V. День рождения Элен

Ни огонь, ни уголь, не горят так жарко, как тайная любовь, о которой никто не знает. 

— Зигмунд Фрейд

Вдруг видно всё, чему ещё не верят

К вчерашнему привычные глаза

Чего вершки вчерашние не мерят,

Вчерашние не держат тормоза.

— Леонид Николаевич Мартынов

[4.07.1982]

             «Маквалочка!       Приглашение на мой день рождения не потерпит твоего отказа (даже не думай о нём), поэтому не изменяем традициям и собираемся у меня на даче 7-го числа в час дня. Вечером… ох, вечером, думаю, сходим все прогуляться к речке либо сколотим хор и попоём частушки (матерные).       Альгис побожился просидеть весь день при условии, что в меню будут блюда без мяса и рыбы. Томка с Муслимом обещали приехать (сейчас на гастролях). Георгия Васильевича, представь себе, наконец выписали из больницы. Писал мне о своём хорошем самочувствии уже из дома. Придёт с Эльзой Густавовной. Как я по ним скучала, словами не передать!       Я счастлива! счастлива! счастлива! Целую тебя крепко-крепко! Непременно жду, как соловей зари!

Твоя Элен»

***

[7.07.1982]

             — Рота, подъём! – скомандовал Вячеслав, стянув одеяло с дочери. – У мамы день рождения, а у нас конь не валялся!       Ленка в полусне лениво повернулась лицом к стене.        — Воскресенье… Зачем в такую рань просыпаться, пусть сегодня и день рождения? – пробурчала, потягиваясь, девушка и начала проваливаться в сон, но после папиного громкого и пронзительного: «Ленка!» — не имела права не встать с постели.        Всё утро Вячеслав царил на кухне. Мужчина в отсутствие Образцовой выучился готовить лучше любой женщины, поэтому блюда пестрели разнообразием. Запахи еды соперничали с приятными ароматами растущих повсюду летних цветов. Ленка хозяйничала во дворе, сервируя стол и декорируя всё вокруг самодельными украшениями, благодаря которым появился дух веселья и праздника. По поручению папы она принимала подарки от приходящих знакомых, соседей и почтальонов. А сколько было букетов, писем, несущих тепло чужих сердец, неожиданных сюрпризов (например, один дедушка, живущий в конце квартала, преподнёс три банки домашних малосольных огурцов, зная об этой слабости Елены)! Такое внимание нельзя купить ни за какие богатства и сокровища, его можно только заслужить.        А именинница лежала в кровати, слышала суетившихся мужа и дочь и не желала открывать глаза.        

***

      Утро бурлило суматохой не только в доме Макаровых-Образцовых.        Белый Chevrolet Corvette разъезжал по улицам, рассекал знойный московский воздух: Альгис искал подарки для Елены. Не то чтобы он вспомнил о её дне рождения только седьмого числа — просто не мог определиться с выбором:       «Подарить ей ноты? Да она и так ими дышит, завалена на десятки лет вперед и выгонит меня из дома за такие подношения. Наряд? Концертные платья специально для неё шьют дизайнеры, их нельзя купить в обычных советских магазинах. Да и неприлично как-то мужчине дарить одежду замужней подруге… Цветы? Цветы! Это безоговорочно, но и неудивительно. Нужно что-то ещё…»       Так, сидя в душном от жаркой погоды салоне машины, он вспомнил о жалобе Образцовой, мол, иностранная подруга не нашла в чопорном Лондоне пластинок Вагнера, не сваяла ни одной пиратской копии, поэтому ей — Елене — пришлось лететь в Москву с двадцатью пластинками, а среди них Вагнера — ни слуху ни духу!       «Вагнер! – триумфально воскликнул Жюрайтис. – Я наверняка отыщу что-нибудь стоящее!» — и направился в свой любимый магазин виниловых пластинок.       Там возле кассы и между шкафами и стендами стояли и шептались люди, обсуждая последние культурные новости. Альгис подошёл к продавцу и спросил:       — Есть ли у вас что-нибудь из Вагнера?       Продавец задумался, предложил дирижёру пару наименований и, как фокусник, выложил несколько пластинок прямо перед ним. Найдя среди них вожделенную оперу «Тристан и Изольда», Жюрайтис попросил оформить покупку, а следом в его голове предстал приятный образ: Лена, светящаяся счастьем от прослушивания музыки, наполненной настоящими эмоциями и чувствами.       Мужчина не стал ограничиваться одним шедевром и обратился к продавцу с просьбой показать что-то раритетное из коллекции магазина. И вот к Вагнеру присоединились Лист, Дебюсси, Брамс и Шуман. Теперь в багажнике лежали пять пластинок в зелёном пакете с жёлтыми и розовыми волнистыми узорами и букет из тюльпанов и хризантем. Раздражающе шуршащая пленка, по мнению Жюрайтиса, заметно обедняла цветы, смотрелась недостойно и оскорбляла эти нежные создания, поэтому он раздобыл дома широкую фиолетовую атласную ленту и обмотал ею стебли — скромный минимализм, зато не пошло. На открытке размашистым почерком он начертал тёплое поздравление:        

