Глава 5. Отражение в пустоту

После шокирующего откровения Удзуя и последующего обморока Зеницу пришёл в себя с ощущением, что мир окончательно сошёл с ума. Три жены? Добровольно? Его мозг отказывался это обрабатывать. Единственным утешением было то, что задание в «Приюте лунной дымки» закончилось, и его оттуда, можно сказать, вежливо попросили больше не возвращаться. Теперь его направили на более «подходящую» работу — ночным обходом тихих переулков позади главных домов. По идее, это должно было быть менее социально напряжённым. Никаких гостей, никаких подношений, только он, луна и его панические мысли. Он шёл, практически обнимая стену, и бормотал себе под нос: —Всё пропало… Удзуй-сан меня возненавидел… Танджиро преуспевает, Иноске рушит всё, что видит, а я… я даже не могу нормально поднести чашку… меня выгнали… я умру в одиночестве и меня даже не будут оплакивать, потому что все будут слишком заняты, ненавидя меня… Его путь лежал мимо заднего входа в один из самых роскошных домов — «Вершины Кинтары». Внезапно его ухо уловило тихий, мелодичный звук. Кто-то пел. Голос был нежным, чистым и до странности грустным. Любопытство на секунду пересилило страх. Зеницу краем глаза заглянул в маленький, ухоженный внутренний садик. Там, сидя на камне под цветущей сливой, была девушка. Лунный свет серебрил её идеально уложенные чёрные волосы и дорогое, вышитое цветами кимоно. Она была не просто красива. Она была потрясающе, сногсшибательно прекрасна. Её черты были настолько изящны и совершенны, что казались вырезанными из фарфора. Она не замечала его, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, а пальцы перебирали струны маленького сямисена, извлекая ту самую грустную мелодию. Зеницу замер. Его панический внутренний монолог стих, сменившись немым благоговением. Он никогда не видел ничего и никого столь прекрасного. Она выглядела как существо из другого мира, слишком хрупкое и совершенное для этого грязного места. В этот момент девушка подняла глаза. Её глаза были большими, тёмными и… бесконечно печальными. Они встретились с его взглядом. Зеницу ахнул и попытался отпрянуть, но его ноги словно приросли к земле. Он ждал, что она закричит, позовёт охрану, что на него обрушится новая порция унижения. Но она не сделала ничего из этого. Она лишь слегка наклонила голову, и на её губах появилась слабая, усталая улыбка. —Ты испугался? — её голос был таким же мелодичным, как её пение. — Прости. Я не хотела никого пугать. — Я-я-я… — попытался выдавить из себя Зеницу, но язык не слушался его. — …ничего… я просто… проходил… — Ночь такая тихая, — сказала она, возвращая взгляд к луне. — Иногда кажется, что весь мир замер. И только мы одни. Зеницу не знал, что ответить. Его обычная социальная тревожность смешалась с чем-то новым — острой, щемящей жалостью и странным влечением. Эта девушка казалась такой же потерянной и одинокой, как он сам, просто она скрывала это за маской невозмутимой красоты. — Ты… ты плачешь? — рискнул он спросить, заметив слабый блеск на её ресницах. Она провела рукой по щеке, как бы удивляясь, что там мокро. —О? Возможно. Красота луны иногда бывает слишком грустной. Ты не находишь? Он ничего не находил. Его мозг отказывался работать. Он мог только кивать, чувствуя себя полнейшим идиотом. — Меня зовут Вакатаэ, — представилась она. — З-з-зеницу… — прошептал он в ответ. — Зеницу, — она произнесла его имя, и оно прозвучало как песня. — Ты… охотник? Вопрос застал его врасплох. —Я… как бы… да… но я не очень хорош… — Должно быть, это страшно, — её голос стал ещё тише. — Сражаться с демонами. Видеть столько ужасного. — Д-да… — он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Её сочувствие было таким искренним. — Это ужасно… я всё время боюсь… — Бедный мальчик, — она протянула руку, как бы желая утешить его, но не дотрагиваясь. — Тебе нужен кто-то, кто защитит тебя. В этот момент из дома послышался зов другой гейши: —Вакатаэ-сан! Вас ждёт гость! Девушка — Вакатаэ — вздохнула, и её прекрасное лицо снова стало маской вежливой отстранённости. —Мне пора. Будь осторожен, Зеницу. Ночи в Ёсиваре бывают… опасными. Она мягко улыбнулась ему в последний раз, развернулась и бесшумно скользнула обратно в дом, оставив после себя лишь лёгкий аромат цветущей сливы и грусть, витавшую в воздухе. Зеницу простоял ещё несколько минут, как вкопанный. Его сердце бешено колотилось, но уже не только от страха. В нём бушевала странная смесь восторга, жалости и путаницы. Она была так добра к нему. Так понимающа. Она увидела его страх и не стала смеяться. Она посочувствовала ему. Он ничего не почувствовал. Ни запаха демона, ни злобы. Только красоту и печаль. Он и не мог почувствовать. Ибо Вакатаэ, демоница Даки, Верхняя Шестая, была