Глава 20. Жизнь в тени сговора

Небольшой постоялый двор на окраине провинциального городка был далёк от роскоши Ёсивары. Он был скромным, чистым и тихим — идеальным местом, чтобы затеряться. Мэгуми снял комнату на неделю, заплатив заработанными на случайных подработках деньгами. Незуко жила с ним, скрываясь в комнате днём и выходя лишь ночью, когда её необычная внешность и розовые глаза могли сойти за странность уставшего путника в полумраке. Первые дни были самыми тяжёлыми. Мэгуми постоянно ждал подвоха. Каждое утро, просыпаясь, он замирал, прислушиваясь к внутренней тишине, ожидая, не проснулся ли Сукуна и не решил ли нарушить сделку просто потому, что ему стало скучно. Но тишина оставалась нерушимой. Сукуна словно растворился, оставив лишь лёгкое, почти призрачное присутствие на задворках сознания, как спящий зверь. Чтобы оплачивать кров и еду, Мэгуми устроился на подработку. Он помогал грузить товары на рынке, ремонтировал заборы, делал любую черновую работу, которая не требовала документов и лишних вопросов. Его сила и выносливость, даже без использования проклятой энергии, поражали местных, но он списывал всё на молодость и тяжёлое детство в горах. Однако вопросы сыпались. Его потрёпанная, странного покроя одежда (остатки формы дзюдзюцу-техника) выделялась. —Эй, парень, а ты откуда сам-то будешь? — спрашивал бородатый возчик, глядя, как Мэгуми в одиночку грузит бочку, которую обычно тащат двое. —Из дальних деревень, — односложно отвечал Мэгуми, отводя взгляд. — На востоке. — А одежка у тебя какая-то… нездешняя. И речь. С акцентом. —Учился немного в городе, — врал Мэгуми, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Любой неверный шаг мог привлечь внимание. В конце концов, на первую же получку он купил самую простую, дешёвую рабочую робу и штаны, какие носили местные крестьяне. Он сменил и причёску, убрав чёлку, чтобы меньше закрывать лицо. В этом простом обличье он выглядел чуть менее инородным, но его прямая осанка, острый взгляд и молчаливость всё равно выделяли его из толпы. Вечерами он возвращался в свою комнату. Незуко обычно сидела в углу, свернувшись калачиком. Она почти не говорила, лишь издавала тихие звуки или смотрела на него своими большими глазами. Он приносил ей еду — простую, сытную пищу. Сам он почти не чувствовал голода, его мысли были заняты другим. Он пытался строить планы. Узнать о Музане? Как? Слушать сплетни на рынке? Искать странные истории? Это казалось бесполезным. Его настоящая цель была в другом — найти способ вырваться из этой сделки, вытащить из себя Сукуну и освободить Незуко. Но как? Никаких знаний об этом мире, никаких союзников, никаких ресурсов, кроме собственного истощённого тела и техники теней, которая была бесполезна против сущности, живущей в его душе. Иногда, засыпая, он ловил себя на мысли, что эта серая, трудовая рутина почти… нормальна. Почти как жизнь обычного человека. И это было самым страшным. Потому что это была иллюзия. Хрупкая, временная передышка в клетке. И он знал, что в любой момент она может закончиться. По прихоти его молчаливого пассажира. Или потому, что он сам совершит ошибку. Однажды вечером, когда он чинил разбитое окно в своей комнате, Незуко подошла к нему и тихо тронула его руку. Она посмотрела на него, а затем на улицу, на закатное небо, и прошептала чуть мягче , чем обычно: —…Снаружи… тихо… Мэгуми кивнул, глотая комок в горле. —Да. Пока тихо. И они оба понимали — эта тишина была обманчивой. За ней скрывалась буря, которая рано или поздно должна была обрушиться. А они были всего лишь двумя путниками, пытающимися переждать её в хлипком укрытии, не зная, когда рухнет крыша. Ночь была тихой и ясной. Лунный свет серебрил крыши спящего городка и дорогу, ведущую в поле. Мэгуми и Незуко вышли на прогулку — не потому, что хотели, а потому, что сидеть в четырёх стенах стало невыносимо. Тишина между ними была уже не неловкой, а скорее принятой. Они шли по пыльной