! — он довольно тянет ухмылку. — И мне пока все нравится. Мужчина подмигивает мне, его взгляд скользит по моей сгорбленной фигуре. Я выпрямляюсь, делая вид, что не замечаю, хотя — будем честны — мне льстит осознавать, что могу нравиться другим. Хватаю бокал и опрокидываю содержимое одним глотком. Не утолит жажду, зато вгонит алкоголь в кровь быстрее — хоть горло промочит. Шаркаю к дивану и плюхаюсь рядом с Давидом, уставившись в холодную каминную топку. Малека не видела несколько часов. Даже успела заскучать, хотя он, вероятно, занят — да и что делать трезвому мужчине с пьяной женой? Давид ловит мой тяжёлый вздох. Смотрит с непонятной жалостью. Кажется, он сразу раскусил, что наш брак — фикция. Знает Малека дольше меня и уверен: этот человек не способен просто так влюбиться. Не его характер, не его планы — связывать жизнь с одной женщиной, заводить детей, предаваться семейному уюту. Малек — по природе своей недиагностированный псих, со стороны кажущийся нарциссом. Но за этой маской скрывается странная заботливость, почти болезненная учтивость. — Зачем тебе это? — тихо спрашивает Давид, чуть наклоняясь ко мне и касаясь своим плечом моего. — Ты про что? — даже пьяной, даже с знающим человеком я буду врать до конца, я давала обещание. — Вы же не любите друг друга. — Любим. — Нет. — Тебе какое дело? — недовольно бурчу. — То, что мы не кажемся с виду такими близкими, не значит, что мы не любим друг друга. Ты же знаешь Малека, значит должен понимать его характер. — И ты выбрала такого для счастливой семейной жизни? — он легко коснулся моей ладони пальцами, проводя дорожку до локтевого сгиба. — Я и не хочу такой семейной жизни, где буду сидеть на шее у мужа. Я карьерист, и Малек только рад помогать мне становиться лучше. — увожу руку в бок, хмурюсь и поворачиваю лицо на Давида. — Я его любила, люблю и буду любить чего бы мне этого не стоило. — Глупая… Пьяное лицо приближается ко мне, горячее дыхание обжигает кожу. Он хочет поцелуя, хочет доказать свою правоту… Но почему в этом алкогольном тумане передо мной возникает образ Малека, а не Давида? Почему вместо аккуратного носа с пирсингом я различаю благородную горбинку? Вместо мягких кудрей — уложенные воском иссиня-чёрные пряди, с локоном страсти, спадающей на лоб? Вместо чувственных пухлых губ — его тонкие, чуть грубоватые губы, которые я теперь знаю как свои собственные? — Руки убрал. — тихо, вкрадчиво и опасливо шелестит за спиной. Малек в ярости. В такой бешеной, что мне чудится — его глаза буквально наливаются кровью. Мускулы на скулах напряжены до дрожи, кулаки сжаты так, что костяшки побелели, а губы превратились в тонкую бритвенную полосу. Сердце колотится так бешено, будто хочет вырваться из груди — я никогда не видела, чтобы он так открыто демонстрировал эмоции. Я стрелой взлетаю с места и прячусь за его спиной, как за каменной стеной. Давид растерян, Давид напуган — хотя физически вполне способен противостоять моему супругу. Но вместо того, чтобы вступить в конфронтацию, он лишь отворачивается и снова погружает взгляд в холодную каминную топку, будто там внезапно появилось нечто крайне занимательное. — Малек… Он ничего не говорит. Просто хватает меня за руку и ведет в нашу комнату. Все то время, что я следовала за ним, голова разрывалась от мыслей: будет принижать и унижать? Опустится до рукоприкладства? Будет игнорировать? Не может же он просто обнять и забыть, Малек не такой. Мы быстро заходим в комнату, он тянется к моим вещам и достает ночное белье — значит просто игнорирует. Отдает мне все руки, указывает рукой на ванную комнату и продолжает молчать, но я слышу и вижу как он тяжело дышит, как морщинка между бровей все еще не хочет разглаживаться. Хочется прикоснуться, хочется прижаться своей грудью к его, хочется сказать, как он важен для меня, но я просто опускаю взгляд и ухожу в душ. Я и не узнаю, что Малек слышал мои потуги с колесом, что он слышал что я отвечала Давиду и как защищала наш с ним брак. И я никогда не узнаю, наверное, что его, такого каменного бесчувственного психопата пробрало до глубины души мои пьяные слова про мою любовь и верность нашей семье. Я не знаю, насколько сильно его тронула моя отдача, насколько сильно он стал уважать меня и ставить на один уровень с ним. Но я узнаю, что он также верен мне, нашей цели и, даже, любви. Он не любит, как и не люблю я. Хотя, мне кажется, влюбляться я начинаю, снова, как будто увидела его впервые на той самой паре. Выхожу из душа и быстро забираюсь под одеяло. Алкоголь никуда не ушел, есть еще желание веселиться, горланить песни и танцевать, однако остается лишь проводить взглядом из-под ресниц мужа, который тоже скрылся за дверью в душ. Легко улыбаюсь себе под нос, ожидая когда Малек вернется и ляжет рядом со мной, чтобы мы заснули. Прикусываю губу: а что если мы не ляжем спать? Ляжем. Я не дождалась Малека и заснула за несколько минут. Синнер увидел меня только спящей.