Pars 8

Конец мая. Агентство Астрея Я всегда знала, что Малека влечет ко всякого рода странностям в работе. То его тянуло к серийным убийцам, то к крайним формам шизофрении, но больше всего он любил копаться в делах, связанных с культами и сектами. Выбор, конечно, своеобразный — поначалу он меня настораживал, но со временем я смирилась. Впрочем, в свои расследования он меня не посвящал — вплоть до того дня, когда в его потайной комнате я обнаружила гробы. Как нетрудно догадаться, тот парень оказался причастен к одной из сект, что с особым рвением поклонялись Сатане. Впрочем, к сатанизму у меня было скорее уважительное отношение: я натыкалась на научные материалы и понимала, что это не просто ненависть к Богу, а скорее отрицание деления мира на добро и зло. Правда, живых адептов этого учения мне встречать не доводилось, да и Малека я не допытывала — в те времена мы строго придерживались инструкций, прописанных на листах А4 в двух экземплярах, заверенных печатями. Но однажды я все-таки полезла не в свое дело. Sanguis Aeternum — или, если переводить, Вечная Кровь — судя по записям, сделанным рукой моего мужа (почему-то такие вещи он предпочитал фиксировать сам), возникла в семидесятых и специализировалась на жертвоприношениях животных. Горстка людей, в чьих головах сплелись языческие верования и радикальный сатанизм с его извращенным пониманием сущности бытия. Один нашел древние книги, другой умел обращаться с деревом, третий держал скот, четвертый шил, пятый был местным сторожем. Невежественные, но одержимые, они нашли свое призвание в этой грязи — и к нулевым секта разрослась до трехсот адептов, живших в одном районе, словно стая волков. Историческая справка сама по себе меня мало интересовала — куда важнее было понять, какое отношение всё это имеет к нам. Но, уважая старания мужа, я всё же вчитывалась в каждую строку, скользила взглядом по пометкам на полях, вглядывалась в стикеры, налепленные поверх текста. К двадцатым годам нашего века эта Вечная Кровь разрослась до тысячи… скажем так, не вполне адекватных людей. Наступил переломный момент, когда границы допустимого стерлись окончательно, когда идеалы превратились в прах, а нормы — в пустой звук. Эпоха рушилась, и люди жаждали большего — точнее, больше крови. Как ни иронично, но название секты стало её точным отражением: крови прибавилось. Страха тоже. И боли. Их ряды пополнялись уже откровенно больными людьми — в эпоху интернета и продвинутых родителей сложно найти достойного кандидата. Но кое-как у них получалось. И одним из таких удачных приобретений стал тот самый Джо Смит — паренёк с клинической депрессией, ставший живым доказательством того, что секте захотелось большего. До этого им как-то удавалось скрываться, ускользать от полиции. Джо до последнего держался за свою тайну — пока в дело не вмешался Малек. Супруг: Ноги свела. Что же тебя так возбудило? Дёргаюсь от вибрации в ноге и опускаю взгляд на сообщение. Я не была взволнована так, как думал Малек — а в голове уже захихикали дьяволята, ликуя у самых ушей: он всё ещё не понимает до конца реакций моего тела. Ну хоть где-то у меня осталось преимущество. Супруга: Тут в истории появился мужчина, который решил закатать рукава и сам решить задачу. Фантазия бурная после… Супруг: Знал бы я раньше… Супруга: Не пизди. Эдвард бежал быстро. Бежал, как загнанный зверь, — не потому, что знал куда, а потому, что не мог остаться. Но куда бежать человеку, у которого за плечами только тюремные стены, а впереди — лишь мокрый асфальт, растворяющийся в темноте? Глупо. Предсказуемо. Со стороны это выглядело как дешёвый сюжет из криминальной хроники. Но для нас… для нас это было неочевидно. Потому что мы верили в него. А он — встретил их. Проникся. Впустил их слова под кожу, позволил им шептать свои больные истины прямо в кровь. Я отказывалась в это верить. Как и Малек — его записи красной ручкой в досье стали единственным, что удержало меня от полного краха веры. «Он в секте физически, но не морально. Голодный