Pars 7

Конец мая. Агентство Астрея — Тебя забыли спросить, деточка! — яростно огрызаюсь на Рут, смотрю на нее зло, чтобы точно пробрало до мурашек. — Я не деточка тебе! Я даже старше тебя буду! — Да мне похуй, милая. Права свои качать будешь на своей кухне, а так как не ты здесь главная — завались. Гнев кипит во мне настолько сильно, что руки сами сжимаются в кулаки — так и подмывает запустить лопаткой в эту рыжую тварь, сопроводив действие многоэтажным витиеватым сквернословием. — Малек не любит… — Для тебя — профессор Синнер, и тебя ебать вообще не должно, что он любит. Я готовлю не для тебя, так что съеби с глаз моих! Голос мой уже дрожит от возмущения. Я не умею ругаться с холодной расчетливостью, как мой муж. Мне нужно кричать, корчить свирепые гримасы и размахивать руками, словно темпераментная неаполитанка. А началось утро так прекрасно… Я проснулась в отличном настроении. Малек полулежал рядом, погруженный в документы, а я, как котенок, тыкалась носом в его теплую руку, тихонько посапывая. Похмелья не было и в помине, поэтому я, окрыленная, предложила приготовить вафли — благо, кухня здесь общая и оборудована всем необходимым. Малек согласился с такой готовностью, что я заметила, как уголки его губ предательски поползли вверх. Как же мало нужно этому человеку для счастья… Приведя себя в порядок, я спустилась на безлюдную кухню. Чудом, все нужные продукты и техника оказались под рукой. Я энергично замешивала тесто, решив сделать побольше — пусть и другие попробуют. И тут появилась она. Ненавистная Рут. Увидев, что я использую тесто на молоке вместо масла, она тут же начала качать права. Так и подмывало спросить, какой у нее день цикла и не пора ли принять таблетку от ПМС, но остатки воспитания заставили меня стиснуть зубы. — Как он вообще тебя терпит? Ты же… Терпение лопается. Это уже переходит все границы — чистый детский сад. Меня пробирает такая дрожь, что пальцы сами сжимаются в кулаки. Резким движением я захлопываю вафельницу, со стуком швыряю приборы на столешницу и делаю три чётких шага в сторону Рут. Прежде чем она успевает опомниться, моя рука впивается в её волосы у самого затылка и с силой оттягивает голову назад — я на добрых пятнадцать сантиметров выше этой наглой выскочки. — Я повторяю в последний раз: твои советы мне на хуй не сдались. Если так обижает, что обручальное кольцо ношу я, а не ты, то иди и разревись в его ногах. А пока я его женщина, я сама буду решать, где, как и что ему готовить. Усекла? — рычу в лицо, все сильнее сжимая волосы девушки. Ее молчание длится недолго — ровно столько, чтобы собраться и размахнуться для удара. Причем со всей дури. Но я не лыком шита — ловлю ее хлюпкую руку на лету и с силой отпихиваю Рут прочь. Как будто мне еще и драться из-за Малека не хватало! Фыркаю и с раздражением возвращаюсь к вафельнице. — Ты, да как ты… — еле дыша шипит она мне в спину. — Побойся бога, милая. Не думаю, что он оценил твои раздвинутые ноги перед преподавателем до брака, святоша. — мой тон все еще железный, строгий, но уже не такой разъярённый, как раньше. — Да как ты…? — вижу краем глаза, как она тянется рукой к стакану на барной стойке, но ее останавливает голос моего мужа. — Рут, еще одно твое движение в сторону моей жены и я оторву тебе руки. Резко обернувшись, я встречаю ледяную улыбку мужа, пропитанную отвращением. В этом взгляде — устрашающая сила и необъяснимая притягательность. Он излучает непоколебимую уверенность и… что-то новое, чего я раньше не замечала — преданность. Меня настолько завораживает этот образ, что сознание на мгновение уплывает в грезы, в те самые ночные фантазии, которые я не решалась воплотить в реальности. Пронзительный писк вафельницы возвращает меня в настоящее. Гнев после стычки с Рут еще не утих полностью, поэтому я лишь молча отворачиваюсь и с новым рвением берусь за готовку, стараясь заглушить бурю эмоций размеренными движениями. — Профессор Синнер, я… — Рут начинает заикаться и вытягивает пальцем на меня, благо я не вижу этого жеста. — Рут, ты правда думаешь, что я