VI. Увертюра романа, она же — Оперетта

…Огнём вилось дыхание гвоздик, —

И все цветы в благоуханье млели,

Все обливались страстными слезами,

Шептали все: "Любовь! любовь! любовь!"

— Генрих Гейне

[23.01.1982]

ГАБТ

      Образцова проскользнула за кулисы, едва опустился занавес, движимая желанием выразить восхищение Раймонде сегодняшнего вечера — дивной Наталье Бессмертновой. Появление оперной примадонны не осталось без внимания, и она стояла в галдящей толпе поклонников, сияющих от пота и счастья артистов и журналистов, пришедших, помимо Бессмертновой и Лавровского, и по её душу.        Минуя лабиринт гримёрок, где находиться было разрешено только сотрудникам Большого, Елена чувствовала свободу: людская суета понемногу рассеивалась, дышать становилось легче. Образцова направилась к служебному выходу. Сегодня она культурно отдохнула, теперь же ей необходимо было выспаться, чем дольше, тем лучше, ведь завтра предстоит лететь в Италию на концерты с Чачулей* в La Scala.        — Елена! – певица обернулась на оклик, заулыбалась, и сердце странно дрогнуло — навстречу ей, озаряя энергией пространство, летел русский литовец, который дирижировал прошедшим спектаклем. Его фигуру освещал тусклый свет ламп, и в этом свете он казался небесным жителем, представал, будто античная скульптура.       — Альгис! – её губы невольно растянулись в улыбке. – Ну как же я обожаю наш балет и как мне грустно, что я, артистка, не могу приходить и вечно наслаждаться им!        Друзья обнялись. Быстро и чуть скованно. Смущение мужчины не выдал страх быть заподозренным в проявлении симпатии к подруге, из-за которого его лицо приобретало больше бледные, чем красные оттенки. Женщину же спас макияж — за слоем тонального крема и румян прятались зардевшиеся щёки.       Жюрайтис, не любящий пустую болтовню, сразу перешёл к делу, ошарашив Образцову своим предложением.        — Я слышал, что ты хотела бы спеть оперетту… А я хочу продирижировать опереттой. Кажется, совпадение точное и…       — …и просто необходимо устроить концерт, – подхватила окрылённая Елена. В глазах Альгиса вспыхнул тот самый огонь, который преображал его во время отдачи себя искусству.       — Как приятно разговаривать с человеком, который понимает тебя с полуслова, – ему не терпелось утонуть в нотах, заняться выбором зала, согласовать даты. Видя благосклонное выражение лица подруги, он внешне не выказывал своего азартного желания, скрывая его под напускной, скромной фразой. – Тогда решено!       Они ещё двадцать минут простояли у служебного входа, стесняясь посмотреть друг другу в глаза, вскоре распрощались, и Образцова улетела в Италию. Забыв об оперетте.        

***

      

[31.01.1982]