до крови, но их идеи не поддерживает. Его сломала тюрьма.» Эти строки не просто успокоили — они заставили снова почувствовать это глупое, неистребимое уважение к его аналитическому уму. Даже сейчас, когда всё пошло под откос. То нападение в нашем доме стало для секты удачей. Для Эдварда — роковой случайностью. Дождь вывел из строя старую систему безопасности, а их попытка просто припугнуть обернулась настоящим покушением. Никаких сложных заговоров. Никаких театральных сюжетов. Всё как на ладони — грязно, просто и смертельно. И разбираться с этим придётся не полиции. Тяжело вздыхаю и поднимаю глаза на Микаэля. Он всё это время смотрел в окно — будто за стёклами было что-то важнее, чем наша рушащаяся реальность. Но теперь его взгляд наконец скользнул ко мне. — Я его не пущу туда. — говорю тихо. — Вызывайте полицию, у вас на руках все доказательства. — Нужно больше. — односложно ответил Микаэль. — Я тебя туда не пущу. — уже поворачиваюсь к мужу, хмурюсь и сжимаю плотно губы. — Мне достаточно и твоей обычной работы с гробами таскаться по дому. — Это супружеская ебля мозгов? — вижу противную ухмылку. Глубокий вздох вырывается из груди, и я резко отворачиваюсь. Не время для препирательств, не место для выяснений. Хотя понимаю — ожидать, что Малек будет покорно сидеть сложа руки, наивно и глупо. Тревога медленно разливается по венам, как густой сироп, сковывая движения и заставляя сердце биться чаще. Я жду. Жду внятных объяснений, ведь неспроста же меня доставили сюда? Микаэль изучает меня пристальным взглядом — этот взгляд профессионального психолога, пытающегося разгадать чужие мысли. Я коротко киваю, давая понять, что готова слушать. Он делает театрально глубокий вдох, и начинается его речь — сухая по форме, но пламенная по содержанию. — На ваш дом планировалось второе покушение, но уже целенаправленно на тебя и Малека. Благо с его помощью мы об этом и узнали. О нашем сотрудничестве никто не знает, так как Малек был нашим скрытным информатором и незаконно предоставлял нам всю необходимую информацию. Соответственно, мы не могли вам не помочь. Здесь вы в безопасности, но временно. Чем быстрее мы разберемся с этим, тем быстрее вы вернетесь домой. Малек здесь ключевое лицо, которое поедет на переговоры — нам нужно узнать, что они хотят от нас, что будут требовать. Вероятно, обычными деньгами мы не договоримся. Я как третье лицо, Давид как адвокат, который может предложить им возможно избежать законного наказания, что, естественно, уловка. Кассиэль просто сила сопротивления — мы не сомневаемся в нашей силе, но так спокойнее. С нами едет Фелония как представитель полиции со своей группой быстрого реагирования — в любом случае мы будем атаковать, но пока не знаем, каким именно образом. Ты, Одри, Рут и Рафаил будете тут, по периметру также будут стоять пару машин с полицейскими. Ну пиздец. Глубоко в душе теплилась дурацкая надежда — а вдруг это просто небольшой отпуск? Тихие деньки в кругу малековых знакомых где-то за городом, пусть даже с этой самой Рут. Но нет — мой муж ничего не делает просто так. Прикрываю разочарование частыми, слишком частыми кивками, будто полностью согласна со всем сказанным. А внутри уже зреет дрожь — хочу скорее вырваться из этого кабинета, где каждый взгляд будто пригвождает к стулу. Но вопросы остаются. И они жгут язык. — Мои родные? — Я отравил их на острова немного выдохнуть на несколько дней перед экзаменами Евы. Там свои люди. — ответил Малек, но я даже на него не взглянула. Даже как-то стыдно стало за свою беспечность. Пока я растворялась в этом сладком тумане внезапного внимания, за моей спиной плелись самые настоящие интриги. Что это было? Искренняя забота? Или просто жалкая попытка успокоить, отвлечь? Чёрт, какой же это паршивый способ, если он заставил меня поникнуть ещё быстрее. Вместо облегчения — только горечь и чувство дурацкой наивности, что так глупо повелась на эту игру. Весна 2019 Пальцы непроизвольно мнутся, а ноги будто вросли в землю перед воротами. Какой