поверю тебе, а не своей жене? Уголки губ непроизвольно ползут вверх — какое сладостное чувство, эта иллюзия власти! Пусть ситуация не в моих руках, но момент триумфа всё равно принадлежит мне. Однако её всхлипы начинают действовать на нервы. Она бормочет что-то под нос, уткнувшись взглядом в пол, пытается вымолить прощение. Я сжимаю зубы, сохраняя ледяное спокойствие. До тех пор, пока… Пока она не решается сделать шаг в его сторону. — Три ебучих метра, Рут, иначе в тебя полетит вафельница. — говорю монотонно, на лад Малека. Я веду себя как зверь — низменный, бешеный, неспособный совладать с яростью. Даже не пытаюсь сдержать поток угроз, забывая о статусе, о лице, которое должна сохранять перед людьми, даже когда это кажется невозможным. Малек, игнорируя Рут, понимает: если сейчас не увести меня, скандал неизбежен, и под горячую руку попадет он сам. Со мной такое редко случается — когда злость застилает глаза настолько, что я перестаю различать, на кого направлен мой гнев. Однажды он уже попал под раздачу, тогда быстро поставил меня на место, еще не зная особенностей моего характера. Позже мы долго разговаривали об этом — он копался во мне с хирургической точностью, пытаясь докопаться до причин. Ведь такая лавинная ярость прорывалась редко, из-за пустяка, но накопительный эффект моего обычно терпеливого нрава взрывал все шаблоны поведения — и посуда летала, как в дурном кино. Муж осторожно забирает у меня венчик, выключает вафельницу и, крепко сжав запястье, уводит в коридор. Я ожидала, что, как обычно, мы направимся в комнату, но он резко сворачивает в сторону и затаскивает меня в небольшую гостевую уборную. Может, решил, что мы не успеем дойти — и я взорвусь раньше? Дверь захлопывается с щелчком. Я бросаюсь к раковине, включаю ледяную воду и умываюсь, пытаясь выровнять дыхание. Жар волнами накатывает на кожу, пальцы мелко дрожат от невыплеснутой агрессии — я была в шаге от настоящей драки. Малек молча наблюдает, но его первый же вопрос я глушу злобным шипением. — Еще раз эта идиотка вякнет в мою сторону, сама Астрея будет разбираться о загадочном убийстве рыжей шлюхи у себя под носом! — стараюсь говорить тихо, но голос то и дело срывается на несколько тонов. — Что же тебя так разозлило? — он делает пару шагов ко мне, плавно кладет руку на талию и притягивает к себе, по привычке забираясь руками в волосы на затылке. — Первый раз это был страх за свою семью, который сподвиг тебя молить меня о помощи, второй раз — моя невнимательность к тебе и накопленные недовольства, которые заставили нас написать четкий свод правил перед вступлением в брак, третий раз — мой холод по отражению к тебе, своей законной жене. Что же случилось сейчас? Меня будто бьёт током. Он понял всё — мгновенно, без слов. И снова накатывает тошнотворное ощущение: я — зверь, одержимый низменными инстинктами. Вот она, эта Рут, наслаждавшаяся прикосновениями моего мужа. Вот она я — израненная, затравленная собственными желаниями, жаждущая того, что не могу получить. Моя неутолённая страсть, накопленное напряжение, грязная зависть и жадность вырвались наружу во всей своей неприглядной наготе. И Малек видел это. Видел и изучал. Хмурюсь, осознавая его игру — очередную проверку границ дозволенного. Уже собираюсь оттолкнуть его и вырваться, чтобы не устраивать сцену на чужой территории, как он вдруг удовлетворённо хмыкает и грубо приникает к моим губам, словно ставя печать. Я вцепляюсь в его руки, пытаюсь отстраниться, заглянуть в эти наглые глаза, но он не даёт. Его пальцы сильнее впиваются в волосы у затылка, язык нагло скользит по моей нижней губе, и, почувствовав, что сопротивление будет чисто символическим, он проникает внутрь, встречаясь с моим в дерзком поединке. Наши губы сжаты, языки напряжены в почти агрессивном танце. Его напор — физический и психологический — пробуждает уже знакомый жар внизу живота. Шея затекает, но я продолжаю упираться, влага скапливается в уголках губ, челюсть ноет от напряжения — а он не останавливается, одной рукой уже нащупывая резинку моих штанов. Мой