Глава 3. Договор с дьяволом и худший кошмар

Квартал красных фонарей встретил их оглушающей какофонией звуков и запахов. Для Мэгуми, чьи чувства и без того были обострены до предела болью и отчаянием, это было похоже на физическому удару. Яркие краски, навязчивые улыбки, сладкий, приторный запах духов и алкоголя — всё это казалось гротескным карнавалом на фоне апокалипсиса, который он пережил. Сукуна же, напротив, казалось наслаждаться. Он вёл тело Мэгуми по оживлённым улицам с ленивой, хищной грацией кошки, прогуливающейся по птичьему двору. Его четыре глаза (два физических и два духовных) с любопытством скользили по вывескам, зазывалам и зареванным лицам девушек, спрятанным под толстым слоем косметики. — Любопытное место, — мысленно заметил он, и в его «голосе» звучала откровенная похабность. — Здесь пахнет таким… доступным грехом. Таким человеческим. Напоминает мне старые времена. Мэгуми молчал, сжавшись внутри. Он ненавидел каждую секунду этого шествия. Он чувствовал, как взгляды цепляются за его потрёпанную, странную одежду и пустой взгляд. Он чувствовал исходящее от Сукуны презрительное удовольствие. Именно в этот момент мимо них, буквально задев плечом, прошёл парень его возраста с серьёзным лицом и добрыми глазами, в которых читалась тревога. Мэгуми даже не взглянул на него — его сознание было погребено под грузом горя. Сукуна же бросил на юношу краткий, оценивающий взгляд и тут же потерял к нему всякий интерес. — *Ничего особенного. Чувствует демонов, но слаб. Муравей, — пренебрежительно бросил он Мэгуми. Они свернули в чуть менее оживлённый переулок, где запах дешёвой рисовой водки смешивался с ароматом жареной свинины. Сукуна остановился перед одним из не самых презентабельных домов. — Здесь, — заявил он. — Зачем? — наконец вырвалось у Мэгуми, его внутренний голос полный отвращения. — Развлечения ради. Мне интересно испытать ощущения этого тела в… новых обстоятельствах, — Сукуна мысленно усмехнулся. — Ты же девственник, не так ли? Какая скучная жизнь. Внутри Мэгуми всё сжалось в тугой, болезненный комок. Перспектива того, что Сукуна использует его тело для такого, была возможно даже больше унизительной, чем убийства. — Не сжимайся так, — с наслаждением продолжил Сукуна. — Я чувствую твой ужас. Он пикантен. Но я могу быть великодушен. Внезапно тон Сукуны изменился. На смену похабности пришла холодная, расчётливая интонация сделкотворца. — Вот моё предложение, Мэгуми Фусигуро. Я даю тебе контроль. Полный. На одну ночь. Ты можешь делать в этой комнате что захочешь. Говорить с ней, молчать, просто спать. Я не буду вмешиваться. Я даже приглушу свои ощущения. Это будет твой выбор, твой… опыт. Мэгуми замер. Это была ловушка. Это должно было быть ловушкой. Но в его положении даже намёк на возможность хоть какого-то собственного выбора, хоть на мгновение выйти из этой клетки, был подобен глотку воды в пустыне. — А взамен, — голос Сукуны стал тише и острее, — ты даёшь мне слово. Ты не будешь пытаться предупредить охотников на демонов, которые снуют тут повсюду. Ты не будешь пытаться им помочь. Ты не будешь искать способ навредить мне, пока мы здесь. Ты просто… примерешь мою великодушную уступку. И я, в свою очередь, не стану убивать ни одного из этих ничтожных насекомых с клинками. Пока мы здесь. Ну что? Сделка? Мэгуми чувствовал, как его душа разрывается. Согласиться — значит позволить Сукуне манипулировать собой, опуститься до его уровня, стать соучастником в этом гротескном представлении. Отказаться — значит обречь на смерть незнакомых ему людей, которые, возможно, были здесь последней надеждой для кого-то. И при этом всё равно лишиться контроля над своим телом в самый унизительный момент. Это был выбор между личным унижением и потенциальной гибелью других. Сукуна мастерски поставил его перед этой дилеммой. — Торопись, — поддел Сукуна. — А то передумаю. И устрою здесь такую бойню, что твои новые «друзья»-охотники прибегут сюда быстрее, чем успеют испугаться. — Хорошо, — тихо, сдавленно, ответил Мэгуми. Он ненавидел себя в этот момент больше, чем когда-либо. — Я согласен. — Вот и славно, — удовлетворённо произнёс Сукуна. Контроль над телом внезапно перешёл к Мэгуми. Он почувствовал тяжесть конечностей, боль от старых ран, сухость во рту. Он стоял у входа в дом терпимости, и его тошнило от самого себя. Он сделал шаг вперёт. Его встретила пожилая матрона, которая, оценив его бедный вид, хотела было прогнать, но что-то в его глазах — пустое, отстранённое, полное неизбывной тоски — заставило её передумать. Она молливо кивнула и проводила его в небольшую, скромно обставленную комнату. Вскоре вошла девушка. Юная, испуганная, с большими глазами, в которых читалась покорность судьбе. Она пахла дешёвыми духами и страхом. Мэгуми сел на край циновки, не зная, что сказать, что делать. Он просто смотрел в пол, чувствуя жгучий стыд. — Вам… что-то не нравится? — тихо спросила девушка. — Нет. Всё нормально, — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Можно… просто посидеть? Девушка удивлённо посмотрела на него, затем