идиотский стыд — стою здесь, будто провинившаяся школьница, а не невеста. Закрутила роман с преподавателем, стала его суженной-ряженой, да ещё и ввязалась в эту паутину общих связей! Малек спокойно наблюдает за моей нервной дрожью, за тем, как бессознательно начинаю теребить обручальное кольцо. Слышу его терпеливый вздох — он сам нажимает на звонок. Знакомый скрип двери, мамин голос через умный домофон… и вот его рука уже тянет меня за талию вперёд, будто на эшафот, в этот такой родной и вдруг ставший чужим дом. Его молчание красноречивее любых слов — всё уже было сказано по дороге. Остаётся лишь выдохнуть, натянуть жалкую пародию на улыбку и переступить порог, оказываясь в холле. Непривычно чувствовать руку профессора на талии — его пальцы напряжены, а я прижимаюсь к нему, будто ищу защиты. Глаза выдают страх, по телу пробегает мелкая дрожь, пальцы судорожно сжимают ручку сумочки, взгляд мечется по комнате. Первой появляется Ева. Сестра подходит с тем же смущением, нерешительно прижимается ко мне, а после замирает перед Малеком в неловком ожидании. Я уже открываю рот для какой-то формальной фразы, как замечаю — он первым протягивает руку и легко пожимает её пальцы. — Здравствуй, Ева. Давно не виделись. — он натянул вежливую улыбку, такую обольстительную. — Здравствуйте… — ответила сестра, словно загнанный в угол олененок поглядывая на собеседника. — Думаю, мы можем на «ты». Я ведь теперь буду частью вашей семьи, и думаю, что уж братом смогу тебе стать! Не против? — Не против… Малек. — Профессор Синнер, это все-таки правда! Из-за угла стремительно появилась матушка. Ее лицо озаряла такая радостная улыбка, что она, казалось, не замечала ни моего оцепенения, ни растерянного взгляда Евы. Не дав нам опомниться, она стремительно обняла Малека, и тот, к моему удивлению, ответил ей самой изысканной галантностью. Как только матушка слегка отстранилась, его рука вновь легла на мою талию — властно, но нежно. Я видела, как сияли ее глаза, как она даже слегка захлопала в ладоши, когда мы направились к террасе, где отец уже занимался барбекю. Черт. Если отец сам взялся за гриль — значит, он настроен более чем благожелательно. Мне хотелось, чтобы этот день поскорее закончился. Душевно я чувствовала себя на пять лет старше, а морально — полностью опустошенной. Стыд разливался по телу жгучими волнами — все эти взрослые люди прекрасно понимали, что просто так, за красивые глазки, за профессора не выходят. Щеки предательски вспыхнули, когда матушка, отправив Малека к отцу, схватила меня за руку. Ее улыбка стала еще шире — о да, эта женщина никогда не стеснялась откровенных разговоров с дочерьми. И сейчас, судя по ее взгляду, она ждала от меня именно таких подробностей… — Ну же, не томи! — шепнула она. — Как всё вышло-то? Вы же всё время порознь были! — Мам… — Не мамкай! Неужели гляделки и одиночество ваше так удачно сыграло на руку? И как? Всё успешно? — Ну мам… Так и прошел весь вечер. Родители сияли от счастья, будто выдавали меня замуж не просто за знакомого человека, а за благородного рыцаря, которому можно доверить даже самое дорогое. В их глазах он был идеалом — уважаемым, надежным, бескорыстным. И всё это лишь потому, что я понравилась Малеку. Как же хотелось дико рассмеяться им в лицо, а потом, сдавленно всхлипнув, уткнуться в мамино платье и уснуть под тихое бормотание Евы, как в старые времена. Но нет. Всё было отполировано до блеска — наша история не вызывала ни малейших сомнений. Да и слегка подвыпившим родственникам только в радость было слушать, как Малек нагло врет им прямо в глаза, не моргнув и разу. Ближе к ночи, когда отец увел его поговорить по-мужски — то есть слегка поугрожать моему жениху, как это водится у любящих отцов, — а матушка утащила Еву помогать с десертом, я рванула в комнату сестры. Запах красок, сладковатый шлейф её духов, голубые стены и творческий хаос — я сделала глубокий вдох, считая до десяти, пытаясь заглушить дрожь в пальцах. Оставалось только пережить последний акт этого спектакля — благополучные прощания, родительские напутствия и тихий отъезд. Руки сами потянулись за никотином. Распахнула окно настежь, скинула босоножки, плюхнулась в кресло и затянулась, чувствуя, как табак медленно гасит внутреннюю дрожь. Усмехнулась про себя — ну хоть стик курится хорошо. Погрузилась в мысли, уже представляя, как по приезде домой сделаю себе молочный коктейль… Но не вышло. Тихий стук в дверь — и в проёме возникает Малек. Тяжело вздыхаю и отворачиваюсь к окну. Слишком рано. Я ещё не готова. Хочу курить, хочу, чтобы мир оставил меня в покое хотя бы на пять минут. Но закон подлости — будто мы в дешёвом романе о судьбе и истинной любви — распорядился иначе. Он заходит, закрывает дверь. Шаги становятся ближе. А я упорно смотрю в небо, высматривая в его бескрайней синеве хоть одну проклятую птицу, которая унесёт меня отсюда. — Осталось немного. — встает рядом и кладет руку на спинку кресла. — Ты отлично справляешься. Мне даже нравится, что твое смущение абсолютно искреннее. — Голова разболелась. — И ты сверху еще куришь? — Иллюзия безопасности, спокойствия. Давай только без твоих мозгоебательств. — делаю очередную затяжку, выдыхая через нос. — Ни в коем случае, милая. Но нам пора идти, Ева сказала, что приготовила замечательный чизкейк. Он делает шаг, второй — и вдруг опускается передо мной на корточки. Его пальцы обхватывают мою лодыжку, слегка сжимая тонкую косточку, затем медленно скользят вверх по икре. Хорошо хоть сегодня надела платье и не поленилась побрить ноги — стыдно было бы перед таким мужчиной явиться чубакой. Слежу за его движениями, параллельно пряча использованный стик и пепельницу в сумочку. Он приподнимает подол, аккуратно укладывая его мне на колени, но не позволяет себе лишнего — джентельмен ебучий. Берет одну босоножку, ловко застегивает ремешок. Потом вторую. И вдруг — резкий наклон. Шершавые губы прижимаются к голени — так неожиданно, что я вздрагиваю и глухо выдыхаю. Он поднимает на меня взгляд, лукавый, слишком довольный собой, и я, покраснев до корней волос, закрываю лицо ладонями, тихо хихикая от нервного напряжения. Нелепо. Глупо. Но почему-то мурашки бегут по спине. Конец мая. Агентство Астрея Вот они, выстроились слева направо: слегка угашенный во взгляде Давид, Кас, проверяющий лезвия своих ножей с привычной беспечностью, Микаэль, погружённый в изучение документов, и мой муж — объелся груш. Со вчерашнего вечера я хранила молчание, как заправский партизан. Впервые за всю нашу совместную жизнь мне захотелось по-настоящему обидеться, лечь спать, отвернувшись к стене. Хотя, возможно, он думал, что я сплю. А я, сама не понимая почему, подавляла в себе желание разрыдаться, прижаться к нему и не отпускать — никуда и никогда. Раньше, услышь я такое, с лёгкостью опустила бы Малека и ждала бы без лишних мыслей. Но сейчас разум рисовал самые чудовищные картины, и даже присутствие полиции не успокаивало — они могли просто не успеть. Хотя… Это же умные мужчины. Не станут же они лезть в самое пекло без веской причины? Стоя в зале, кутаясь в кардиган, я изо всех сил старалась не хлюпать носом от накатившего волнения. Вот они уедут — и я запрусь в комнате, наконец дав волю эмоциям. Плакса Эбигейл. Время тянулось невыносимо медленно. Когда в комнату вошла та самая Фел, я тяжело вздохнула и крепче прижала руки к груди — значит, пора. Так хотелось подойти к мужу, обнять его, прошептать что-то на ухо… Но что-то удерживало. И он, будто чувствуя мой страх, сам двинулся ко мне через весь зал, приблизился вплотную и прикрыл наши лица от посторонних взглядов. Вроде бы никто не замечал нас. Хотя насчёт Рут я не была уверена. — Милая… — шепчет он, укладывая свою руку на моей талии. — Эби, послушай… — Я боюсь. — также тихо выкидываю я. — Как ты мог это скрыть от меня? — Чтобы отсрочить именно этот разговор, сама же понимаешь. Я обязательно вернусь. — еще один мелкий шаг вперед, наклон и он утыкается своим лбом в мой. — Хочешь еще раз съездить на Амальфийское побережье? Отметим