IV. Перрон

Любовь случается внезапно, в одно мгновение, в одно пульсирующее, трепещущее мгновение.

— Сара Дессен

[20.09.1981] 

дача АЖ в Баковке, Переделкино

             Пока соседи спали, Жюрайтис давным-давно бодрствовал на коврике для йоги. К полудню он успел позавтракать овсянкой на воде, просидеть час за партитурой «Бала-маскарада» и два — пройтись по лесу в глубокой, умиротворяющей тишине, внутренне беседуя с собой, наслаждаясь видами Переделкино. По возвращении домой всё та же забота: мурлыканье над нотами третьего акта произведения, которым Альгис делает серьёзный шаг в оперный мир. Он потерял счёт времени. Рука двигалась по написанным нотам, мысли уносили далеко от повседневных мирских забот.        По истечении второго часа возвышенный настрой Жюрайтиса потревожили — в прихожей зазвонил телефон, и мелодичный напев Верди уничтожило ворчание. В ответ на звонок по ту сторону провода отвечала тишина. Он положил трубку на рычаг и направился к столу, но треньканье раздалось снова. Мужчина поднёс трубку к уху, раздражённо фыркнул:       — Да!       — Альгис Марцелович… Это Лена Макарова.        Грозное выражение лица дирижёра сменилось недоумённым, голос стал искусственно мягким.        — Что-то случилось?       — Папу забрали на картошку, а мама из Греции приезжает, – выпалила она, желая быстрее закончить разговор. – Можно попросить Вас, пожалуйста, маму с гастролей встретить на Казанском вокзале в шестнадцать часов?       — Да, хорошо, – лаконично ответил он, кидая на партитуру печальные взгляды, будто прощаясь с музой, осознав, что она отправляется на второй план.       Жюрайтис хотел было уже сбросить звонок, однако услышал, что девушка продолжает говорить.        — …неё тяжёлые чемоданы…       — Хорошо, – и окончательно пресёк звонок.        Альгис с досадой закрыл партитуру. Он, рассчитав время, понял, что выдвигаться нужно прямо сейчас, а то надолго застрянет в пробке. Заглянул в багажник, понадеялся, что у Елены не более четырёх чемоданов, иначе их просто некуда будет уместить: Chevrolet Corvette Stingray — машина модная, спортивная, но пространства в ней катастрофически мало, особенно для поклаж советских артистов, любящих затариваться вещами за границами социалистического государства.        Когда он сел за руль, его мысли вновь обратились к партитуре «Бала-маскарада». Внутри боролись два мира — музыкальный и земной, и второй, к глубочайшему сожалению Жюрайтиса, вынуждал подчиняться, поражая трель флейты-пикколо и шуршание нотных листов в его голове.       Иномарка, как гордая жар-птица, втиснулась в компанию припаркованных жигулей и москвичей. Выйдя из неё, водитель тут же скривил лицо: шумная, многолюдная площадь совершенно не вязалась с умиротворённой тишиной переделкинского леса. Альгис стал осматриваться, искать глазами Елену. В ушах звучал Верди, отвлекая от реальности. В толпе Жюрайтис заметил мальчика лет одиннадцати, подходившего к прохожим и уверенно предлагавшего купить у него букет полевых цветов. Приблизившись к нему, дирижёр обменялся с ним парой слов, не считая, дал ему полагавшееся за товар копейки и направился внутрь вокзала.       

***

      Начинался прохладный вечер. В тесном вагоне было накурено, сизо, душно.        Обставив себя багажом, полным одежды, нот, пластинок, дисков и подарков, Елена с щенячьей надеждой высматривала в окне друга и чуть ли не скулила, когда понимала, что время идёт, а его всё нет. Женщина переминалась с ноги на ногу, её подбородок дрожал, дыхание было то замедленным, то быстрым и вмиг словно остановилось — она увидела… неужели (протёрла глаза, смахивая с них слёзную муть)… он. По платформе нёсся Жюрайтис в белом свитере, с охапкой цветов в руках, расталкивая на пути людей. Он легко запрыгнул в вагон и обнаружил Образцову, секунду назад готовую расплакаться.        — Здравствуй, Леночка!        После банального приветствия, ласкового произнесения её имени и вручения букета дирижёр, ранее никогда не позволявший себе подобного, притягиваемый незримым магнитом, зажал подругу в объятьях и три раза поцеловал её в щёку. Скучал. От неожиданности она опешила, но потом положила подбородок ему на плечо, также крепко обняла и застыла в стремительно разнёсшемся по крови неясном тепле. Скучала. Без всяких наигранных смешков, неловких шуточек, восторгов. Они стояли, каждый с закрытыми глазами, дыханьем, в котором нежность смешалась с пылом. Сердца одновременно вознеслись и грохнулись.

