Ядро пустоты

      *Дзыньк*

      — Шоколадный капучино для Рихтера и клубничный раф для Лидии!       На стойке выдачи, залитой медовым светом заката, стояли два картонных стаканчика, будто маленькие произведения искусства. Их бока украшали витиеватые узоры, а черный маркер вывел имена плавным, почти танцующим почерком — будто сам воздух шептал эти буквы. Из-под пластиковых крышек лениво вился пар, изгибаясь в золотистых лучах, словно дымка от только что погасшей свечи.       Двое — высокий рыжеволосый парень и девушка с лисьими ушками отороченными рыжеватым мехом пониже, — стояли спиной к солнцу, залитые его алым сиянием. Их летние наряды, легкие и воздушные, словно вторые крылья, колыхались от порывов ветерка. Они перебрасывались шутками, смех звенел, как льдинки в стакане с лимонадом, а их тени на полу сплетались в замысловатый узор.       — Рихтер, ты как всегда берешь свой капучино, он тебе не надоел? — Лидия надула щеки, и ее ушки задрожали, будто листья на ветру. — Может, тебе следовало бы попробовать что-то новое, или ты уже стар для новинок?       Глаза ее сверкали голубой игривой злостью, но в уголках губ пряталась улыбка — маленькая, но предательски заметная.       Рихтер притворно вздохнул, приложив руку к груди с театральным страданием.       — Ох, госпожа Лидия, простите, что вновь заставляю ваши лисьи уши вянуть от оглашения своего напитка, — его голос стал сладким, как карамельная нить. — Уверяю вас, в следующий раз попрошу баристу шептать мой заказ. Хватай, пока горячо.       Он протянул ей стакан, и Лидия схватила его обеими руками, словно это был не просто кофе, а священный артефакт, дарованный самой вселенной.       — Спасибо! — её голос звенел, как колокольчик, а ушки радостно подрагивали. Она кивнула баристе, потом Рихтеру, потом, кажется, даже вентилятору под потолком — в этот момент она готова была благодарить весь мир за вкусный кофе в столь прекрасный день.       Они вышли на улицу, где вечер уже растекался по городу сиреневыми тенями. Сандалии Лидии цокали по выщербленному асфальту, будто выстукивали ритм их маленького путешествия. Рихтер шел рядом, его рыжие волосы пылали в последних лучах солнца, как уголек в костре.       Выйдя к краю дорожки, к периллам, перед ними расстилался пляж — золотистая полоса песка, растворяющаяся в синеве моря, которое сегодня казалось жидким янтарем. Вода, подернутая рябью, играла с закатом, дробила солнечный свет на тысячи сверкающих осколков и неспешно катила их к берегу.       Ветер, пахнущий солью и свободой, лениво теребил рыжие пряди Рихтера, заставляя полы его марлевой рубашки трепетать, как паруса маленькой лодки. Лидия же стояла неподвижно, ее лисьи ушки напряженно вытянулись вперед, а взгляд, завороженный, уходил за горизонт — туда, где над морем нависала Тёмная Стена.       Гигантская каверна, самая большая из известных, переливалась ядовито-яркими всполохами, будто кто-то поджег радугу. Она была так далека, что обычная волна, поднявшаяся на гребень, могла на мгновение скрыть ее от глаз — словно море подмигивало, напоминая, что даже чудовищное может казаться крошечным.       — Скажи, куда бы ты хотел отправиться в отпуск? — Лидия вдруг повернулась к Рихтеру, ее голос звучал легкомысленно, но в глазах пряталась тень усталости. — Сразу предупреждаю — Вайфэй вычеркиваем. Я больше не могу смотреть на люмакерамит. Особенно после тех «боевых операций», когда Маркус схватил эту дурацкую статуэтку льва и, типо, начал…       — Так, стоп, хватит! — Рихтер засмеялся, чуть не поперхнувшись глотком кофе. Он закашлялся, смеясь, и поднял руку в защитном жесте. — Давай без подробностей, ладно? Мне еще есть что терять — например, остатки моего душевного равновесия.       