Глава 8. Разбитые иллюзии и клинок гнева

Танджиро ворвался на площадь, его сердце бешено колотилось от адреналина и ярости. Картина, открывшаяся его глазам, была хаотичной и пугающей: Удзуй и Томиока, два Столпа, сражались в унисон, их клинки были размытыми пятнами в попытках парировать сокрушительные удары щупалец демонического пояса. Иноске, сбросив с плеча ослабевшую Макио, уже вступил в бой с диким рёвом, его двойные клинки яростно рубили плоть оби. И в центре этого вихря была она. Не грустная, прекрасная Вакатаэ, а чудовище из плоти и ярости. Её истинное лицо, искажённое злобой, было ужасающим контрастом с той маской, что она носила. Именно в этот момент Зеницу, который до сих пор метался по краю площади в панике, наконец поднял взгляд. Его глаза, затуманенные страхом, встретились с её глазами. Он увидел не монстра — он увидел её. Ту самую девушку, что говорила с ним о грусти луны. Ту, что посочувствовала его страхам. Ту, что сказала, что ему нужна защита. И в этот миг его паника совершила странный, неожиданный кульбит. Она не превратилась в ещё больший ужас. Она переплавилась во что-то иное. В горькое, обжигающее разочарование. В ярость. — Это… это была ты? — его голос, обычно визгливый и дрожащий, внезапно стал низким и хриплым. Он выпрямился, его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Всё это время… это была ТЫ? Даки, отбивая атаку Удзуя, скользнула взглядом по нему. На её губе промелькнула та самая снисходительная, насмешливая улыбка, что он видел тогда ночью. Только сейчас он понял её истинный облик. — Ты… ты смеялась надо мной? — его голос сорвался на крик. Слёзы — но уже не от страха, а от обиды и гнева — потекли по его щекам. — Ты слушала, как я жалуюсь… и ты смеялась надо мной? Ты думала, я просто дурак? Игрушка? — Зеницу, отойди! — крикнул Танджиро, пытаясь отвлечь одно из щупалец, целившееся в его друга. Но Зеницу не слышал его. Его весь мир сузился до этого демона, который обманул его, который сыграл на его самых глубоких неуверенности, который осквернил тот единственный миг, когда он почувствовал хоть каплю понимания. — Я… Я НЕ ИГРУШКА! — завопил он, и в его крике было столько боли и ярости, что даже Иноске на мгновение прекратил свой рёв. — Я МОГУ БОЯТЬСЯ! Я БОЮСЬ КАЖДУЮ СЕКУНДУ! НО Я ЗДЕСЬ! Я СТОЮ ЗДЕСЬ! А ТЫ… ТЫ ПРОСТО ЛГУНЬЯ! КОШМАРНАЯ, УРОДЛИВАЯ ЛГУНЬЯ! Он не бросился в атаку. Он не был таким сильным. Но он выхватил свой нитин и встал в неуверенную, дрожащую, но боевую стойку. Его слёзы текли ручьём, но он не отводил взгляда от Даки. Его вспышка была настолько неожиданной и эмоционально raw, что даже Даки на мгновение замедлила свою атаку, удивлённая такой реакцией со стороны самого слабого из своих противников. Её насмешливая улыбка исчезла. — Ты посмела посмотреть на меня с жалостью? — рыдал Зеницу. — ТЫ? МОНСТР? Я УБЬЮ ТЕБЯ! Я УБЬЮ ТЕБЯ ЗА ЭТО! И тогда с ним что-то произошло. Его ярость, его обида, его абсолютное, всепоглощающее отчаяние прорвали плотину его страха. Воздух вокруг него затрещал. По лезвию его катаны пробежала тонкая, почти невидимая молния. Он даже не осознавал этого. Он просто стоял и плакал от ярости, направляя на неё весь свой гнев. Танджиро, увидев это, ахнул. —Зеницу! Твоё дыхание…! Удзуй, отбивая очередной удар, бросил на него оценивающий взгляд. —Наконец-то, трус, — пробормотал он себе под нос. — Только гнев… только боль могут заставить таких, как ты, прорваться. Высоко на крыше Сукуна приподнял бровь. —О-о-о. Смотри-ка, и у этого визгливого червяка есть позвоночник. Как трогательно. Ненадолго, конечно, но всё же. Для Мэгуми эта сцена была одновременно ужасающей и… странно воодушевляющей. Он видел, как самый слабый и напуганный из охотников нашёл в себе силы не сбежать, а встретить свой страх лицом к лицу. Пусть через ярость и обиду, но он нашёл. И это заставило его собственную скованную волю дрогнуть. Если он может… то почему не я? Но времени на размышления не было. Даки, раздражённая этой эмоциональной вспышкой, направила одно из своих щупалец прямиком в Зеницу, намереваясь раз и навсегда заткнуть этот вопящий рот. Танджиро и Удзуй бросились