годовщину… — Малек… — по моей щеке стекает одинокая слеза. — Не едь туда, прошу… А если…? — Похоже на мольбу любящего человека. — хмыкает он, так и не понимая, что именно это я пытаюсь сейчас показать своими действиями. — Так оно и есть, Малек. Я влюбилась в тебя, как дурочка повелась на твою заботу. Он молчит, но недолго. Лёгкий толчок — и его губы касаются моих. Такие знакомые, такие родные, такие желанные… Короткий поцелуй, всего лишь попытка заглушить страх, от которого дрожат руки и подкашиваются ноги. Он осторожно отстраняется и тихо смеётся — звук мягкий, бархатистый. Что это? Насмешка? Нет… В его движениях я чувствую искренность. Или мне так хочется думать… — Я вернусь, и давай сыграем еще одну свадьбу? Там же, только уже немного по-другому. Как смотришь на это? Неужели я слышу скрытое принятие и ответное признание? — Хочу. Очень хочу. — Тогда не бойся. Твоя святая троица уже приехала. — он видит мой шокированный взгляд. — А ты думала, я тебя оставлю на незнакомых обалдуев с погонами? Эби… Если бы мы не стали так близки, если бы мне действительно было всё равно, я бы сейчас вырвалась на улицу — к своим мальчишкам, к привычному хаосу… Но сейчас почему-то плевать. Лишь бы не разжимать пальцев, не выпускать его — моего мужчину. Да, именно моего. Громко шмыгаю носом, вижу, как он пытается успокоить меня улыбкой, хотя сама чувствую, как бешено колотится его сердце. От страха? От непривычной ситуации, в которую загнали нас эти отношения? Или от чего-то ещё — того, что он не решается назвать даже самому себе? — Помнишь, что я говорил тебе тогда в ресторане, когда делал тебе предложение? — Что это теперь наша проблема. — Да, которую мы должны решить вместе. Но, прошу, дай мне справиться самостоятельно. Я просто не вынесу, если подвергну тебя опасности. — он смотрит прямо в глаза, говорит уверенно и тихо. Конечно, никто не должен узнать, что наш Синнер умеет растекаться в сладких искренних романтических речах. Не его это амплуа! — Привычка, Синнер. Мы с тобой расслабились. — пытаюсь вывести в юмор, чтобы только не лить лишние слезы. — Избавлюсь как нибудь, обещаю. — шутит он в ответ, но я точно знаю, что он даже пытаться не будет. С невыразимой грустью в глазах я провожала взглядом наш старый мерс — тот самый, в котором я впервые побывала, узнав о дяде, который служил мне опорой, пока Малек был в командировках. Машину, ставшую свидетелем стольких наших счастливых часов. Сейчас он сворачивал с брусчатки в лес, чтобы вскоре вынырнуть на трассе и исчезнуть в хвойной чаще на неизвестно сколько. Никто не назвал сроков, но все были готовы ждать. На плече ощутила крепкую руку — Венеция. И когда почувствовала, как с трех сторон меня окружили мои верные стражи, наконец закрыла лицо руками и разрешила себе заплакать. Возможно, я действительно сломалась. А может, это просто накопительный эффект — когда сил сдерживаться больше нет, и слезы становятся единственным способом хоть немного облегчить боль. Венеция берет меня за рукав, и я покорно следую за ним. Краем глаза замечаю сочувственные взгляды оставшихся в Астрее — но особенно цепляет взгляд Рут. Не могу разобрать, что читается в ее глазах: скорбь? Страх? Понимание? Горе действительно легче переживать вместе — но только не с ней. Переступив порог, сразу направляюсь в комнату. В памяти всплывает день нападения, когда я умоляла Малека сделать мне инъекцию. Сейчас тоже могла попросить — уж у присутствующих точно есть опыт. Но знала: откажут. Слишком простое для меня решение, слишком сложное — для ситуации. Если нагрянет критический момент и придется бежать от толпы невменяемых психов, лучше сохранять трезвый рассудок. В комнату вхожу не сразу — сначала пропускаю ребят. Каспер занимает пост у окна, Венеция устраивается в кресле у входа, Чопорный, проверив ванную, плюхается на кровать — вскоре присоединяюсь к нему и я. Нужно чем-то занять себя, но в голове — пустота, а в душе — всепоглощающая тревога. Видимо, даже поспать не выйдет. Хреновая перспектива. Час. Три. Восемь. Пятнадцать… По