мастером иллюзии и обмана. Её истинная, чудовищная сущность была скрыта под слоем совершенной красоты так же надёжно, как её пояс-оби скрывал её настоящее оружие. Она не излучала злобы — она излучала холодное, всепоглощающее чувство собственности и голод. А голод, особенно такой древний, мог пахнуть и печалью, и одиночеством, чтобы заманить свою добычу. И Зеницу, с его добрым, травмированным сердцем, жаждущим хоть капли понимания, оказался идеальной мишенью. Он побрёл дальше по своему маршруту, на мгновение забыв о своей неуверенности. В его голове звучал её голос: «Тебе нужен кто-то, кто защитит тебя». Он и не подозревал, что только что говорил с тем, от кого ему потребуется защищаться самым отчаянным образом. *** Гию Томиока двигался по крышам Ёсивары с призрачной тишиной, несвойственной его массивному телу. Его сине-зелёное хаори сливалось с сумеречным небом, делая его почти невидимым. Он прибыл в квартал несколько часов назад и с того времени методично прочёсывал его, ища любые аномалии, любые намёки на ту силу, что оставила после себя лишь идеальные разрезы и запах пепла в лесу. Его маршрут вёл его через лабиринт из черепичных скатов и дымовых труб. Он перепрыгивал узкие переулки, его взгляд, холодный и аналитический, сканировал происходящее внизу: пьяных гуляк, торопливых служек, зазывал, уже начинавших свою вечернюю работу. Ничего необычного. Именно в тот момент, когда он приземлился на широкий конёк крыши одного из более высоких зданий, его периферийным зрением мелькнуло движение на соседней крыше, чуть пониже. Томиока замер, его рука инстинктивно легла на рукоять катаны. Он медленно повернул голову. Там, в тени огромной декоративной вазы, стоял юноша. Высокий, худощавый, в странной, потрёпанной чёрной одежде, не похожей на кимоно или рабочую робу. Он стоял абсолютно неподвижно, спиной к Томиоке, наблюдая за внутренним двориком «Дома багровой сакуры». Его поза была расслабленной, но в ней угадывалась спиральная пружина, готовая распрямиться в любой момент. Томиока не почувствовал ничего. И в этом заключалась странность. В квартале, где каждый второй человек источал вожделение, жадность, страх или отчаяние, эта фигура была абсолютно пустой. От него не исходило ни малейшей эмоции, ни крупицы намерения. Он был как камень, как тень, отбрасываемая луной. Ни запаха демона, ни запаха человека-воина, концентрирующегося перед боем. Ничего. Томиока сузил глаза. Это было… неестественно. Юноша, казалось, почувствовал на себе его взгляд. Он медленно, почти лениво повернул голову через плечо. Их взгляды встретились. Томиока увидел лицо молодое, но уставшее, с острыми чертами и… пустыми глазами. В них не было ни страха, ни удивления, ни вызова. Только плоская, бездонная пустота, как у глубоководной рыбы. Никакого признака того, что его заметили и изучают. Это длилось всего мгновение. Затем юноша медленно, не спеша, повернулся и стал спускаться по дальному скату крыши, скрываясь из виду. Его движения были плавными, экономичными, абсолютно бесшумными. Томиока не стал его преследовать. Он продолжал стоять, наблюдая за тем местом, где только что стоял незнакомец. Его инстинкт, отточенные годами убийств, кричали об опасности. Но его чувства не подтверждали этого. Не было ауры угрозы, не было боевого духа, не было злобы. Тот юноша был… ничем. Пустым местом в форме человека. Странно, — подумал Томиока. Он не охотник. Не демон. Кто он? Он провёл несколько секунд, анализируя возможные варианты, и отбросил их все. Возможно, это был просто призрак, порождение усталости и напряжённости. Или особенно ловкий вор. Ни то, ни другое не входило в круг его задач. Он мысленно поставил эту встречу на полку с пометкой «необъяснимо, но не опасно» и продолжил свой путь, двигаясь в сторону того самого дома, за которым наблюдал незнакомец. Его цель была ясна: найти Удзуя и его подопечных, а также источник той аномалии, что убила его людей. Он так и не соединил точки. Он не почувствовал в том юноше угрозы, потому что не чувствовал ничего. А отсутствие чего бы то ни было — эмоций, энергии, запаха — было самым совершенным камуфляжем для того, кто прятался за этой пустотой. Он не учуял угрозы, потому что сама угроза смотрела на него безразличными глазами Мэгуми, а истинный хищник дремал глубоко внутри, даже не потрудившись проснуться при виде очередного, ничем не примечательного охотника. Они разошлись, эти два мечника, не обменявшись ни словом. Один — ища смерть, чтобы остановить её. Другой — неся смерть в себе, как скучную рутину. Их пути пересеклись на мгновение и разошлись. Но Томиока, сам того не зная, лишь на мгновение отстал в этой охоте. Тень, которую он проигнорировал, была тем самым зверем, за которым он охотился. *** Лёгкое движение на периферии. Не звук, не запах — чистое, обострённое чувство наблюдения, присущее хищнику. Сукуна, всё ещё державший бразды правления, заставил тело Мэгуми замереть на микросекунду, анализируя угрозу. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул к источнику — на крыше напротив стоял мужчина в хаори цвета морской волны. — Охотник, — мысленно констатировал Сукуна, не испытывая ни волнения, ни интереса. — Сильнее тех, в лесу. Но всё равно муравей. Мэгуми изнутри ощутил ледяную волну. Это был Столп. Он чувствовал это по той лёгкой, но ощутимой ауре силы, что исходила от незнакомца даже на расстоянии. Его сердце, не слушавшееся его, учащённо забилось в груди. Шанс! — пронеслось у него в голове. Он может помочь! Он должен что-то почувствовать! Но Сукуна лишь мысленно зевнул. —Расслабься. Он ничего не чувствует. Для него я — пустота. Тень. Он видит лишь оболочку, и то лишь потому, что я позволил. И тогда Сукуна совершил нечто, от чего кровь в жилах Мэгуми застыла. Он медленно повернул голову и позволил тому охотнику встретиться с ним взглядом. Мэгуми чувствовал, как его собственные глаза, лишённые всякой воли, смотрят на одного из сильнейших воинов этого мира. Он пытался кричать изнутри, послать хоть какую-то искру, мольбу о помощи сквозь эту пустоту. Но его тело было всего лишь холодной, безжизненной куклой в руках кукловода. Охотник смотрел на него с холодным, аналитическим недоумением. Мэгуми видел, как тот оценивает его, ищет угрозу, и… не находит ничего. Сукуна был прав. Столп смотрел сквозь него, как сквозь стекло. — Скучно, — мысленно бросил Сукуна. — Он даже не потянется за своим клинком. В этом мире не на кого посмотреть. С насмешливым безразличием Сукуна разорвал зрительный контакт и заставил тело Мэгуми развернуться и уйти, спускаясь с крыши с небрежной грацией, абсолютно игнорируя потенциальную угрозу за спиной. Для Сукуны это не было бегством. Это было простым прекращением взаимодействия с неинтересным объектом. Для Мэгуми же это было очередным актом глумления и доказательством его полной беспомощности. Даже столкнувшись лицом к лицу с тем, кто мог бы быть союзником, он оставался невидимым пленником в собственной коже. Они спустились в переулок, и Сукуна повёл их прочь, не обращая внимания на суету начинающегося вечера. —Куда мы? — со внутренней болью спросил Мэгуми. — Туда, где тусуется самый слабый и пахнущий страхом из тех охотников, — мысленно ответил Сукуна, его «голос» полный презрительного веселья. — Его визгливый дух маячит где-то здесь, как вонючий фонарь. Решил устроить себе передышку. Посмотрим, как тут развлекается местная фауна. Вскоре они остановились у входа в один из менее пафосных, но всё ещё оживлённых домов — «Приют лунной дымки». Тот самый, откуда не так давно «вежливо попросили» Зеницу. Сукуна вошёл внутрь с видом полнейшего безразличия. Его появление — потрёпанная одежда, неестественно пустой взгляд — вызвало лёгкое замешательство у прислуги, но он проигнорировал их, прошёл в общий зал и устроился в дальнем, тёмном углу, откинувшись на спинку стула. — *Сиди. Смотри. Наслаждайся представлением, — мысленно произнёс он, и Мэгуми почувствовал, как контроль снова ослабевает, возвращаясь к нему. Сукуна, казалось, действительно потерял к происходящему интерес и просто отдал тело «на автономное плавание», погрузившись в свои мысли или в сон где-то в глубинах их общего сознания. Мэгуми остался сидеть один в шумном, наполненном фальшивым смехом зале. Он чувствовал себя призраком за стеклом, наблюдающим за жизнью, в которой ему не было места. Он видел, как клиенты пытаются ухаживать за гейшами, как те отвечают натянутыми улыбками, как в углу плачет какой-то пьяный торговец. И он чувствовал его. Тот самый визгливый, пронзительный дух страха и отчаяния, который привлёк Сукуну. Где-то здесь должен был быть тот жёлтоволосый юноша, которого он видел раньше. Охотник, который выглядел так, будто его вот-вот стошнит от ужаса. Мэгуми не испытывал к нему презрения. Только странную, горькую жалость. Этот парень боялся всего этого — общества, людей, собственной тени. А Мэгуми… Мэгуми был бы счастлив иметь такие проблемы. Проблемы обычного человека. Вместо этого он был заточён в аду, который сам же непреднамеренно помог создать, с демоном в своей голове, наблюдающим, как другой демон готовится устроить бойню в городе, полном людей, которых он не мог предупредить. Он сидел в своём углу, неподвижный и молчаливый, и смотрел на этот карнавал, чувствуя себя дальше от этих людей, чем от самых страшных проклятий, с которыми он сражался когда-то. Он был островом абсолютного одиночества в море фальшивого веселья, и единственным, кто разделял с ним его участь, был Король Проклятий, дремавший в глубине его души.