Часть 11

Мари старалась не думать о той ночи у Егора. Она убеждала себя, что это просто последствия шока, что тепло и уют в его доме были лишь случайностью, что её тянуло туда не из-за него, а из-за простого человеческого желания спрятаться. Но воспоминания всё равно лезли в голову. Поэтому она загрузила себя работой. Студия, репетиции, встречи с командой. Всё, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями.

***

Мари вернулась домой глубокой ночью. Город уже спал, за окнами горели редкие фонари, а в её квартире царила звенящая тишина. Она скинула обувь в коридоре, на автомате бросила ключи на тумбочку и прошла в кухню — налить воды. Голова гудела от усталости, мысли путались, а тело словно наливалось тяжестью, намекая, что пора спать. Но стоило ей сделать шаг к холодильнику, как она замерла. На столе, среди идеально расставленных предметов, лежал сложенный листок бумаги. Нахмурившись, Мари подошла ближе. Белая бумага. Чёрные, аккуратные буквы, ровно выведенные, будто бы автор совсем не спешил.

«Ты слишком беспечна. Запри двери в следующий раз.»

Пульс гулко ударил в виски. Горло сжалось. Она была уверена, что закрыла дверь. Проверяла. Как всегда. Девушка резко развернулась, оглядывая квартиру. Всё стояло на своих местах. Никакого беспорядка, никаких следов вторжения. Но ощущение чужого присутствия не проходило. Она медленно протянула руку и взяла записку двумя пальцами, будто бумага могла обжечь её.

Кто? Как? Зачем?

Сердце стучало слишком громко. Она бросилась в коридор и дёрнула ручку входной двери. Заперта. Как и должна быть. Тепло разлилось по телу от осознания — кто-то был здесь, но ушёл, не оставив ни малейшего следа. Она резко вдохнула, заставляя себя успокоиться. Вызывать полицию? Что она скажет? «Мне оставили записку, а дверь заперта?» Смехотворно. Она вернулась в кухню, снова уставилась на короткое послание. Этот почерк… Чуть дрогнувшей рукой она провела по буквам. Было что-то смутно знакомое в том, как они выведены, в плавных линиях, в уверенности движений. Дыхание сбилось. Не может быть. Но в глубине души она уже знала. Сжимая в пальцах тонкий лист бумаги, Мари почувствовала, как её захлёстывает злость. Она не боялась. Она злилась. Сжав записку в комок, она разжала пальцы, позволив бумаге упасть на стол. Ему что, нравится играть с её границами? Проверять её реакцию? Она ещё раз оглядела квартиру. Обычная, привычная обстановка. Но теперь казалось, что воздух стал чуть гуще. Незримый след его присутствия остался, впитался в стены, в предметы, в неё саму. — Прекрасно, просто прекрасно, — выдохнула она, вздёрнув подбородок. — И что теперь? Думает, я побегу выяснять, зачем он это сделал? Мари заставила себя взять стакан, сделала несколько глотков воды и глубоко вдохнула. Она не будет ему подыгрывать. Не сейчас. Не после всего. Но где-то в глубине души, под слоем злости, разгоралась другая эмоция. Она знала Егора слишком хорошо. И этот поступок — это не просто шутка. Это был вызов. Егор. Она была уверена в этом, почти чувствовала его дерзкий, самоуверенный почерк, словно слышала в нём его голос. Но почему? Что он пытался этим сказать? Мари выпрямилась, сжала руки в кулаки. — Что ты задумал, Егор? — произнесла она вслух, как будто он мог услышать. Это был не просто порыв — не спонтанное решение поцеловать её, не вспышка гнева, как тогда, когда они кричали друг на друга в его квартире. Это был продуманный, осознанный поступок. Он хотел, чтобы она знала, что он был здесь. Хотел, чтобы она почувствовала себя уязвимой. Но самое главное — он хотел, чтобы она думала о нём. Каждую секунду. Чтобы эта мысль засела в её голове, заставляла сомневаться, злиться, искать ответы. Он бросил вызов, даже не находясь рядом. И это бесило её больше всего. Она с силой сжала виски. Проклятье. Мари ненавидела играть в чужие игры. Но ещё больше она ненавидела, когда кто-то считал, что может контролировать её. — Если ты думаешь, что этим добьёшься от меня реакции, — выдохнула она, — то ты чертовски ошибаешься. Но, несмотря на твёрдость в голосе, внутри всё бурлило. Потому что она уже отреагировала. И прекрасно понимала: именно этого он и добивался.