словам Венеции, все решили собраться внизу. Одри приготовила ужин, хотя стрелки часов давно перешагнули за полночь, и теперь настаивала на том, чтобы мы все провели это время вместе. Такой простой, такой человеческий жест… От которого мне отчаянно хотелось отказаться. Но, видя, как моим ребятам становится все труднее сохранять концентрацию и силы без пищи, да и понимая, что одну меня они не оставят, — я сдалась. Решила сжалиться и спуститься. Да и самой не мешало бы подкрепиться — Малек точно не оценил бы такой самоотверженности, когда речь шла всего лишь об отказе от еды в угоду бессмысленному ожиданию. Внизу действительно был накрыт стол. Троица — Одри, Рафаил и Рут — суетились вокруг, и, когда я появилась в сопровождении своей охраны, меня накрыло волной неловкости. Могла бы помочь, заняться чем-то, отвлечься на физический труд — лишь бы не давать мыслям разъедать себя изнутри. Все выглядели подавленными. Даже мои мальчишки, обычно такие невозмутимые, сегодня были не в духе — они по-своему любили Малека, каждый на свой лад. Я пристально смотрела на Одри. Та, с легкой, словно извиняющейся улыбкой, сначала повернулась ко мне, а затем сделала робкий шаг навстречу, слегка протянув руку. — Мы все очень волнуемся, но нам не стоит унывать, верно? Мне нравилась её улыбка. В её глазах тоже читалась печаль — видимо, Кас был ей действительно близок, — но она оставалась сильной. Сильнее меня. Взвалила на себя груз ответственности за настроение всех. Я заметила её слегка покрасневшие веки, уловила усталость в опущенных плечах, но лишь натянуто улыбнулась в ответ и сжала её ладонь. Она понимала мою боль. И я — её. Устроилась между Венецией и Каспером, по-ребячьи съёжившись от их богатырских габаритов. Одри готовила действительно вкусно — я даже пробормотала что-то вроде комплимента. Но дальше ужин тянулся в гнетущем молчании. Никто не решался заговорить ни об операции, ни о личном, ни о проблемах. Это была попытка поддержать друг друга, хотя в такие моменты любая поддержка кажется бесполезной. Тиканье часов звучало назойливо громко. Лязг вилок о тарелки — обычно незаметный за оживлёнными разговорами — теперь резал слух. Каждый звук будто подчёркивал: что-то пошло не так. Что-то сломалось. И мы бессильно сидим здесь, делая вид, что всё ещё можем просто… ужинать вместе. — Почему ты его так ждешь? — слышу тихий вопрос со стороны Рут. — Что? — не успеваю осмыслить ее предложение, да и не особо и хочется. — Почему ты так его ждешь? — также тихо повторила она. — Ты его любишь? Молчание. Оно длилось ровно столько, сколько требовалось для понимания — вопроса и ответа. Твёрдого, точного, безвозвратного. По-другому и быть не могло. Хотя нет, могло. Если бы я не поддалась этому наваждению, этому безумию в крови. Я ведь не просто влюбилась, как сказала ему тогда — я полюбила по-настоящему. Без оглядки. Пусть это одностороннее чувство, эта слепая, яростная преданность. Пусть он никогда не ответит мне тем же. Но я — его жена. Он свернёт для меня горы, отдаст всё — себя, время, работу. И этого… этого достаточно. — Люблю. Больше жизни, Рут. За открытыми окнами сначала послышалось копошение. Отряды, расставленные по периметру, до этого вели себя абсолютно бесшумно — я даже не была уверена, выходил ли кто-то к ним с проверкой. Да и какая теперь разница? Тревога снова сжала горло, и Чопорный, мгновенно уловив мое состояние, уже доставал рацию. Сквозь шипение эфира пробивались короткие, отрывистые реплики: — Доложили о приближении трех машин. Из-за темноты не опознали модели и номера. Будьте наготове, мы должны их проверить. — Так точно. — буркнул Чопорный, резко поднимаясь с места. — Эби, надо в комнату. Резко киваю и встаю, окидывая ребят оценивающим взглядом. Их напряженные лица, дрожащие пальцы — и вдруг осеняет простая мысль: я ведь тоже всего лишь человек. И они — такие же испуганные люди, просто лучше умеют скрывать страх. Крепче сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Затем решительным шагом