В спину. Молния. Кинжал.

      До дома на Патриарших прудах доехали молча. Альгис непривычно внимательно следил за дорогой, но боковым зрением улавливал мелкие судорожные движения рук подруги, трепавших пальто; раза четыре он чувствовал на себе её беглый, любопытный и за что-то виноватый взгляд.        — Ну… До встречи на репетиции.        — До завтра, – ответил Альгис, стоя с певицей на крыльце после того, как помог ей занести чемоданы в квартиру. Он невыносимо мечтал остаться с ней и в то же время скрыться от неё. Она натянуто улыбнулась и ушла.        Слабенькая краска выступила на скулах Жюрайтиса. Он некоторое время просидел в машине, не сводя глаз с подъезда, в темноте которого рассеялась светлая фигура певицы.        По приезде в Переделкино он хотел вернуться к обыденному делу — заучивать партитуру, но встреча с Образцовой в корне перекроила его планы. Мысли бродили, и дирижёр был не в состоянии их контролировать.       

***

      Елена сменила одежду, смыла грим — на сегодня всё, Ульрика спета; но она не поспешила покидать Большой. Певица ощущала силу, влекущую её к сцене. Найдя место в тёмных кулуарах, где её никто не смог бы заметить, она аккуратно выглянула из-за занавеса и посмотрела на него, как тринадцать лет назад, когда они встретились на этом подмостке, будучи совершенно друг другу незнакомыми.        Она упивалась видом рук Альгиса — тонкие, изящные, невесомые, до сих пор сохранившие летний загар. Артистка с тихим восхищением наблюдала за его степенными и неистовыми движениями: во время аплодисментов дирижёр поправлял бабочку, рукава рубашки, пиджак, волосы, был безразличен ко всему, а затем со взмахом палочки превращался в страстную бурю эмоций и чувств, пропевал мелодии, отбивал такты ногой…       Дрожь охватила Елену, когда лицо дирижёра, еле освещённое лампой на пюпитре, обратилось в её сторону. Вскоре она осознала, что к ней прикованы его глаза, то ли вопрошающие, то ли умоляющие.        — О, как я тебя обожаю! – внезапно пропел, казалось, сам Жюрайтис лично ей, Образцовой, а не какой-нибудь граф Ричард какой-нибудь Амелии.        Губы Елены зашевелились и протянули как по наитию минорным шёпотом:       — Жена я другого… Друга твоего…        Её лицо перекосило в страдании. Слёзы выплеснулись наружу.        Сцена у ущелья. Этот хор! Треклятый хор и его насмешки! (Вот так потеха — рыцарь влюблённый…). Он словно глумился над Образцовой, вменяя ей порочность мыслей, постыдных для советской замужней женщины. (Уж то-то сплетни пойдут потом, как здесь гуляли они вдвоём!). Голоса эхом звенели в её голове. Она закрыла уши — голоса не исчезли, а стали громче, истеричнее. (Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!). Елена, словно обожжённая огнём, отшатнулась от занавеса.       Пробили последние такты второго действия. Жюрайтис поднял голову — Образцовой не было на прежнем месте. Когда он побежал искать певицу, то не нашёл её ни у занавеса, ни в театре вовсе.       Альгис грузно опустился на табурет в коридоре, где располагались гримёрки артистов, и как тисками сжал руками голову.        «Не могу же я, – думал он, – ворваться к ней в дом, где живёт она с мужем и дочерью своей обычной, может, даже счастливой семейной жизнью, и всё разрушить».        Встреча на перроне вспыхнула перед ним. Воспоминание об этом жалком объятии и таких мимолётных поцелуев в щёку, отложившееся в памяти на всю дальнейшую жизнь, понесло Жюрайтиса к пугающим мыслям: она, ставшая в одну секунду ценнее любого сокровища, милее и желаннее славы, никогда не посмотрит на него ласковыми глазами, не коснётся нежно его руки, не доверит, плача или смеясь, свои тайны и страхи, не ему будут посвящены её слова любви!       «А если бы всё было, как хочу я… Это было бы против её природы! Безобразно! Этого просто не может быть!»       Он резко поднялся со стула и, силясь не поворачиваться в сторону гримёрки Образцовой, грохочущими шагами, в которых отразилась тяжесть безнадежной и отчаявшейся души, пошёл прочь.        «Что со мной? Почему жизнь ничему меня не учит? Что за молния? Что я в ней нашёл? Что в ней как в женщине особенного? А главное… что мне теперь делать без неё?..»       Существует некая неизбежность, чувство, столь покровительствующее над мозгом, что сопротивляться ему бессмысленно. Неведомая большая любовь застала дирижёра и певицу врасплох. Будто по Булгакову, она нежданно выпрыгнула из-за угла. Беспощадная, поразившая сразу обоих в один момент. Убийца.