«Желаю тебе, Леночка, шествовать дальше и радовать всех, кто по-настоящему понимает твой титанический труд. Очень по тебе скучал, но, к счастью, гастроли кончились, и я возобновляю походы на твои концерты и спектакли.

Обнимаю тебя, моя хорошая! Всех благ, счастья, здоровья, вдохновения и успехов.

Желаю счастья и всем, кто есть рядом с тобой и поддерживают тебя в великолепной, но труднейшей работе.

Algis»

***

      К часу дня виновница торжества сама встречала гостей, принимала подарки и пускала друзей хозяйничать во дворе. За накрытым столом уже расположились Магомаев с Синявской, Атлантов с Милашкиной, Нестеренко с женой (их сын беседовал с Леной-младшей), Свиридовы, Богатырёв — все они составляли пёструю и одарённую компанию.       У ворот плавно остановилась белая иномарка, и из неё вылетела нанявшая Жюрайтиса своим водителем Касрашвили с красочным пакетом в руках.       — Лэночка! Сэгодня родилась звэзда! – она, только приметив именинницу, легко миновала разделявшее её и Елену расстояние и заключила подругу в объятия, беспечно целуя её в щёки.        — Маквалочка! Ну, ты меня затмила, красота ненаглядная! – Образцова с ног до головы зачарованно рассмотрела подругу: собранные в пучок чернющие локоны, милое пухленькое личико, изумрудное платье чуть ниже колен и такого же цвета прелестные туфельки. Засмущавшаяся Касрашвили вручила Образцовой подарок, лукаво указала большим пальцем за свою спину и присоединилась к гостям.       Сначала, не признавая водителя, Елена изумилась гармонии человека и одежды: загорелый, как индус, стройный брюнет был одет в песочные брюки и такого же тона мокасины, белую рубашку со светло-коричневыми узорчиками. Засученные рукава обнажали изящные руки — по ним-то она и узнала его.        Как давно она его не видела? Вероятно, с середины мая, так как потом он беспрестанно готовился к «Жизели», сидел в репетиционном зале с Григоровичем, а потом и Bolshoi Ballet улетел на западные гастроли.       — С днём рождения, Лена! – сказал ей подошедший Жюрайтис.        Он галантно коснулся губами её невесомой руки. Подняв смиренные, полные скромности глаза, он уловил на её лице тень улыбки. Мужчина отдал очаровательный букет и пластинки, и они вместе, плечом к плечу, зашли во двор.        