***

Егор не делал ничего просто так. В каждом его поступке, даже в самых спонтанных, было скрыто больше смысла, чем казалось на первый взгляд. Он мог бы позвонить, мог бы снова поймать её случайно, мог бы заставить говорить с ним так же, как заставил её поцелуем в супермаркете. Но он выбрал этот способ. Без слов. Без имени. Он хотел, чтобы она сама пришла к нужным выводам. Чтобы догадалась, кто оставил записку. Чтобы, когда осознание ударит по ней, в голове начала вертеться одна мысль:

«Он был здесь».

Егор знал, что это сведёт её с ума. Что её гордость заставит злиться, но именно злость — это эмоция, а эмоция значила, что она всё ещё неравнодушна. Это был вызов. Но не только ей. Он бросал вызов самому себе. Где граница? Сколько ещё можно играть в это, прежде чем один из них сломается? Он не хотел возвращаться в прошлое, но и отпустить не мог. Этот поступок — это не просто напоминание о себе. Это проверка. Он хотел узнать, как сильно она будет думать об этом. Как сильно будет беситься, будет ли разрывать себя изнутри от догадок. И самое главное — придёт ли она к нему сама? Потому что если придёт, если явится с очередными обвинениями и попытками доказать, что ей плевать, — значит, всё это не зря. Значит, она до сих пор внутри этой игры.

Тишина

Егор ждал. Не так, как в прошлый раз, не сидя на месте и не в бессмысленных разъездах по городу. Ждал молча, глубоко внутри себя, без лишних эмоций. Но дни шли, а она не приходила. Не писала. Не звонила. Она всегда действовала сгоряча, не умела держать всё в себе, но сейчас… сейчас она просто исчезла. И это бесило. Егор понял, что совершил ошибку. Он не просто сделал ход, он сделал его так, будто бы пригласил её в игру — но её не оказалось за столом. И теперь это выглядело так, будто он остался один с картами на руках. В первый день он злился. Во второй — пытался найти объяснение. В третий — стало неприятно. К четвёртому он вдруг поймал себя на том, что дольше пяти минут смотрит в одну точку, вертя телефон в руках. А потом пришла самая неприятная мысль. А что, если правда отпустило? Не у него. У неё. Что, если он слишком долго давил, слишком часто переходил границы, и теперь она не просто злится, а действительно больше не хочет иметь с ним ничего общего? Егор выругался себе под нос. В голове мелькнуло желание снова сделать ход, заставить её ответить хоть как-то. Но он знал, что это будет проигрыш. Она не пришла. Это значило, что теперь следующий шаг — за ним. Но впервые за долгое время он не был уверен, хочет ли его делать....

***

Она перечитывала записку снова и снова, но слова не менялись. Они будто оживали, наполнялись голосом, который она знала слишком хорошо.

«Ты слишком беспечна.»

Вспышка памяти. — Ты знала, какой я. Она не хотела этого. Не хотела возвращаться в ту ночь, но воспоминание уже набирало силу, засасывая её, как воронка. … Громкий звук удара. Отчаянный взгляд. Капли крови на костяшках его пальцев.

«Запри двери в следующий раз.»