      Елена жевала приготовленный для неё доброй костюмершей бутерброд, запивала его чаем и вдруг подавилась:       — Альгис! Какой концерт… боже, совсем не помню. Старость не радость.        Неожиданно взгляд Жюрайтиса стал птичьим, объятым детским страхом. Прежде стоявший около двери гримёрки, дирижёр сел на край туалетного столика певицы.       — Лена, мы выскулили зал… Как? Ты совсем забыла про нашу оперетту? – Жюрайтис беспомощно опустил руки, сжимая в них партитуру «Жизели». Казалось, даже глаза его заблестели.        — Альгис, да у меня и нот-то не было!       Елена ещё раз взглянула на дирижёра: он безмолвно в растерянности раскрывал по-рыбьи рот. В памяти всплыл разговор после «Раймонды», и ей стало настолько стыдно, что хотелось тотчас же разреветься. Все концерты в Италии затемнили маленькое, но значимое слово «оперетта». Повисла тишина, прерываемая только тиканьем настенных часов в коридоре.       Жюрайтис укорил себя за чрезмерное увлечение концертом, из-за которого он забыл отправить ноты Образцовой. Тень легла на его фигуру.       «Нет! Только не его грустное лицо! Нельзя оставлять нашу мечту, мы оба хотели выступить с опереттой, в конце концов всю программу организовал он, горел концертом он, пока я всё не разрушила… Как можно было забыть, Образцова! А впрочем, мы оба опростоволосились…»       — Альгис, прости, бога ради… – прошептала она. – Я… я была так занята… совсем замоталась.       Он молчал, и это молчание ранило сильнее упрёков в непрофессионализме.       — У тебя есть ноты?       Ни секунды не медля, будто ожидая этого, Жюрайтис встрепенулся, засиял энтузиязмом и пулей вылетел из гримёрки.        Через десять минут он триумфально ворвался обратно с отпечатанными и сложенными уголок к уголку листочками арий и дуэтов классической Венской оперетты. Ноты были переписаны вручную, несмотря на сложно разборчивый почерк Альгиса, всё было до предела ясно. На полях мелькали отметки красным карандашом: «Лена, здесь pianissimo», «Здесь много тяжёлых мест», «Нужно поработать над произношением» и т.д. и т.д.       — Я ужасно поступила! Обещаю исправиться. Только скажи, что ты не сердишься, – потребовала Елена, лукаво глядя на Альгиса снизу вверх.       — Я? Сержусь? Никогда!       

***

      Личная жизнь Елены была, к удивлению артистической богемы, изумительна, на редкость гармоничной. Не такой, как у любой другой женщины её ремесла. Все члены семьи, даже Василий Алексеевич, негласно понимали: фамилия Образцовой навечно укоренилась в оперном искусстве. Прожито всего сорок два года — сделано много. Дальше — больше. Пока голос свеж, молод, зычен, нужно создавать определенные условия существования певицы и живущим с нею. По этой причине Вячеслав не отвлекал жену разговорами, давал ей возможность спокойно корпеть над нотами, покуда он занят диссертацией по физике, погружён в заботы о дочери или в бытовые неурядицы, которые не приличествует решать ведущей солистке Большого театра. Сама Елена, в свою очередь, взаимно уважала мужа, его пространство и время и, чтобы не мешать ему спать, запиралась ночами на кухне, слушая материал в наушниках и еле слышно напевая арии себе под нос. Так и текли её дни вне сцены, наполненные неведомой ей наукой, музыкой и любовью.       Образцова решилась на отчаянный шаг — марафон из трёх дней и четырёх ночей зазубривания немецкого текста. Наподхват на телефонной трубке висел Жюрайтис, как верный адъютант. Он ждал звонков и покорно разъяснял подруге все нюансы, давал советы относительно произношения, клялся, что, право, с таким прекрасным хором и партнёром, Игорем Морозовым, беспокоиться не нужно, а он — дирижёр и друг — всеми силами готов помочь ей.        — Ты забываешь, кто ты есть, Образцова! – однажды в полумраке кулуаров Большого зала консерватории, смотря на певицу с нежностью, на какую только силён его строгий взгляд, сказал Альгис, полагая, что она сочтёт это за поддержку. Однако Елена попятилась от него, обняла себя за плечи и в течение репетиции больше не поднимала на него глаза. Обижаться и капризничать не стала — для неё Жюрайтис был крепким мужским плечом в опереточном концерте, а ссора отдалила бы их друг от друга. В дальнейшем к такой напористой медвежьей услуге Альгис не прибегал.        Она переступала через нервы, погружалась с головой в не знакомую ей музыкально-театральную ветвь ради Искусства, ради Альгиса, ради самозабвенной любви к первому и второму.        