выдох смешивается с его дыханием, когда он внезапно замирает, язык всё ещё во рту. Через полуопущенные ресницы вижу, как его пальцы резко проникают под резинку штанов и белья, находят клитор и начинают методично надавливать — пока ещё сухие, шершавые подушечки вызывают первый протяжный стон. Серые глаза вспыхивают, и он снова поглощает меня поцелуем, одновременно толкая назад, пока я не оказываюсь почти сидящей на мраморной столешнице, ноги широко расставлены. Дышим неровно, угол неудобно впивается в бедро, но я компенсирую это, упираясь ладонями, балансируя на грани. Его пальцы совершают несколько раздражающе медленных кругов, затем скользят ниже, и я чувствую, как давно забытый зуд сменяется горячей волной — тело уже готово, влага вот-вот смажет его пальцы. Мне плевать на неудобство, плевать на жителей этого дома. Я никогда не претендовала на святость. Когда наши взгляды встречаются, в его глазах — чистейший азарт. Они горят, в них дикое, необузданное желание. И когда пальцы наконец скользят вокруг входа, я запрокидываю голову, впиваясь зубами в уже покусанные губы, едва сдерживая крик. Бёдра сами движутся навстречу, немое требование большего. Он выдёргивает руку, хватает меня под бёдра и резко усаживает на проклятую тумбу — чёрт, она оказалась идеальной высоты. Его тело прижимает меня, а поцелуй становится настолько властным, что одного этого достаточно, чтобы я оказалась на грани. Через слои ткани я чувствую его — твёрдый, горячий, пульсирующий. Его движения имитируют половой акт, и впервые я осознаю всей кожей его размер, толщину. Да, сначала будет больно. Но клянусь всем святым — это будет та боль, за которую стоит умереть. Малек не снимает свою футболку, но мою поднимает одним резким движением, обнажая грудь. Он заставляет меня высвободить голову, оставляя ткань на плечах. Мои округлости жаждут внимания — соски уже набухли от постоянного трения. Кажется, он читает мои мысли: медленно наклоняется, сначала оставляя влажные поцелуи на шее, вызывая цепную реакцию мурашек, затем переходит к ключицам, где его губы граничат с укусами. Носом скользит по ложбинке между грудей, прежде чем захватить сосок ртом. Не кусает, но играет языком, целенаправленно стимулируя самую чувствительную часть. Я свожу брови и выгибаю спину — удовольствие настолько интенсивное, что хочется выть, и теперь мне плевать на свою животную сущность. Он не задерживается надолго. Через мгновение его руки уже на резинке моих штанов, немым приказом заставляя приподнять бедра. Одежда мгновенно оказывается на полу. Малек резко притягивает меня ближе к краю и ловким движением освобождает свой член. Чувствуя себя неопытной девственницей, я прикусываю губу и опускаю взгляд, громко сглатывая. Розовая головка с каплей предэякулята, уверенно изогнутый ствол с рельефными венами, аккуратные завитки волос, ведущие к пупку — один только вид заставляет меня сдерживать стон. Малек прекрасно видит, как горят мои глаза. Наклоняясь, он снова хватает меня за бедра, меняя положение так, чтобы я опиралась на столешницу копчиком. Подхватывает мои ноги и я чувствую, как головка его члена скользит по моей промежности, распределяя влагу. Смотрю на место соединения наших тел — сейчас поднять глаза на его лицо было бы слишком откровенно. Медленный толчок — я закатываю глаза от смеси боли и блаженного чувства заполненности. Осознавая, что не смогу оставаться тихой, одной рукой дотягиваюсь до крана, включая воду, прежде чем дать волю своему первому настоящему стону. Он прекрасно чувствует мою боль. Замирает на несколько секунд, давая мне привыкнуть к его размеру, позволяет внутренним мышцам сжаться вокруг него. После моего едва заметного кивка начинает двигаться — первые толчки нарочито плавные, почти невесомые. Его член благодаря особому изгибу достигает самых чувствительных точек, и с каждым движением я принимаю его всё охотнее, тело отвечает всё более жаркими волнами. Он так близко, что от этого одного сознания уже хочется дрожать. В голове — единственная цель: кончить быстро, ярко, и я точно