Егор всегда повторял это. Почти мантра, почти приказ. Он говорил так после каждой их ссоры, после каждого его срыва. Будто замки на дверях могли защитить её не от внешнего мира, а от того, что происходило внутри их отношений. Мари медленно положила записку на стол, пальцы дрожали. Прошло столько времени. Она ушла. Она выбрала себя. Но ощущение чужого присутствия в её доме — пусть даже не физическое, а оставленное в виде нескольких строчек на бумаге — заставило её почувствовать себя снова той самой Мари. Той, что стояла перед ним, сжимая сумку, сражаясь за своё право дышать.

***

* в далёком прошлом * Квартира была наполнена давящей тишиной. В воздухе висело напряжение, от которого хотелось сбежать. Но Мари больше не собиралась убегать. Она стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди, и смотрела на Егора. Тот сидел на краю дивана, чуть подавшись вперед, будто готовясь к спору. — Я просто попросила один вечер, Егор, — голос ее был ровным, но в нем сквозила усталость. — Один вечер? — Он усмехнулся, качая головой. — Ты уже неделю ведешь себя странно, Мэри. Я не понимаю, что происходит. Она закрыла глаза на пару секунд, глубоко вдохнула и выдохнула. — Происходит то, что я устала, — спокойно сказала она. — Устала от того, что ты постоянно требуешь внимания. От того, что ты не слышишь меня. Егор вскинул брови, но ничего не сказал. Только губы сжались в тонкую линию. — Я не требую внимания. Я просто хочу знать, что с тобой. Это нормально, когда люди в отношениях делятся друг с другом. — Да, но не через давление, Егор, — она посмотрела на него прямо. — Ты появляешься у моей двери, даже когда я прошу побыть одной. Ты задаешь вопросы, когда я не готова говорить. Ты хочешь знать каждый мой шаг. Он вздохнул, выпрямился и потер переносицу. — То есть теперь я тебя контролирую? Ты это хочешь сказать? — Да. — Ее голос стал жестче. — Ты называешь это заботой, но это не забота. Это желание держать меня под контролем, даже если ты этого не осознаешь. Он покачал головой, в его глазах мелькнуло раздражение. — Это бред. Мы столько всего прошли, а ты теперь говоришь, что я тебя душу? — Да, душишь. — Она говорила твердо, не понижая голоса. — И я слишком долго закрывала на это глаза. Егор вскочил на ноги, нервно сжав кулаки. — Да я люблю тебя, черт возьми! Я просто не хочу тебя терять! — А ты не думал, что из-за этого и теряешь? — Ее голос был тихим, но резким. Егор замер. — Что? Мари посмотрела на него долгим, пристальным взглядом. — Любовь — это не цепи, Егор. Это доверие. Это уважение границ. Это умение дать человеку пространство. Ты можешь это? Он открыл рот, но не сказал ни слова. Она кивнула, словно убедившись в своем решении. — Я пыталась. Честно. Я пыталась убедить себя, что так и должно быть. Что это нормально, что мне просто нужно привыкнуть. Но, Егор… — Она покачала головой, сглотнув подступивший к горлу ком. — Я не хочу привыкать к тому, что делает меня несчастной. В его глазах промелькнуло что-то похожее на страх. — Ты правда этого хочешь? Она выдержала паузу, прежде чем ответить. — Я хочу дышать, Егор. Егор стиснул челюсть. Напряжение в его теле выдавало не только злость, но и бессильную ярость перед чем-то неизбежным. Они снова спорили. Но в этот раз было иначе. В этот раз Мари знала, что уходит. — Ты не понимаешь, — устало выдохнула она, провела рукой по волосам. — Я больше не могу так. Егор вздохнул, прикрыл глаза, а потом посмотрел на неё в упор. — Так как? — Жить в этом хаосе. Быть с тобой — это как стоять на краю обрыва, — её голос сорвался. — Никогда не знаешь, когда земля уйдёт из-под ног. Он стиснул челюсть, сжал кулаки. — Это