дороге, и Незуко неожиданно заговорила первой. Её голос был тихим, хрипловатым от неиспользования, но слова стали чётче. —Ты… не злой. Мэгуми вздрогнул. Он посмотрел на неё. В лунном свете её розовые глаза казались почти обычными. —Я… я причинил тебе боль. Я был орудием. Она покачала головой. —Не ты. Он. — Она ткнула пальцем себе в лоб, имитируя жест Сукуны. — Я чувствую. Два человека в одном. Ты… внутри. Ты грустишь. Эти простые слова пробили брешь в его защите. Он долго молчал, глядя на далёкие звёзды. —Я не отсюда, Незуко, — наконец сказал он, и это признание вырвалось само, будто он больше не мог держать его в себе. — Я даже не уверен, что я из этого… мира. Она остановилась и повернулась к нему, её лицо было полным искреннего любопытства, без тени недоверия. — В моём мире были… другие правила. Другие монстры. Мы называли их проклятиями. Я был экзорцистом. Я сражался с ними. А потом… пришёл Он. Сукуна. Король Проклятий. — Мэгуми сжал кулаки, вспоминая тот апокалипсис. — Он уничтожил всё. Моих друзей. Моего учителя. Мой мир. И использовал меня, чтобы сюда попасть. Я не знаю, откуда у него такая сила. Она… она не подчиняется никаким законам, которые я знаю. Незуко внимательно слушала, кивая, как будто всё это имело для неё смысл. —Он… как Музан? — спросила она, и в её голосе прозвучал страх. Мэгуми задумался. —Нет. Музан, судя по тому демону, создаёт слуг. Он — хозяин. Сукуна… он никому не служит. Он ни в ком не нуждается. Он просто есть. И ему всё скучно. — Он посмотрел на Незуко. — Я чувствую его силу. Даже сейчас, когда он спит. Она… бездонная. И он заинтересовался твоим братом. После той битвы. Если он решит, что Танджиро может быть «интересным»… Незуко схватила его за рукав, её глаза расширились от ужаса. —Нет! Нельзя! Брат… он сильный, но… — она не могла подобрать слов, но её страх был красноречивее любых описаний. — Я знаю, — тихо сказал Мэгуми. Он повернулся к ней, и в его глазах, обычно таких отстранённых, горела за решимость. — Слушай меня, Незуко. Я дал слово самому себе. Я больше не буду марионеткой. Ни Сукуны. Ничьей. Я был слаб. Я подчинился, чтобы выжить, и совершил ужасные вещи. Но эта «сделка»… это мой шанс. Пока он спит, пока он наблюдает, я должен стать сильнее. Найти способ. Я не знаю как, но я вырву его из себя. И когда это случится… — он посмотрел на её руку, сжимающую его рукав, — …я отведу тебя к твоему брату. Я верну тебя домой. Это я обещаю. Он говорил не для утешения. Он говорил как клятву, произнесённую перед самим собой и перед ней — единственным живым свидетельством его падения и его решимости подняться. Незуко смотрела на него. Слёзы блестели у неё на глазах, но она улыбнулась. Это была слабая, неуверенная улыбка, но настоящая. —Я верю, — прошептала она. — Ты… хороший. Внутри. — Она отпустила его рукав и рукой тронула свою грудь, где было сердце. — Здесь. Я чувствую. Мэгуми почувствовал, как что-то сжимается у него в горле. Он кивнул, не в силах говорить. Они стояли так под звёздами, двое потерянных душ из разных миров, связанные общей бедой и странной, хрупкой верой друг в друга. Впервые за долгое время Мэгуми чувствовал не только тяжесть своей ноши, но и ответственность за кого-то ещё. И это чувство было не бременем, а… якорем. Причиной бороться. — Пойдём, — сказал он. — Нам нужно вернуться до рассвета. Они пошли обратно к городку, но теперь между ними витало нечто новое — понимание. И молчание их было уже не пустым, а полным невысказанного союза. Они были больше не просто пленник и жертва. Они стали сообщниками по несчастью, замышляющими побег из самой безнадёжной тюрьмы. Вернувшись в свою скромную комнату, Незуко, казалось, обрела голос. Возможно, ночная прогулка и признание Мэгуми развязали ей язык, а может, боль прошлого просто переполнила её. Она сидела на циновке, обхватив колени руками, и её тихий голос, прерываемый всхлипами, потек в темноту. Она рассказывала о большом, тёплом доме в