***

[3.02.1982]

      За кулисами царила знакомая предконцертная лихорадка. Тут и там распевались артисты хора, готовилась к выходу Анна Чехова, торопливо сновали осветители и рабочие сцены. Повсюду распространился запах женских нежных духов и терпких мужских одеколонов, смешанных с чем-то сладким, возможно, из буфета. Из зала был слышен гул, создаваемый публикой и настраивающих инструменты музыкантами. Именно в этой нервотрёпке создавалось настоящее искусство.       — Скажи, что Образцова сегодня злая и видеть никого не хочет, – дрожа и практически плача от волнения, попросила певица парикмахершу, и та, закрепив лаком её волосы, вышла.        Как показали две мучительные репетиции, Елена готова к концерту хуже всех: молодой Морозов, бравший уроки немецкого у Жюрайтиса, пел без партитуры, а оркестр и дирижёр с головой отдавались игривым, развязным ариям, делая короткие передышки на беззаботных дуэтах, обещая ту же самоотдачу на протяжении двух предстоящих вечеров. Альгис, заботясь о подруге и видя её растерянность, щадил певицу и не заставлял надрывать золотую глотку.        Елена обложила столик гримёрной листами партитуры, пыталась напевать слова, но немецкий текст попросту не давался запоминанию, и она несчётное количество раз сбивалась, чем накаляла свою тревожность.        — Das ist die Liebe, die dumme Liebe…** Ну кто, а? – рявкнула Образцова в ответ на стук в дверь.        В гримёрную вошёл высокий брюнет в идеально выглаженном фраке. Пиджак чуть не лопался на статной спине, рукава картинно облегали его руки. Он осветил всё вокруг белозубой улыбкой, но встретил взгляд Елены, умоляющий убить её, и мгновенно посерьёзнел.       — Злая Образцова, надеюсь, меня-то ты видеть хочешь и не выгонишь…       Альгис приблизился к ней и нерешительно взял её дрожащую руку, ожидая припадок гневной истерии, и тут же певица тихо всхлипнула. Её щека растеклась по лацкану его пиджака.        — Я подведу вас всех!       — Глупости! В таких операх блистала по всему миру, а тут оперетты испугалась, да? – он старался говорить весело, но в голосе звучало беспокойство за состояние Образцовой, ведь дирижёр не знал, что сцена, происходящая в данный момент, — естественное состояние Елены, предвещающее гениальное и волшебное выступление. – Хоть осталось немного времени до начала, но мы можем пройти сложные места.       — У меня в голове хаос! Немецкий этот проклятый! Я будто не понимаю, о чём пою, а это хуже всего…       Она подняла голову и заглянула в его глаза. Спокойные. Покрытые флёром оперетты. Сердечно утешающие её. Немного напуганные. Теперь она ощущала, что весь концерт он мысленно будет рядом, будет держать её за руку и тогда она запоёт на немецком, как на родном русском.        — Ты справишься! Ты всегда справлялась. Превратись в Ниагару, и пусть твоими водами будут не слёзы, а голос… а то сейчас тушь потечёт.       Она живо подбежала к зеркалу — её разбудило не только замечание Жюрайтиса, но и первый звонок. Елена наскоро вытерла слёзы, припудрилась. Эту минуту за ней молча наблюдал Альгис и, когда она обернулась, кивнул:       — Вот теперь передо мной та самая Лена, которая голосом сворачивает горы.       Отходя от туалетного столика, она задела рукой ноты, и два клавира пластом упали на пол. Без промедления дирижёр и певица с грохотом и спешкой сели на них***. Жюрайтис прикрыл ладонью рот, тщетно пытаясь сдержать улыбку. Сверкая сузившимися от смеха глазами, Образцова сказала:       — Сегодня я пою чудесную музыку, а не иду на эшафот. Может, и зря я так извелась…       Десять минут — до второго звонка — Альгис, прерываясь от хохота, сначала кратко повествовал Елене о буднях театра в её отсутствие, затем — забавлял историей о том, как во время выступления ему вместо цветов в ноги бросили банный веник.        