знаю, что в его исполнении это неизбежно. Малек слегка наваливается вперёд, входя до упора, и я чувствую, как его основание пульсирует у самых ворот. Поднимаю к нему взгляд — немой мольбой встречаю его хищные серые глаза. В этот момент в нём будто что-то щёлкает — зелёный свет, второй за сегодня. Его движения становятся резче, глубже. Я закрываю глаза, кусаю губу, пытаясь сдержать стоны. Он не торопится, выдерживает средний темп, но каждый толчок — размашистый, властный, гулко отдаётся в маленьком помещении. Грудь подпрыгивает в такт, и я чувствую его горячий взгляд на ней — этот голодный, почти животный восторг. Нарочно резко сжимаю его внутри, сквозь шум воды ловлю его сдавленный стон — и снова вся покрываюсь мурашками. Внезапно он выходит из меня, ловко стаскивает с тумбы. Мой взгляд падает на собственное отражение в зеркале, когда он, свернув мои штаны в валик, подкладывает их под живот. Забота, переходящая в владение. Грудь прижимается к холодному мрамору, лицо — к собственному отражению. Чувствую, как он раздвигает мои бёдра ещё шире, как его ладони ложатся на ягодицы, прежде чем он одним резким движением входит до самого основания. Вскрикиваю — но не от боли, и он видит это в зеркале, видя мою ухмылку в ответ на его довольный взгляд. И снова этот бешеный ритм, от которого сознание уплывает куда-то далеко. Хочу уткнуться лбом в предплечья, полностью отдавшись ощущениям, но Малек не позволяет — его давняя слабость к моим волосам дает о себе знать. Он накручивает пряди на кулак, слегка оттягивает, заставляя через зеркало встретиться взглядом с нашим отражением. Первый момент — жгучий стыд, но когда его свободная рука приподнимает мою ногу, меняя угол проникновения, все приличия мгновенно забываются. Я бесстыдно открываю рот, выпуская громкий стон, глаза закатываются от наслаждения. Всего несколько десятков секунд — и мое сознание отключается. Тело судорожно сжимает его внутри, вырывается тихий взвизг, и я проваливаюсь в блаженное забытье, лишь смутно ощущая, как Малек делает последние глубокие толчки, прежде чем заполнить меня до краев. Мы тяжело дышим. Я едва стою на дрожащих ногах, но впервые за долгие недели чувствую себя по-настоящему удовлетворенной. Губы сами растягиваются в ухмылке, а в голове вспыхивает внезапное желание — которое тут же воплощаю в жизнь. Поднимаюсь, разворачиваюсь к нему и вешаюсь на шею, впиваясь в его губы страстным поцелуем. Это проверка — и Малек проходит ее на отлично, отвечая с неожиданной нежностью, продолжая поцелуй, будто не в силах отпустить. — Не отрезай волосы. — мычит он в поцелуй. — Только ради таких поз не сделаю этого. *** Микаэль наблюдал за мной с едва уловимым интересом. Я была абсолютно уверена — вся Астрея слышала наш с Малеком «разговор» об истерике Рут, но он мастерски делал вид, будто ничего не произошло. Мой супруг тем временем расположился позади, уткнувшись в телефон, его пальцы быстро бегали по экрану. Легкий стыд теплился где-то на периферии сознания, но куда ярче были другие ощущения — приятная ломота в мышцах, напоминающая о недавнем… как это назвать… страстном эксцессе. Уголки губ сами потянулись вверх при этом воспоминании. — Тебе сказал Малек, зачем вы вообще сюда приехали? — мужчина потянулся к толстой папке, после чего протянул ее мне. — Нет. — хочу повернуться на мужа, но вместо этого название папки маячит красным шрифтом, заставляя меня остановиться. Дело 652. Эбигейл Монтгомери. Секта сатанистов «Вечная Кровь» и телевизионная компания «Индепендент». Чего блять? Весна 2019. Я медленно открываю глаза, и передо мной проплывает размытое белое полотно потолка. Боль приходит не сразу — сначала лишь смутное осознание собственного тела, а затем, будто раскалённая игла, пронзает щёку и шею, отдаваясь в виски пульсирующей волной. Постепенно она растекается по всему телу тяжёлой, ноющей ломотой. В голове мелькают обрывки воспоминаний, заставляя морщиться от напряжения. Пытаюсь приподняться, надеясь увидеть хоть кого-то из медиков, но едва напрягаю мышцы, как перед глазами возникает