Глава 21. Рассказы о будущем и тень за спиной

Прошло несколько дней. Они превратились в странный, почти мирный рутинный цикл. Днём Мэгуми работал, а Незуко спала, свернувшись калачиком в углу комнаты. Вечером он приносил еду, и они вместе ужинали в тишине. А ночью, когда городок засыпал, они выходили на охоту. Мэгуми нашёл способ использовать свою проклятую энергию, не привлекая внимания Сукуны. Техника теней, как оказалось, работала и против местных демонов, хоть и не так эффективно, как против проклятий. Низкоранговые демоны, что бродили по окрестностям, не представляли для него серьёзной угрозы. Нуэ легко справлялся с ними, а Мэгуми лишь направлял, стараясь делать это быстро и чисто. Незуко сначала пыталась помогать, но Мэгуми останавливал её. Не потому, что не доверял, а потому, что боялся — если она привыкнет убивать, даже демонов, это может усилить её демоническую сущность. Он хотел, чтобы она оставалась собой. Она послушно стояла в стороне, наблюдая, а после боя подходила к нему и молча касалась его руки — жест поддержки и благодарности. В свободное время они говорили. Не о Сукуне, не о Музане, не о войне. О простых вещах. О еде, о погоде, о том, как пахнет лес после дождя. Мэгуми ловил себя на мысли, что эти разговоры — единственное, что удерживает его от сползания в бездну. Незуко училась говорить всё лучше. Её фразы становились длиннее, мысли — яснее. Она расспрашивала его обо всём подряд: что он любит есть, есть ли у него любимое место, какой у него был дом. Мэгуми отвечал коротко, но честно. Он рассказывал о школе, о тренировках, о Юдзи — самом шумном и добром человеке, которого он знал. При этих рассказах его голос срывался, но он продолжал. Это было больно, но это было важно. Однажды ночью они сидели на крыше гостиницы, глядя на россыпь звёзд. Внизу спал городок, было тихо и спокойно. Незуко, закутанная в своё кимоно, вдруг повернулась к нему и спросила: — Мэгуми... твой мир. Он какой? Там... всё по-другому? Мэгуми замер. Он редко думал о своём мире в категориях «какой он». Он был просто данностью. А теперь... — Я... — он запнулся, не зная, с чего начать. — Я даже не знаю, как объяснить. Незуко терпеливо ждала, её розовые глаза с любопытством смотрели на него. — Там... всё не так, — начал он, подбирая слова. — Во-первых, люди живут не в таких домах. У нас... есть здания. Огромные. Выше самых высоких гор. Из стекла и стали. — Выше гор? — изумилась Незуко. — Как такое возможно? — Мы научились строить. У нас есть машины. Это такие... повозки, которые едут сами, без лошадей. Очень быстро. И летают тоже. По небу летают железные птицы, полные людей. Он увидел её округлившиеся глаза и слабо улыбнулся. — И огонь у нас другой. Не свечи, не факелы. Свет загорается сам, когда нажимаешь на маленькую коробочку на стене. И еду хранят в шкафах, где всегда холодно, даже летом. — Как... как в сказке, — прошептала Незуко. — Это всё правда? — Правда. — Мэгуми кивнул. — Ещё у нас есть... маленькие коробочки, с которыми люди разговаривают. На расстоянии. Можно увидеть лицо того, кто далеко, и поговорить с ним, будто он рядом. — Это... это магия? — Нет. Это... наука. — Он сам удивился, как странно звучит это слово здесь. — Люди узнали, как устроен мир, и научились его менять. В моём мире почти у каждого есть такие вещи. Мы привыкли к ним и даже не замечаем, как это удивительно. Незуко замолчала, переваривая услышанное. Потом спросила тихо: — А... люди там счастливы? Мэгуми задумался. Счастливы ли? Он видел столько боли, столько отчаяния. Но видел и другое. — По-разному, — честно ответил он. — Там тоже есть война. Есть чудовища, просто другие. Но есть и... кафе. Места, где люди собираются, пьют вкусные напитки, смеются. Есть парки, где дети бегают и играют. Есть школы, где учатся. Там можно жить... нормально. Если ты не экзорцист. — Экзорцист... это ты? Тот, кто сражается с... проклятиями? — Да. — Он посмотрел на свои руки. — Мы рождаемся с силой и обязаны её использовать. У меня не было выбора. Как и у моего друга Юдзи. Он тоже не выбирал. Просто в нём жило зло, и он решил бороться. До конца. Незуко тихо спросила: — Он... погиб? Мэгуми молча кивнул, отводя взгляд. Она подвинулась ближе и, как делала уже несколько раз, коснулась его руки. — Мне жаль. Он, наверное, был хорошим. — Он был... слишком хорошим, — выдохнул Мэгуми. — Для этого мира. Для любого мира. — Он помолчал, а потом