***

Увертюра к оперетте «Прекрасная Галатея»…

      — Сейчас же забудь обо всём, – наставлял Жюрайтис Образцову, склонившись к её уху. Здесь, у выхода на сцену, она вновь заробела, словно школьница, предугадывая неминуемый позор, стыд и разгромную критику за невыученный материал и провальный для неё и её карьеры концерт. – Знаешь ли, ты постоянно дрожишь, как кролик, и всё равно творишь невозможное! После первой арии тебя понесёт, будешь как дома, как в опере.        

Дирижёр — народный артист РСФСР, лауреат Государственной премии Союза ССР…

      Елена не могла говорить — стояла, прикованная к полу, недвижимая, смертельной хваткой взяв под руки Альгиса и Игоря. Морозов невольно морщился от боли.       В узком коридоре из неоткуда вынырнул старый театральный волк, главный в осветительном цехе, Василий Николаевич, которого все по-доброму звали просто дядя Вася, и хрипло проговорил:       — Лена, не трястись! Ты у нас железная. Для тебя этот Штраус — как семечки!       И мгновенно исчез.       

…Альгис Жюрайтис.

      Дирижёр взял безжизненную женскую ручку и легонько коснулся её губами, шепча при этом ещё какие-то успокаивающие речи. Анна Чехова вернулась за кулисы.        

***

      Она ступала на сцену, на дорогую, любимую сцену, как на плаху. Елена улыбалась зрительному залу. Создавалось впечатление, что он был застлан чёрным туманом, из которого моментами мерцали обёртки букетов и линзы чьих-то очков, отражающие свет люстр, пляшущие раздражительной рябью в глазах Образцовой. Проходя мимо музыкантов, она почувствовала удушающие давление и головокружение.        Как назло, штатив пюпитра был настроен высоко и неудобно для зрения Елены… Какой-то зритель протягивает букетик… Сзади стоит Игорь, ей будто мало места, слёзы подкатывают к горлу, не хватает воздуха… Подоспел Альгис и ловко одним движением подстроил пюпитр под певицу. Та благодарно глянула на него — он пылал счастьем. Елена глубоко вздохнула и запела, неожиданно для себя отбросив все тревоги.       Атмосфера раскалилась настолько, что публика не могла усидеть на месте. Зрители всё норовили аплодировать стоя и кричать «Brava!» не после исполненной арии или дуэта, а после каждого слова.        К ногам Образцовой поднесли пышную корзину её любимой сирени. Она сразу же выхватила крохотную веточку и вложила Жюрайтису в нагрудный карман вместо платочка. Вероятно, никто не мог бы подсчитать визги публики, заворожённой таким жестом, когда дирижёр заставил целый могучий оркестр склонить голову перед этим маленьким фиолетовым чудом и повиноваться ему.       

***

в антракте

      Альгису, в отличие от остальных, довелось слушать «Весёлую вдову» (фрагменты из которой исполняли солисты) под управлением самого Легара в оккупированной немцами Литве, и он не мог умолчать в интервью об этом событии.        — Ему уже было за семьдесят, седой весь, но по-прежнему профессионально владел своей «первой профессией» дирижёра, – делился он воспоминаниями с журналисткой. Елена стояла поодаль от них и тоже впитывала его рассказ. – Конечно, мне было тогда только четырнадцать лет, и я мало слышал оркестр под управлением Артуро Тосканини, который является для меня одним из небесных светил на дирижёрском поприще. Но… не будем сравнивать двух мастеров, да? В своей «Вдове» Легар неподражаем! Сегодня для меня огромная честь и наслаждение дирижировать хоть толикой сотворённого им искусства. Делаю это в память о незабвенном авторе!       Очарованная его проникновенной речью, журналистка долго не могла выйти из помутнённого состояния прошлого — с таким воодушевлением и трепетом Альгис вещал о композиторе. Она неясно улыбнулась (видимо, от сожаления, что она никогда не лицезрела ни Франца Легара, ни оркестр под его управлением), благодарно кивнула, выключила диктофон и удалилась.         — Как ты красноречив, – подала голос Образцова.        — Надеюсь, мы все тебя заразили ощущением свободы, – сказал не удивлённый её внезапному появлению Жюрайтис. Подойдя к Образцовой, он взял её под руку, и они побрели к выходу на сцену.        — Да, абсолютно. Только ты совершенно на меня не смотришь! – певица перешла на непозволительное кокетство.         — Лена, а как? У меня ведь оркестр! – непритворно возразил он, тщетно пытаясь настроить с Еленой зрительный контакт — она проказливо потупила глазки. – На кого я их, бедных, оставлю?       Певица нахмурила брови, скрестила руки на груди, остановилась, упрямо топнула ногой и отвернулась от дирижёра.        — Значит, не любишь…       — Я партитуру забуду, если на тебя смотреть буду… Вот как только я палочку опущу, от тебя глаз не оторву! – сразу предложил компромисс Жюрайтис, уже тающий от женской кошачьей непринуждённости и власти её каприза.        