горах. Об отце, добром и сильном, которого не стало. О младших братьях и сёстрах — их имена звучали как молитва: Такэо, Ханако, Сигеру, Рокута. О запахе леса и угля, о смехе за ужином. И о старшем брате. О Танджиро. — Он… всегда нёс всё на себе, — прошептала она, слёзы катились по её щекам, оставляя блестящие дорожки в лунном свете. — После отца… он был как папа для всех. Улыбался. Работал. Никогда не жаловался. Потом её голос стал тише, полным леденящего ужаса. —А потом… пришла ночь. Пришёл Он. Музан. Холод… такой холод… и запах крови… — Она задрожала, сжимая себя ещё крепче. — Он не просто убивал… он… играл. Смотрел, как мы боимся. Я видела, как он… как он… — она не могла договорить, её дыхание перехватило. Она умолкла на несколько долгих минут, а когда заговорила снова, её голос был полон самоотвращения. —А потом… я проснулась. Но это была не я. Во рту был вкус крови. Братской крови. И он… Танджиро… стоял передо мной. Весь в крови. Моей крови. А я… я хотела его разорвать. Моё тело… оно хотело его съесть. А я внутри кричала и не могла остановиться. Она подняла на Мэгуми глаза, полные недоумения и боли. —Почему? — выдохнула она. — Почему он не убил меня тогда? Почему он носил меня в этой коробке? Защищал? Рисковал собой для… для монстра? Я чуть не убила его! Я стала тем, от чего он поклялся защищать! Её тихие рыдания наполнили комнату. Все страхи, вся вина, которые она копила в себе, вырвались наружу. Мэгуми сидел напротив, слушая. Его собственное сердце сжималось от её боли. И в её словах он увидел отражение своей собственной трагедии. Он видел перед собой не демона, а девочку, которая, как и он, была сломлена силой, неподвластной её пониманию. Которая, как и он, причинила боль тому, кого любила больше всего. Он медленно пододвинулся к ней. Он не был хорош в утешениях. Но он понимал. Он осторожно, почти неловко, обнял её за плечи. Она не отстранилась, а, наоборот, прижалась к нему, будто ища хоть какую-то опору в этом падении. — Я тоже не смог защитить, — тихо сказал он, глядя в стену, но видя другое лицо. — Мою сестру. Цукими. Она была младше. Всегда улыбалась. Я должен был… — его голос дрогнул. — А вместо этого я стал орудием в руках того, кто уничтожил всё. Я сделал то, чего никогда бы не сделал. И мне нет прощения. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. —Но твой брат… я его видел. В бою. В его глазах не было ненависти к тебе. Там была только боль. И решимость. — Мэгуми говорил медленно, подбирая слова. — Он не видит в тебе монстра, Незуко. Он видит свою сестру, попавшую в беду. Он борется не с тобой, а за тебя. Против того, что с тобой сделали. Так же, как я должен бороться не с собой, а с тем, что во мне поселилось. Он посмотрел на неё. —Он оберегает тебя, потому что ты — его семья. Потому что ты — всё, что у него осталось от того мира, где все улыбались за ужином. Ты — его надежда. Его напоминание о том, за что он сражается. И пока ты жива и ты — ты, у него есть причина не сломаться. Как… как сейчас у меня есть причина. Незуко слушала, её рыдания понемногу стихали. Она подняла на него заплаканное лицо. —У тебя? — тихо переспросила она. Мэгуми слабо улыбнулся — первый раз за долгие недели. —Да. Чтобы вернуть сестру её брату. Чтобы исправить хоть одну ошибку в этой куче ошибок, что я натворил. Ты — моя причина сейчас, Незуко. И я обещаю тебе, мы найдём способ. Мы вернём тебя к нему. И тогда… тогда ты сама спросишь его, почему он так поступал. И я уверен, он найдёт, что тебе ответить. Что-то очень простое и очень правильное. Как он умеет. Незуко смотрела на него, и в её глазах, сквозь слёзы, появилась слабая, но настоящая надежда. Она кивнула и прижалась к нему ещё сильнее. В темноте комнаты они сидели так — два сломленных существа, чьи прошлые жизни были отняты, а будущее висело на волоске. Но в этом мраке они нашли нечто ценное — понимание, что они не одни. И это понимание было первым шагом из тени отчаяния.