мужская рука с изящными длинными пальцами — она мягко, но твёрдо прижимает меня обратно к подушке. И тогда я вижу его. Знакомое лицо, внимательные глаза, изучающие меня с холодноватой сосредоточенностью. Он молча осматривает моё состояние, и в этом взгляде — вся привычная для него расчётливость. — Профессор… — хрипло его зову, но тот лишь прикладывает палец к своим губам заставляя меня молчать. — Милая, не стоит лишний раз напрягаться, молчи. Матушка твоя уже в пути, в отключке ты была всего несколько часов. Я молчу. Одна предательская слеза скатывается по щеке, впитываясь в подушку. Малек видит — видит мой страх, отчаяние в глазах, но лишь молча отступает из поля зрения. Слышу, как он садится, как шелестят бумаги в его руках. А в это время вторая слеза уже катится из другого глаза. Несмотря на боль, мозг лихорадочно ищет решение. Если он добрался до отца, до меня… значит, мама и младшая сестра следующие. В висках начинает пульсировать тупая боль. Сжимаю кулаки — слабо, но достаточно, чтобы боль напомнила: я еще жива. Мои ребята сейчас разбросаны по стране: армия, госзадания, отпуска. Не вернутся раньше чем через пару месяцев. А действовать нужно сейчас! У меня нет нужных связей, чтобы даже задуматься о тихом решении этого вопроса. Закон? Он даст лишь временную передышку, а потом всё вернётся на круги своя. В груди разгорается ярость — хочется взяться за дело самой. Грязно. Громко. Чтобы все поняли: за свою семью я горой. Как тот самый Джон Уик. Но что сможет сделать хрупкая девчонка, которая даже убежать от дяди не сумела? Связи. Нужны связи. Нужно знать — у кого просить, где искать, как сделать всё чисто. Нужен человек, который… — Профессор…? — Тц, просил же молчать. — слышу недовольство в голосе, но продолжаю. — А вы можете убить человека? Стыд жжёт горлом, как крепкий виски. Просить об этом — унизительно. Но когда жизнь методично, по камешку, разбирает твою крепость, а за спиной уже слышен скрежет ада, начинаешь искать спасение даже в тени сомнительных союзников. Малек. Ни картель, ни наёмник — слишком примитивно для его изощрённого ума. Но я знала: его влияние растекалось по городу тончайшими капиллярами, проникало за границы, опутывало мир незримой паутиной. Он владел не просто деньгами — он владел страстями. Пьяницы, развратники, студенты, политики — все были пешками в его игре. И я спросила. Не рассуждая о цене. Не думая, какой демон может вырваться на свободу из этой просьбы. — Я много чего могу, но не делаю, и тебе не советую — закононаказуемо. — он явно специально переводит тему, ощущаю его нежелание обсуждать такие дела со мной. — А если попросить кого-то? — продолжаю смотреть в потолок, а так хотелось бы увидеть реакцию Малека на мои слова. — Я готова на все, правда. — заканчиваю фразу уже шепотом. На несколько мгновений воцаряется гнетущая тишина, давящая на виски пульсирующей тяжестью. Хотелось бы верить, что Малек в этот момент взвешивает мой вопрос, ищет выгоду, просчитывает варианты — но я знала правду. Смена власти для него — пустой звук. Его собственный проект подходил к завершению, через пару месяцев он становился свободен, как птица. А я? Я даже не знала, над чем он работал все это время. Зачем тогда ему помогать мне? Фактически — еще ребенку в его глазах? Тишину нарушает легкое шуршание одежды, затем — четкий стук каблука по кафелю. Передо мной возникает его лицо. Холодные пальцы касаются неповрежденной части моей щеки, скользят вниз по шее, задерживаются на ключицах. От этого прикосновения тело пронзает электрический разряд — смесь боли и чего-то еще, чего я не решаюсь назвать. — Нет, Эби, ты не знаешь что это такое. Ты не сможешь заплатить ни одному из самых профессиональных убийц. — тянет ухмылку, видимо, ему приносит удовольствие наблюдать за моей визуальной и внутренней борьбой. — Деньги не проблема. — шепчу я, неуверенно глядя в лицо профессора. — Никто их с тебя не возьмет. Даже не выслушают — соглашаются убивать только по заказу тех, кого знают. — Если вы так говорите, значит вас знают… — Да, но за это я беру совсем