наперерез. Битва вступила в новую, ещё более яростную фазу. А Зеницу, всё ещё плача от ярости, впервые в жизни сделал шаг навстречу атаке, а не от неё. Щупальце, направленное в Зеницу, было отбито сокрушительным ударом топора Удзуя. Металл звенел, вибрируя от столкновения с демонической плотью. Танджиро, воспользовавшись моментом, ринулся вперёд, его клинок, пылающий ярко-алым пламенем Когней Восхода, описал дугу в воздухе. — Дыхание Солнца! Форма вторая! Ясное голубое небо! Он атаковал с яростью, подпитываемой болью и яростью Зеницу, видом избитой Макио и всеми страданиями, что принесла эта демоница. И в этот момент, когда клинок Танджиро был в сантиметрах от её шеи, взгляд Даки упала на него. На его яростное, решительное лицо. На его зелёно-чёрную клетчатую хатори. На пламя, что казалось таким… знакомым. И перед её мысленным взором вспыхнуло воспоминание. Но не её. Снег. Холод. Бескрайнее белое поле. И боль. Всепоглощающая, разрывающая боль от того, что её тело, её сущность, разъедает нечто чуждое и жгучее. Солнечный свет. Она бежит, исходя кровью, и её преследует… он. Человек с серьгами из бамбука, с таким же яростным лицом и таким же пламенем на клинке. И всепоглощающий страх. Страх самого Музана Кибуцудзи. Воспоминание было обрывком, эхом, вплетённым в её кровь самим Владыкой. Оно длилось меньше a мгновение, но заставило Даки на доли секунды замедлиться. Её глаза чуть расширились. Но замешательство тут же сменилось холодной, высокомерной яростью. Как посмел этот жалкий человечек, это ничтожное насекомое, вызывать в ней отголоски воспоминаний её великого создателя? Как посмел он использовать эту… эту технику? Она отшатнулась, и клинок Танджиро лишь слегка оцарапал её плечо, оставив дымящуюся рану, которая тут же начала затягиваться. — Как ты смеешь… — прошипела она, и её голос потерял всякую мелодичность, став просто шипением разъярённой змеи. — Как ты смеешь использовать это пламя? Ты, жалкий потомок того, кто осмелился причинить боль нашему господину! Её атаки стали ещё более яростными и целенаправленными. Теперь она била не просто чтобы убить, а чтобы стереть с лица земли саму память о Дыхании Солнца. Щупальца её оби рвались к Танджиро с удвоенной силой. — Он говорил нам о тебе… о вас, — её слова лились вместе с ядовитыми ударами. — О жалких муравьях, что когда-то осмелились укусить его. И он дал нам особую привилегию… особую честь стереть вашу гнилую кровную линию с лица земли! В её голосе звучала не просто злоба. Звучала гордость. Её кровь, её сущность была любима Музаном. Ей он доверял. Её он наградил силой и долголетием. Она была не просто Верхней Шестой. Она была его любимицей, его самым удачным экспериментом, доказательством его величия. И это осознание делало её ещё более опасной. Она сражалась не только за свою жизнь, но и за одобрение своего бога. — Я убью тебя, — пообещала она Танджиро, и в этих словах была леденящая душу уверенность. — Я преподнесу твою голову ему в подарок. И он будет мной доволен. Её ярость, подпитанная древней ненавистью Музана и её собственной надменностью, обрушилась на охотников с новой силой. Удзуй и Томиока, сражавшиеся с ней, почувствовали изменение. Теперь она была не просто разъярённым демоном. Она была орудием мести, воплощением воли самого Владыки Демонов. А высоко на крыше Сукуна наблюдал за этим с новым интересом. —О-о-о. Какие сложные отношения у местной фауны. Оказывается, у этой дворняжки есть хозяин. И какой ревнивый. Интересно, — мысленно протянул он. — Этот «Музан»… он должен быть силён, если все эти твари так его боятся и почитают. Может, он и есть то, что стоит того, чтобы его попробовать? Для Мэгуми же это открытие было ещё одним гвоздем в крышку его гроба. Они сражались не с отдельным монстром. Они сражались с проявлением воли куда более страшного и древнего зла. И Сукуна, похоже, только обрадовался этому. Даки отступала. Комбинированные атаки двух Столпов, яростный натиск Танджиро и даже отчаянные, непредсказуемые выпады Зеницу, на которого она теперь злилась лично, делали своё дело. Её щупальца, отсечённые клинками Томиоки и разбитые молотом Удзуя, выростали