добавил, глядя на звёзды: — Знаешь, он бы наверняка захотел увидеть этот мир. У него тоже была сестра. Он тоже её потерял. И он бы... он бы обрадовался, узнав, что есть такая, как ты. Что есть надежда. Незуко сжала его руку чуть сильнее. — Спасибо, — прошептала она. — За рассказ. За то, что... есть ты. Мэгуми не ответил. Он просто сидел рядом, чувствуя тепло её руки и глядя на звёзды, которые, возможно, были теми же самыми, что светили над его разрушенным миром. И в этой тишине было что-то такое, что почти заглушало голос отчаяния в его душе. Почти. Прошло ещё несколько дней. Рутина стала почти привычной, почти успокаивающей. Мэгуми ловил себя на том, что начинает расслабляться. Что его плечи перестали быть постоянно напряжёнными. Что он пару раз поймал себя на улыбке, когда Незуко смешно коверкала слова, пытаясь описать что-то увиденное на рынке. И каждый раз, когда это случалось, холодок пробегал по его спине. Он здесь. Он всегда здесь. Сукуна молчал. Но его присутствие ощущалось постоянно — как дыхание за спиной в тёмной комнате. Как тень, которая движется чуть быстрее тебя. Мэгуми знал, что сделка — это не свобода. Это была клетка с открытой дверью, за которой стоял надсмотрщик и ждал, когда ты выйдешь за порог. Иногда по ночам, когда Незуко засыпала, свернувшись калачиком на своей циновке, Мэгуми сидел и смотрел в темноту. Он вспоминал. Всё. Хруст шеи сестры под его пальцами. Пустой взгляд Годжо-сенсея. Тело Юдзи, лежащее в луже крови. Своё собственное лицо в отражении — с улыбкой Сукуны. Он помнил каждое мгновение, каждую секунду того кошмара. И он знал, что не имеет права забывать. Забыть — значит простить себя. А прощать себя было нельзя. Однажды вечером, вернувшись с работы, он застал Незуко за странным занятием. Она сидела перед маленьким зеркальцем, которое он нашёл на рынке и подарил ей, и пыталась заплести косу. Получалось плохо — пряди выбивались, пальцы путались. — Что ты делаешь? — спросил он, присаживаясь рядом. — Хочу быть... как раньше, — тихо ответила она, не оборачиваясь. — Мама заплетала меня. Я забыла, как. Мэгуми смотрел на неё. На её неуклюжие попытки, на отражение в зеркале — такое человеческое, такое уязвимое. — Дай сюда, — сказал он и взял у неё гребень. Она удивлённо посмотрела на него, но не возражала. Мэгуми начал осторожно расчёсывать её волосы. Движения были неуверенными — он никогда этого не делал. Но он старался. Незуко замерла, боясь пошевелиться. — У меня была сестра, — тихо сказал он, продолжая расчёсывать. — Цукими. Она любила, когда я заплетал ей волосы. У неё были длинные, чёрные. Как смоль. Он замолчал. Его пальцы дрогнули, но он продолжил. — Я не успел сделать это в последний раз. Когда она пришла ко мне... когда случилось то, что случилось... у неё волосы были распущены. И я... — его голос сорвался. Незуко медленно подняла руку и накрыла его пальцы своей ладонью. — Тш-ш-ш, — прошептала она. — Не надо. — Надо, — выдохнул Мэгуми. — Я должен помнить. Если я забуду, то... кто я тогда? Они сидели в тишине. Он закончил плести косу. Получилось криво, но Незуко повернулась и улыбнулась ему — той самой слабой, доверчивой улыбкой. — Спасибо, — сказала она. — Ты... хороший. Мэгуми покачал головой. — Нет. Я просто... я пытаюсь. Пытаюсь быть кем-то другим, не тем, кем он меня сделал. И в этот момент тишина в его голове дрогнула. Не голос. Не смех. Просто... ощущение. Лёгкое, едва уловимое дуновение чужого внимания. Как будто кто-то пошевелился во сне. Мэгуми замер. Его сердце пропустило удар. Сукуна слушал. Все эти дни. Каждое слово. Каждую улыбку. Каждую секунду надежды, которую Мэгуми позволял себе чувствовать. Он впитывал это, как губка, как зритель, наслаждающийся драмой. Я здесь, — прозвучал в сознании тихий, довольный шёпот. — Не забывай. Просто смотрю. Просто жду. Продолжай. Ты так трогателен в своей борьбе. Мэгуми стиснул зубы, стараясь не подать виду. Он знал. Он всегда знал. И эта сделка была не подарком, а пыткой. Пыткой надеждой, пыткой возможностью почувствовать себя человеком, зная, что в любой момент это могут отнять. Просто потому, что скучно. Незуко, не чувствуя ничего, продолжала улыбаться, рассматривая свою косу. А Мэгуми смотрел на неё и думал: Я не позволю. Я не дам тебя ему. Я умру, но не позволю. Но внутри, в самой глубине, голос Сукуны тихо рассмеялся: — Умрёшь? Конечно. Но сначала — представление. Оно только начинается.