кивнула и села напротив, сгорбившись. Так они и просидели почти всю ночь в тягостном молчании. Мэгуми чувствовал, как где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу его сознания, Сукуна тихо смеялся. Этот смех был тише любого звука в квартале, но он был громче всего для Мэгуми. Он сдержал своё слово. Он не предупредил охотников. Он не попытался бежать. Он просто сидел, заключая сделку с дьяволом, который подарил ему несколько часов тишины в обмен на его душу. А где-то за тонкими стенами дома бродила тень, которую искал Танджиро. И теперь, благодаря молчаливому согласию Мэгуми, у этой тени были развязаны руки. *** Пока Мэгуми заключал свою дьявольскую сделку с тишиной, а Танджиро принюхивался к загадочному пепельному запаху, двое других молодых охотников переживали собственный, несколько иной вид ада. В «Приюте лунной дымки» Зеницу Агацума был уверен, что он умер и попал в самый изощрённый круг Дантова Ада — Ад Вечной Социальной Тревожности и Разбитой Посуды. Его заставили надеть невероятно тесное и пышное кимоно, которое, казалось, душило его при каждом движении. Его задача была проста: подносить сакэ и закуски гостям. Для любого нормального человека — несложно. Для Зеницу — задача уровня сражения с Нижней Луной. — Не смотри им в глаза! Смотри на пол! Но не слишком опускай голову! Двигайся изящно! — шипела ему в ухо пожилая о-иран, исполнявшая роль его надсмотрщицы. — Ты деревянный! Ты весь из углов! Ты пугаешь клиентов! — Я-я-я пытаюсь! — бормотал Зеницу, его руки дрожали так, что чашка с сакэ на подносе издавала мелодичный, но совершенно выдающий его панику перезвон. Он то и дело замирал у дверей комнат, слыша весёлый смех и разговоры, и не мог заставить себя войти. Его воображение рисовало ужасные картины: его обязательно ошибочно примут за куртизанку, над ним будут смеяться, он уронит поднос на самого важного гостя, его заставят петь или танцевать… — А-а-а-а! Нет-нет-нет-нет! — всхлипывал он про себя, заходя в очередную комнату и делая это с выражением лица человека, идущего на эшафот. Гости, видя его бледное, искажённое ужасом лицо и дрожащие руки, действительно начинали чувствовать себя неловко. Веселье в комнатах затухало, стоило ему появиться на пороге. — Может, он болен? — беспокоились клиенты. —Он просто очень… впечатлительный, — пыталась выкрутиться о-иран, с силой улыбаясь и сжимая кулаки от злости. Зеницу провёл вечер в непрекращающейся панической атаке, уверенный, что проваливает задание и что Удзуй-сан вот-вот появится из тени и одним взгляхом прикончит его за профнепригодность. В «Садах Отоги» Если для Зеницу это был Ад Тревожности, то для Иноске Хашибы «Сады Отоги» стали Ареной Величайшего Испытания Его Терпения. Его определили в помощники к кухарке и на самую грязную работу. Иноске, который привык рубить камни голыми руками и побеждать демонов рёвом, должен был… чистить картошку. Тоннами. Мыть полы. Таскать воду. — Эй, Старая Гора! — кричал он седой, суровой кухарке, которую сразу же окрепил этим прозвищем. — Эта картошка — мой заклятый враг! Я одолею её своим дыханием! — Заткнись, щенок, и чисти быстрее! — огрызалась «Старая Гора», шлёпая его деревянной лопаткой по голове. — И не рычи на овощи! Ты их пугаешь! — Но они бросают мне вызов своим уродливым видом! — не унимался Иноске, счищая кожуру с такой яростью, что от картофеля оставались лишь жалкие огрызки. Позже его заставили мыть полы в коридоре. Иноске воспринял это как тренировку баланса. Он носился по скользкому полу, расталкивая гейш и служанок, с тряпкой в одной руке и тазом с водой в другой, орая: «С дороги, хрупкие самки! Повелитель Гор мчится навстречу чистоте!» Вода летела во все стороны, девушки визжали и шарахались от него, как от урагана. Вечером его отправили на кухню разбирать посуду. Звук бьющегося фарфора soon became постоянным аккомпанементом к кухонной суете. — ОН СНОВА! — завопила «Старая Гора», заглянув в угол, где работал Иноске. — Это уже третья тарелка! Да они ломаются от одного твоего взгляда! — Они слабы! — оправдывался Иноске, разглядывая осколки. — Настоящая посуда Повелителя Гор должна быть из камня! Или из черепов поверженных врагов! — ВЫЙДИ ОТСЮДА! ИДИ НАРУБИ ДРОВ! ДАЛЬШЕ ОТ ДОМА! Иноске, счастливый, что ему дали наконец-то адекватное задание, с рёвом выбежал во двор и принялся крушить поленья с такой энергией, что дерево разлеталось на щепки, а земля дрожала. Охранники дома в ужасе наблюдали за ним издалека, не решаясь подойти. Он совершенно забыл про задание, про демонов, про всё на свете. Он нёсся по двору, рубил дрова, рычал и кричал вызовы луне. Для него это была отличная ночь. А тем временем, в тени над «Садами Отоги», на крыше, невидимая для всех, призрачная фигура наблюдала за этим буйным представлением. Холодные, равнодушные глаза скользнули по Иноске, не выразив ни малейшего интереса, и обратились к главному зданию, где в воздухе витал сладкий, желанный запах молодости и красоты — идеальная приманка для настоящего хищника. Смех и суета внизу были всего лишь фоном для надвигающейся охоты.