Но Лидия уже разошлась, ее ушки яростно подрагивали:       — Я орала «остановитесь», но Владимир только стоял, ржал и позировал!       — Клянусь, я пытался их остановить, — Рихтер вздохнул, потирая переносицу.       — Чем?! Камерой?! — она фыркнула. — Мне кажется, местные шахтеры, которые увидели это… представление, теперь будут креститься при слове «Обсидиан».       Над морем тем временем медленно плыли облака, отражаясь в воде — будто где-то там, внизу, существовал еще один, перевернутый мир. И, возможно, там их двойники сейчас тоже стояли у перил, споря о чем-то нелепом, пока огромная Каверна мерцала на горизонте, как напоминание: где-то там есть вещи и пострашнее сломанной репутации.       Но сегодня это неважно. Потому что кофе все еще теплый, ветер ласковый, а Лидия уже тянется к его стакану со словами:       — Ладно, дай попробую твой скучный капучино…       Рихтер с ухмылкой протянул ей стакан, ловко подхватив её клубничный раф. Он наблюдал, как Лидия, прикрыв голубые глаза длинными ресницами, осторожно пригубила капучино. Её лисьи ушки трепетали в такт каждому новому оттенку вкуса — подрагивали от горьковатых нот, затем расслабленно опускались, когда на языке раскрывалась сладость взбитого молока.       — Ну как, госпожа ценитель? — ехидно спросил он, потирая щетинистый подбородок.       Лидия, не открывая глаз, лишь мотнула головой, давая понять, что процесс дегустации ещё не завершён. Рихтер не мог сдержать улыбки — она всегда так трогательно серьёзно относилась к еде и напиткам.       Но когда она наконец открыла глаза, в них читалось что-то подозрительно невинное.       — Ну что, теперь моя очередь? — он покачал в руках её розоватый раф, поднимая бровь.       Лидия тут же оживилась:       — Ой, нет, это совсем не твоё! Слишком… э… изысканный вкус!       Рихтер громко рассмеялся, обнажив чуть островатые клыки:       — Вот как что-то вкусное — то «Рихтер, дай попробовать». А как что-то НЕвкусное — сразу '"Рихтер, на, попробуй»!       Она фыркнула и потянулась обратно за своим стаканом, но он ловко удерживал раф чуть выше её досягаемости, наслаждаясь моментом.       — Ой, как «низко» с моей стороны, да? — Рихтер нарочито округлил глаза, делая вид оскорблённой невинности, но в уголках его губ пряталась хитрая усмешка, выдавая всю его радость от розыгрыша.       — Как тебе погодка там сверху, не дует? Отдай мой кофе! — Она потянулась за стаканом, но Рихтер ловко удерживал его чуть вне зоны досягаемости, дразня ее. Рихтер с преувеличенной театральностью он вздохнул:       — Ладно, ладно, держите! Но скажите все-таки, куда вы хотите поехать в наш с вами отпуск?       Лидия, получив свой долгожданный кофе, улыбнувшись, посмотрела в ярко-зелёные глаза Рихтера, полные нежности и предвкушения, и медленно повернулась в сторону Тёмной стены, возвышающейся над ними, словно загадочный страж.       — В детстве, мой дедушка показывал бумажные картинки улиц, которые ему передались от его дедушки. Каждый раз, когда он их доставал, у него накатывались слезы. Он рассказывал о местах, которые поглощены тёмной стеной, о городах, которые уже сотни лет томятся в тишине своих собственных стен. Мой дедушка не видел в живую эти места, но говорил, что всю жизнь мечтал попасть туда. Рассказывал, что и его дедушка горел точно таким же желанием. Эти картинки были абсолютно черно-белыми, неужели люди так раньше все видели? Неужели, когда-то всё вокруг было черно-белым, — Лидия замолчала, задумавшись,