иную плату! — и он разразился низким холодным смехом. *** Жалкое зрелище — вот чем я была в его глазах. Настолько жалкое, что даже мысль об убийстве не приходила ему в голову. Вместо этого он хладнокровно изложил факты: убийство сейчас лишь укажет пальцем на мою семью, а вот суд… суд устроить можно. И устроить так, чтобы приговор гремел на всю страну. Малек методично, как шахматист, расставлял фигуры: вспомнил о друге-прокуроре, вписал себя как эксперта по вменяемости, нашёл свидетелей, о которых я и не подозревала, вскрыл такие грязные тайны, что волосы дыбом вставали. И самое удивительное — мне не пришлось ползать у его ног. Хотя я знала: расплата будет жестокой. Он работал, как античный ваятель, превращающий грубый мрамор в струящийся шёлк. Его отчёты — аккуратные листы с округлым почерком — хотелось вешать в рамки. Недели ожидания превратились в истязание. Я ждала не суда — ждала его цены. «Мои условия узнаешь после победы, — сказал он тогда. — Это не коснётся твоей жизни, семьи или бизнеса напрямую. Хочешь спасти их и стать единственной наследницей? Я помогу». Годы спустя я часто вспоминала эти слова, и каждый раз перед глазами вставал зловещий образ: «Назови человеку три имени — и он убьёт». И вот я стою в зале суда. Строгий костюм. Мешки под глазами. Передо мной — перекошенное яростью лицо дяди. В нескольких шагах — Малек с его вечной полуулыбкой. Родители дрожат от волнения. Суд приговаривает Эдварда Льюиса Монтгомери к пяти годам условного заключения без возможности покинуть страну. Удар. Каждое слово судьи бьёт по сознанию, как молот. Я уже почти не различаю, как оглашают приговор: лишение прав на компанию, запрет на приближение к нашей семье, ежедневные отметки в полиции, электронный браслет… Словно в тумане вижу лишь одно — самодовольную ухмылку Малека. Его руки небрежно засунуты в карманы тех самых серых брюк, а в глазах — та хищная искорка, что говорит лучше любых слов: «Я превзошёл тебя». Глупая. О, какая же я была глупая! Надо было ставить жёсткие условия, а не надеяться на призрачную доброту душевную этого человека. В его мире всё — только выгода. И теперь настал мой черёд платить по счетам. *** Глухой кашель разрывает грудь, заставляя согнуться вдвое. Салфетка в дрожащих пальцах, пульсация в висках, сдавливающая боль в грудной клетке — всё сливается воедино. Этот день, одновременно желанный и страшный, настал. Малек дал мне неделю передышки — ни звонков, ни сообщений. Время на то, чтобы пережить судебную вакханалию, разобрать кипы документов, прийти в себя после огласки. Эдвард, хоть и получил мягкий приговор, скрылся не без угроз, пообещав скорое возвращение. И вот — сообщение. Адрес его отеля, время встречи. Собиралась на эту казнь мучительно долго. Ровно в семь, сжимая сумочку до побелевших костяшек, в платье, которое так и норовит съехать выше допустимого, переступаю порог ресторана. Он ждал у дальнего столика. Видел, как я, непривычная к каблукам, пытаюсь скрыть свою обычную, почти мужскую походку. Его оценивающий взгляд скользнул по фигуре — и, кажется, остался доволен выбором. Когда администратор удалилась, Малек поднялся с неестественной, хищной грацией. Два кошачьих шага — и его пальцы уже сжимают мою ладонь. Губы касаются костяшек — я вздрагиваю, слышу его тихий смешок. Он знает. Знает мой страх перед неозвученной ценой. И этот жест — изысканный, почти рыцарский — бьёт сильнее открытой угрозы. Плата будет взыскана не с бизнес-леди, не с наследницы… а с женщины. Со всей беспощадностью, на какую только способен этот человек. — Видеть бы тебя такой чаще, а то вечно в своих бесформенных худи. — Малек помогает мне сесть и быстро погружается в кресло напротив. — Нечего лишний раз привлекать ко мне внимание. — откладываю сумку и тянусь к меню. — Ты уже сделал заказ? — Да, думаю, тебе понравится, вспоминая, с каким аппетитом ты уминала свинину летом на званном ужине твоего отца. Я едва слышно фыркаю. Неужели он подметил даже эту мелочь? Решил продемонстрировать галантность? В груди неприятно сжимается ком обиды, а