направляюсь к барной стойке, где сидят Одри и Рут. Без лишних слов хватаю их за локти, поднимаю со стульев и почти насильно тащу за собой. — Рафаил, ты следом. — холодно проговариваю я. — Даже если есть в этом опасность, я не позволю вас зарубить первыми. Мои бугаи даже бровью не повели, продолжая организованно вести всю группу. До комнаты добрались за считанные минуты. Защелкнув замок, я посадила девушек в самый дальний угол за кроватью — подальше от двери и окон. Рафаил встал перед нами живым щитом, в то время как Чопорный и Венеция заняли позиции у противоположных стен. Никаких команд не последовало. Только тягостная тишина, в которой мы замерли, прислушиваясь к каждому шороху. Оставалось просто сидеть — сжавшись, безмолвно, с обострившимся до предела слухом. Даже дыхание старались сдерживать. — Готовность двадцать секунд. — голос из рации. Сердце замерло в груди. Единственное, чего я ожидаю сейчас — это воплей и перестрелки, хотя мысль об этом заставляет меня содрогаться. Пальцы предательски дрожат, но я стремительно засовываю их в рукава кардигана — нельзя показывать слабость, особенно девушкам. Мой взгляд приковывает Рут. Она бледна, как полотно, и даже не пытается скрыть, как сильно дрожит. Глаза мечутся, зубы впиваются в нижнюю губу, руки беспомощно сжимают складки платья. Видно, что она на грани. Тихо выдыхаю и осторожно протягиваю к ней руку. Ей нужна опора — особенно сейчас, когда её жизнь, как и все наши, висит на волоске. Она не доверяет моим парням, не верит, что они смогут её защитить. Но мне-то они, возможно, верят. А значит, единственное, что я могу — это крепко схватить её ледяную ладонь и прижать к своей груди, где бешено колотится сердце. — Мне тоже страшно, Рут. Но я верю, что всё будет хорошо. Как минимум нас не дадут в обиду бугаи. Она молчит, глядит на меня взглядом затравленного щенка, и в её глазах я читаю жгучее желание прижаться, ощутить тепло другого живого существа. Но боится. Не решается. И я тоже не решаюсь — мы не настолько близки. Мысленно перебираю варианты: может, рассказать какую-нибудь дурацкую историю из прошлого? Смешную, нелепую — лишь бы растопить этот лёд страха между нами. Уже открываю рот, чтобы начать, как вдруг — За окном: шорох, скрежет шин по брусчатке, резкий визг тормозов. Пять чётких хлопков дверей. Пять. Малек. Микаэль. Давид. Кас. Фел. — Наши. — короткий ответ из рации. Глаза распахиваются шокировано, и я уже вскакиваю, перемахиваю через кровать одним движением — надо прорваться сквозь бугаев, которые по долгу службы пытаются меня удержать. — Стой! Черт возьми! — их ругань сливается с топотом ног за моей спиной. Лестничный пролет пролетаю в два прыжка. Дверь на улицу распахиваю с такой силой, что петли взвизгивают. Ослепляющий свет фонарей бьет в глаза — мечусь взглядом, пытаясь разглядеть Малека в этой каше теней и бликов. И тут — резкий рывок назад. Чья-то железная хватка впивается в плечо. — Пусти! — кричу, вырываясь из рук Венеции, но тот молча меня отводит в дом спиной. — Пусти меня, блять! — Не могу. — тихо отвечает он. — Не безопасно. — Малек! — ногтями царапая руки Венеции, пытаюсь услышать ответный вскрик мужа. — Где Малек? — Эби! Я слышу его. Чётко, ясно — сначала только голос, а потом уже вижу: его темные волосы, мелькающие за перилами лестницы. Он входит в дом. Идет ко мне. Вот уже различаю его лицо — напряженное, с мелкой царапиной на скуле. Костюм помят, на рубашке пара рваных дыр, но, слава богу, ни крови, ни серьезных ран. Наши руки тянутся друг к другу одновременно. — Венеция, все хорошо, отпускай. — тихо говорит он. Вы помните Молнию Маккуина? Вот я сейчас была быстрее. Десять метров — и я уже врезаюсь в его грудь, обвиваю руками шею, прижимаюсь щекой к его уху. Вишу, как коала, позволяя приподнять себя над полом. Его запах — одеколон, кожа, пот — врывается в сознание. Не сдерживаю гримасу, не пытаюсь остановить слёзы, которые уже катятся по его шее. Пусть чувствует. Пусть знает. Он здесь. Живой. Справился. Мой муж. До самой смерти.