называется жить, Мари. Чувствовать. Любить. — Это называется быть в постоянном стрессе, — возразила она. — Я хочу… Я хотела семью, стабильность. Но всё, что у нас есть — это драма, скандалы, буря, в которой я тону. — Так ты ради стабильности готова всё разрушить? — Всё уже разрушено, Егор, — она посмотрела на него прямо, не мигая. Его взгляд метался по её лицу, и в какой-то момент он шагнул к ней, схватил её за запястья. — Не делай этого, — его голос был низким, пронзительным. — Мы можем всё исправить. — Нет, — она покачала головой. — Мы просто повторим всё снова. Егор дышал тяжело, будто боролся с собой. А потом резко разжал пальцы, развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену. Громкий звук, мгновенная тишина. Мари вздрогнула, но не от страха. От окончательного понимания. Она смотрела, как он стоит, тяжело дышит, сжимает окровавленные костяшки. — Вот видишь, — спокойно сказала она. — Именно поэтому. Он не обернулся. Она взяла сумку и направилась к двери. — Если сейчас уйдёшь, не возвращайся, — его голос был хриплым. Мари замерла. А потом кивнула, даже не оборачиваясь. — Именно так я и планировала. Она сделала шаг к двери, но в этот момент позади раздался его голос — срывающийся, острый, почти отчаянный: — Вот так просто? Мари сжала пальцы на ремешке сумки. Она слышала, как он тяжело дышит, как шаги медленно приближаются. — Так просто, Мэри? — повторил он, уже ближе. Она закрыла глаза. — Ничего не просто, — тихо ответила она. — Тогда почему ты уходишь? — он остановился где-то за её спиной. — Потому что я устала, — она наконец развернулась и посмотрела на него. В его глазах было слишком много эмоций — злость, боль, непонимание, но она не видела в них того, что удержало бы её. — Ты знала, какой я. Ты знала, что всё будет не так, как в сказке. — Я знала, — горько усмехнулась она. — Но я надеялась, что хотя бы иногда мне не придётся жить в напряжении. Надеялась, что хотя бы раз ты поставишь нас выше своих срывов. Егор стиснул зубы. — Я люблю тебя, Мэри. Она моргнула, встретившись с ним взглядом. — А этого недостаточно, — её голос был удивительно ровным. Он стиснул челюсть, снова провёл рукой по волосам. — Так что теперь? Ты уйдёшь, найдёшь себе кого-то… правильного? Того, кто не разбивает стены, а просто молча терпит? — Я найду кого-то, с кем не придётся терпеть, — мягко, но уверенно ответила она. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Не бывает так, Мэри. Везде есть проблемы. Везде кто-то терпит, кто-то сглаживает углы. Любовь — это не про лёгкость. Она посмотрела на него внимательно. — Любовь — это не про страх. Не про напряжение. Не про ожидание очередного взрыва. Да, везде есть трудности, но я не хочу жить в войне, даже если эта война за чувства. Он шагнул ближе, их разделяли всего несколько сантиметров. — Последний шанс, — сказал он тихо. — Останься. Она молчала. — Скажи, что не любишь меня. Посмотри мне в глаза и скажи. Она глубоко вдохнула. Губы уже готовы были сформулировать эти слова, но они застряли в горле. Потому что она не могла. — Я… — её голос дрогнул. Егор это заметил. Глаза его вспыхнули — не радостью, а упрямством. — Вот, — прошептал он. — Ты не можешь. Потому что любовь не исчезает просто так. Мари сжала кулаки. — Иногда её недостаточно, — наконец сказала она. Он смотрел, не отрываясь, будто пытался прочитать её мысли. — Тогда скажи мне: если бы ты могла всё изменить, ты бы выбрала меня? Она долго молчала. — Я бы выбрала себя, Егор. В воздухе повисла тишина. Егор отвёл взгляд. Она посмотрела на него в последний раз, затем отвернулась и направилась к двери. На этот раз он её не остановил.