***

      — Они любят друг друга! – вдруг проговорила молодая зрительница сквозь рёв аплодисментов после очередной арии.         — С чего ты взяла?! Как ты можешь так говорить?! Она ведь замужем. И дочь у неё есть, – ответила ей подружка.        — Могли бы они так смотреть друг на друга… Ой! Как он поцеловал её ручку!.. Могли бы они так смотреть друг на друга, не будь они друг в друга влюблены?       Улавливая такие речи за своей спиной, Ленка корчила обиженные гримасы и недовольно стучала каблучками ботинок. Однако под взглядом строгого папы становилась вновь вовлечённым юным зрителем.        Публика, хор, оркестр, Анна Чехова, уборщицы — все жалели бедного Морозова, у которого дирижёр так искусно и незаметно украл партнёршу. Не устояв и немного нарушив обещание, Жюрайтис поглядывал на Образцову во время её пения. Невозможно сосчитать, сколько раз они встречались глазами и не могли оторваться друг от друга. При одном таком случайном свидании взглядов Елена и Альгис в унисон пропели единственную фразу:       — Das ist die Liebe, die dumme Liebe…       Ни у кого не могло и возникнуть предположения о какой-либо любви, но именно в тот момент всем присутствующим на концерте стало ясно, что столь нежное выражение лица Образцовой и невероятно приподнятое настроение Жюрайтиса нельзя толковать иначе, как взаимным влечением.        На поклонах они были одарены гулом оваций, криками «Bravo!».       — Спасибо тебе, Альгис, – произнесла она. – Без твоей поддержки я бы не справилась… даже не вышла бы на сцену.       В ответ Жюрайтис ласково улыбнулся. Внезапно он осознал, что оперетта скрепила их связь, выведя её на неведомый уровень. Сегодня они не просто дали концерт — они подарили зрителям нечто большее, чем искусство: частицу их любви.       Этот вечер принадлежал только ей и её Альгису — ему и его Елене.        

***

дневниковые записи ЕО

             4 февраля       «Вчера был триумф! Венская оперетта! Я так боялась и всё зря. Как меня любит публика, Боже! Как она меня приняла в новом амплуа! Как я ей благодарна!       Игоря будто и не замечала (только когда он переворачивал листы, а я недопела, очень нервничала). Да простит он меня, я не со зла. Он пел мощно, страстно, но… всё Альгиса помню. Глаза устремлены либо на него, либо в партитуру. Но я могла бы петь и без партитуры благодаря ему. Я пела для него, и, думаю, Альгис понял это…       Ленка уже спит, Слава опять строчит что-то по очередной диссертации. Дом — полная чаша, а меня обуревают такие чувства… я не знаю, что будет завтра, что будет с моими чувствами. Может быть, через какое-то время я скажу Славе, что собираюсь замуж за другого, а сам он меня недолюбил, потом брошу всё и уйду к Альгису. А может, всё пройдёт…       Ох! Куда тебя несёт, Образцова?»