сознание зацикливается на одном вопросе: зачем этот сложный путь? Почему нельзя было разом перерезать все нити? — Красное, сладкое, верно? — Продолжает он, а я пытаюсь натянуть приветливую улыбку. — Да брось, ты дрожишь, не надо строить из себя смелую даму. Я же знаю, о чем ты думаешь. — Читать мысли умеешь? — Да, для этого я и учился. Но я не скажу тебе, зачем Эдварду был вынесен именно этот приговор, даже не пытайся. Но… условия с моей стороны выполнены, Эдвард не является официальным наследником компании и не может причинить вам вред — за ним следят. — он протянул бокал с вином ближе ко мне, и, взяв его, я сделала один большой глоток. — А после? Когда срок закончится и он будет официально свободен? — А это будет уже моей проблемой, точнее, нашей! Он замолчал. В горле комом стояли невысказанные вопросы, догадки о его истинных мотивах, о той изощрённой игре, что он вёл. Но меня парализовало — стыд и страх сплелись в тугой узел. Невыносимо было осознавать, что вскоре мне предстоит стать его собственностью, пока не утрачу прелесть новизны. И эти бумаги, что наверняка заставят подписать — о неразглашении, о праве собственности… Кто теперь станет спрашивать моего согласия? Ужин подали неожиданно быстро. Мы ели в гнетущей тишине. Я уставилась в панорамное окно, за которым город струился огнями ночных клубов. Когда-то я бы с радостью нырнула в этот водоворот, но теперь мечтала лишь о тишине собственной спальни — хотя понимала, что покоя мне не видать. Последний глоток вина обжёг горло, и тут же бокал наполнили вновь. Что ж, пусть. Хотя бы на время притупит сознание. С трудом поднимаю взгляд — Малек наблюдает за мной с самодовольной усмешкой. Его рука скользит под стол, что-то достаёт из кармана. И вдруг — бархатная коробочка, вынырнувшая из-за края стола. А затем… кольцо. Рубиновый огонёк в золотой оправе. Сердце замерло, когда шкатулка остановилась передо мной. Взгляд, полный ужаса и вопроса, встречает его спокойную улыбку. Как будто это самое обычное дело — предлагать кольцо той, кого только что мысленно приговорил к позору. — Белое золото, рубин, помолвочное. — затягивая окончания проговаривает он, будто намеренно соблазняя. Я онемела. Он превзошёл все ожидания — свои, мои, любые мыслимые границы. Резко хватаю бокал, делаю жадный глоток — и вино обжигающим потоком устремляется не в то горло. Давящий кашель сотрясает тело, слёзы застилают взгляд. Когда наконец удаётся вдохнуть полной грудью, поднимаю глаза — и вновь встречаю этот пронизывающий профессорский взгляд. — Во-первых, ты должна стать моей женой, Эбигейл. Статья 1. О границах 1.1. Эбигейл Монтгомери далее именуется Супруга не вмешивается в профессиональную деятельность Малека Синнера далее именуется Супруг. 1.2. Определённые помещения в доме Супруга остаются недоступными для Супруги — мера взаимной безопасности. Контрартикул 1 1.3. Супруг лишается права занимать руководящие посты в корпорации Монтгомери «Индепендент» 1.4. Право наследования бизнес-активов сохраняется исключительно за общими детьми. Статья 2. О верности 2.1. Введение сторонних любовных связей в семейное пространство запрещено. Контрартикул 2 2.2. Внебрачные дети исключаются из наследственной линии: — Не указываются в актах гражданского состояния — Лишаются имущественных притязаний Статья 3. О репрезентации 3.1. Стороны обязуются поддерживать образ гармоничного союза в публичном поле. Статья 4. О конфликтах 4.1. Примат взаимного уважения над эмоциональными всплесками. 4.2. Публичные скандалы и выяснения отношений караются штрафными санкциями. 4.3. Все спорные вопросы, возникающие между супругами в рамках семейных отношений, подлежат разрешению исключительно по взаимному согласию сторон, поскольку не существует универсального решения, применимого ко всем ситуациям, затрагивающим интересы семьи в целом. Статья 5. О конфиденциальности 5.1. Характер брачных договорённостей не подлежит разглашению. Статья 6. Наследственная 6.1. В случае кончины Супруга всё движимое и недвижимое имущество переходит в единоличное владение Супруги.