***

      Гости — её дражайшие друзья — зарядили певицу, словно вдохнули в неё прилив сил. Она вновь стала и царицей торжества, и притягивающей к себе душой компании. Единственное, чего не делала Образцова в этот день — это не пела (кроме, конечно, обещанных матерных частушек). В остальном она не знала предела: вдоволь наедалась, чокалась водкой с Нестеренко, пила вино с Магомаевым, разила, как молния, анекдотами, придумывала находу такие игры, в которых все получали награду.        Для участия в одном из своих спонтанных конкурсов Образцова взяла Атлантова и юного Володю Богатырёва и вывела их перед публикой — как объявила именинница, Атлант против Богатыря.        — Вот вам газеты. Складывайте себе из них какой угодно головной убор. Но главное — проявите творчество и воображение!        — Да? – удивлённо переспросил Владимир.       — Ну, мы ж артисты, – полушёпотом, но так, что все услышали и расхохотались, ответил Атлантову чуть хмельной Богатырёв.        — Кто окажется самым проворным и изобретательным, тому и аплодисменты от всех неравнодушных зрителей.        Завязалась «схватка». Некоторые из гостей разделились на группы поддержки, а кто-то ободрял двоих враз. Судья Образцова, стоявшая в стороне от «гладиаторов», звонко смеялась и подпрыгивала.        Атлантов смастерил себе подобие петровской треуголки, а у Богатырёва получился причудливый… шарф. Победителю гремели аплодисменты. Проигравший в утешение заполучил поцелуй в щёку от Елены.        Лишь одного человека интересовала исключительно Образцова, а не праздник, роскошный стол, байки друзей и прочее. Как только Жюрайтис обнаруживал, что может беспрепятственно и без надзора сторонних лиц смотреть на певицу, он врастал в неё глазами-корнями и неловко, сводя брови, опускал их, когда она взглядывала в его сторону. Один раз Альгиса подтолкнул локтем сидящий рядом Александр Шилов и тихо произнёс:        — Дирижёр! Замечтался!       — Не замечтался, а, лучше сказать, залюбовался, – признался он.        Шилов немного помолчал и огорошил Жюрайтиса:       — Альгис, не подсиживаешь ли ты Славу?        — Ради бога! Что ты обо мне думаешь! Я не способен на такое! – удивился дирижёр слишком потрясшему его вопросу, по всем признакам более наглым, колким и постыдным, чем если бы этот вопрос задал сам Вячеслав.        — Но не к другу же ты так часто наведываешься сюда, а скорее… – заладил Шилов.        — Довольно, Саша! – шикнул Альгис с чувством неподдельной оскорблённости, отвернулся от Шилова и, изображая вид глубочайшего участия, слушал, чем по дому занималась Эльза Густавовна, на время покинутая заболевшим Георгием Васильевичем.        По обыкновению своему, большую часть времени в компании дирижёр казался мрачным, чем-то подавленным, грозным и почти недовольным, однако стоило Образцовой ласково посмотреть на него, обратиться с самой пустяковой просьбой, и его лицо озарялось, словно небо на рассвете, улыбкой, которой никогда никто не видел.       

***

поздним вечером того же дня

      — Мама, а ты ничего странного не заметила? – спросила Ленка, энергично вытирая чистую посуду, которую ей подавала уставшая Образцова.        — Нет, а было что-то странное? – рассеянно ответила она, ничего не подозревая.        — Ну как же, мама! Ты не видишь, что ли? – она подпёрла подбородок рукой, устремила плутовской взгляд на Елену и мягким голоском протянула, сделав нажим на последнем слове. – Жюрайтис в тебя влюблён!       — Ленка, мне кажется, ты преувеличиваешь. Альгис — мой друг. Он рад был прийти ко мне на праздник, вот и всё, – пыталась усомниться она, хотя внутри просыпался трепет.       — Да-да, конечно. Его на официальный приём клещом не вытащишь, а тут вдруг домашние посиделки полюбились, – как будто с укором тянула дочь. – И ты сама говорила, что чувствуешь с ним особую связь, когда он дирижирует…       — Ленка, иди снимай все свои декорации на улице и… будь тише. Папа услышит, сама объясняться будешь.        Новорождённая любовь Жюрайтиса наполняла его сердце сиянием, и оно, хлынув через край, насыщенно осветило всё вокруг, но Елена силилась не обращать на него внимания, веря, что все её чувства безрассудны. Однако сегодня замечание дочери, наивное и голословное, вселило в Образцову чуждую прежде уверенность во взаимности. «Может, Ленка и права?» — певица вспомнила Альгиса, нежно улыбающегося ей. Его глаза источали какой-то новый дух. Нельзя было и предположить, что этот человек — замкнутый и нелюдимый Альгис, с которым она была знакома. Образцова взглянула на дирижёра с другой стороны. Позволила себе увидеть в нём своего возлюбленного и уже без зазрения совести размышляла, хорошо ли быть женой Жюрайтиса.