всё медленнее. На её идеальной коже появлялись всё новые и новые шрамы от пламени Танджиро. — БРАТ! — вдруг выкрикнула она, и в её голосе впервые зазвучала не ярость, а отчаянная need. — Они слишком сильны! Помоги мне! Воздух в центре площади сгустился и почернел. Из тени, отбрасываемой разрушенным киоском, выползло нечто. Высокое, тощее, сгорбленное существо с кожей цвета гниющего пергамента. Его лицо было искажено вечной гримасой отвращения и зависти, а в глазах горели жёлтые, безумные зрачки. В его руках были два кривых, ядовитых серпа. Гютаро, Верхняя Шестая, вышел на свет. Он двинулся с неестественной, скрюченной скоростью. Его серпы просвистели в воздухе, и Удзуй, который был ближе всех, едва успел отскочить. Но не совсем. Остриё одного серпа прочертило глубокую рану на его груди, порвав кимоно и кожу. Удзуй отпрыгнул, скрипя зубами от боли. Яд? Нет. Но рана горела мерзким, холодным огнём. Гютаро выпрямился, его длинная шея изогнулась, как у стервятника. Он окинул взглядом площадь: двух Столпов, трёх молодых охотников, своих двух спасённых жён… И его взгляд, полный патологической ненависти ко всему живому, остановился на Удзуе. Он втянул воздух, словно пробуя его на вкус. — Ты, — просипел Гютаро, и его голос был похож на скрип ржавых петель. — От тебя пахнет… женщинами. Несколькими. Ты… делишь с ними ложе? — В его тоне было не просто любопытство. Была неподдельная, клокочущая зависть. Удзуй, прижимая руку к ране, хмуро смотрел на него. —А тебе-то что? — ОН БЫЛ МОЙ! — внезапно взревел Гютаро, и слюна брызнула с его гнилых зубов. — ОДИН! ТОЛЬКО ОДИН! САМАЯ ПЕРВАЯ! СУМА! Я ВЫРВАЛ ЕЁ ИЗ ЕЁ ПОСТЕЛЬКИ, КОГДА ОНА ЗАСНУЛА! ОНА ДАЖЕ НЕ ПРОСНУЛАСЬ! Я ЗАЖАЛ ЕЙ РОТ И ВЫНОСИЛ ЕЁ, КАК МЕШОК С МУСОРОМ! А ПОТОМ РАЗРЫВАЛ ЕЁ НА ЧАСТИ И СЛУШАЛ, КАК ХРУСТЯТ ЕЁ КОСТОЧКИ! Он выкрикивал это с большой гордостью, с наслаждением, видя, как лицо Удзуя искажается от ярости и горя. — И ТЕПЕРЬ ТЫ… ТЫ! — Гютаро ткнул в него серпом. — У ТЕБЯ ИХ ТРОЕ? ТРОЕ? КАК ТЫ СМЕЕШЬ ИМЕТЬ ТРОЕ, КОГДА У МЕНЯ БЫЛА ТОЛЬКО ОДНА? КОГДА Я ВЫНУЖДЕН ДЕЛИТЬСЯ С ЭТОЙ ДУРОЙ? — он кивнул на Даки. — ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО! ВСЁ НЕСПРАВЕДЛИВО! Его зависть была физической, ядовитой силой. Он ненавидел Удзуя не как охотника, а как человека, который имел то, чего он, Гютаро, никогда не мог иметь и о чём патологически мечтал: безраздельное владение, контроль, «любовь» в его извращённом понимании. — Я УБЬЮ ТЕБЯ! — завопил Гютаро, и его тело начало выделять едкий, ядовитый пар. — Я УБЬЮ ТЕБЯ И ЗАБЕРУ ИХ ВСЕХ ТРОИХ! ОНИ БУДУТ МОИМИ! Я БУДУ РВАТЬ ИХ СНОВА И СНОВА, КАЖДЫЙ ДЕНЬ, И ОНИ БУДУТ КРИЧАТЬ ТОЛЬКО МОЁ ИМЯ! Его психическая атака была не менее ужасна, чем физическая. Он обрушил на Удзуя всю свою боль, всё своё уродливое, искажённое существо. Удзуй стоял, сжав свой молот так, что пальцы побелели. Гнев за убийство Сумы смешивался с леденящим душу отвращением к тому, что он слышал. Он не видел перед собой могущественного демона. Он видел жалкое, завистливое чудовище. — Ты… — голос Удзуя гремел, заглушая шум битвы. — Ты не заслуживаешь даже прикасаться к их памяти. Ты — червь. И я раздавлю тебя. Гютаро, спровоцированный, ринулся вперёд, его серпы помчались к Удзую, чтобы отомстить за «несправедливость». Даки, видя ярость брата, с новой силой атаковала Томиоку и Танджиро. Битва вспыхнула с новой, ещё более личной и ужасающей яростью. Теперь это была не просто схватка охотников и демонов. Это была война между светом и тьмой, между любовью и собственничество, между жизнью и патологической, всепоглощающей завистью. А высоко на крыше Сукуна наблюдал за истерикой Гютаро с откровенным презрением. —Какое жалкое зрелище. Зависть к человеческим связям. Это даже не по-звериному. Это просто мерзко. Этот мир полон не только слабаков, но и уродов. Для Мэгуми же эта сцена была очередным доказательством того,в какой адский мир он попал. Даже самые сильные демоны здесь были извращёнными, сломанными существами. И против них стояли люди с своими собственными, хрупкими, но настоящими чувствами. И он, заложник величайшего из зол, мог только наблюдать.