— но в какой момент черно-белое стало цветным?

      — Ладно, я что-то о вечном заговорила… — Лидия вдруг замялась, её голос стал тише, а взгляд задумчиво скользнул по волнам. — Просто интересно стало вспомнить! Кстати… — она резко перевела тему, щёлкая хвостом, — нам следовало бы оплатить счета за лечение… Рихтер лишь фыркнул, разглядывая свой стакан:       — Всё уже оплачено.       Его тон был таким же ровным, как если бы он сообщал о прогнозе погоды. Но в глазах — только для неё — мелькнула искорка торжества.       — Когда успел?! — Лидия аж подпрыгнула на месте, её ушки встали торчком. Кольцо на пальце блеснуло в последних лучах солнца.       Рихтер лениво потянулся, изображая невинность:       — Пока ты была занята отчётом об «успешных операциях»… — он сделал воздушные кавычки, зная, как она ненавидит бюрократию, — …я успел выпросить аванс у командиров.       Его усмешка стала шире, когда он представил, как сейчас взорвётся Лидия.       И не ошибся.       — Да ты что?! — она схватила его за воротник марлевой рубашки. — Полковник Дюран тебя даже лесом не послал?! — её голос достиг таких высот, что где-то вдали сорвалась с ветки чайка.       Рихтер лишь многозначительно постучал пальцем по своему виску:       — А я ему напомнил про тот инцидент с люмкерамитом. Ты знаешь, он вдруг стал очень… сговорчивым.       Лидия замерла на секунду, потом фыркнула, отпуская его:       — Господи, ну ты и негодяй… — но в её голосе уже звучало восхищение.       Рихтер усмехнулся и оглянулся вокруг, наслаждаясь видом и погодой. Внезапно, Лидия вновь заговорила.       — Взрослые всегда беспокоятся о будущем, особенно о будущем близких… — её голос прозвучал неожиданно мягко, почти задумчиво. — Но мне кажется, даже если завтра не станет лучше, то точно не будет хуже, чем сегодня.       Рихтер молчал, дав её словам раствориться в шуме прибоя. Глаза его скользили по горизонту, где городские огни смешивались с темнотой.       — Но вот, теперь я выросла. Теперь я почти вижу, как в перспективе улиц… — Лидия продолжила свою мысль, её голос стал тише, глубже. — Как здесь за всеми бетонными джунглями тянется берег. Тянется с запада на восток, теряется во тьме.       Она опустила голову, её пальцы сжали перила чуть крепче.       — Те улицы, по которым мы с тобой ходили, наши воспоминания, праздники и фейрверки, закаты… наше детство — всё это погребено тут.       Рихтер наблюдал за ней, за тем, как ветер играет её волосами, как её плечи слегка напряглись. Потом, без слов, он медленно протянул к ней руку — нежно, будто боясь спугнуть хрупкость момента.       — Из-за этого я ненавижу этот город… — усмехнулся Рихтер вспоминая свое нелепое детство, его голос сорвался, словно волна, разбивающаяся о камни.

***

— Ненавижу этот город…

      Голос Рихтера прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь тишину комнаты. Его рука, вытянутая к потолку, дрожала — пальцы сжались в кулак, будто пытаясь поймать что-то неуловимое.       Он проснулся.       Серый свет раннего утра пробивался сквозь шторы, окрашивая всё вокруг в тусклые, размытые тона. Он медленно повернул руку, разглядывая её, как будто надеясь найти на ладони следы сна — того сна, где ещё были она, море, их разговор…       Но там ничего не было.       Сжав губы, он провёл ладонью по лицу, собирая в кулак все эмоции, которые рвались наружу. Грудь горела, в горле стоял ком, но он не позволял себе слабину. Не сейчас. Не после всего.       Он глубоко вдохнул, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие.       Потолок над ним был белым, пустым, безжизненным.       Так же, как и та часть его жизни, что осталась там — на набережной, в её улыбке, в звоне их колец.       Но этого больше не было.       С самого утра небо превратилось в бурлящий котел. Не было ни капли дождя — только яростные вспышки молний, разрывающие багровую пелену туч. Каждый удар сотрясал дом, будто под ним рвутся бомбы от тяжелой бомбардировки. Вещи в комнате дрожали, а по стенам пробегали трещины из которых ссыпалась белая пыль. Рихтер подойдя к затемнённой серой стене, достал из кармана фломастер, присев, не глядя на саму стену, он начертил вертикальную черту, словно отмечая невидимую метку.       Воздух гудел — низко, навязчиво, словно где-то вдали работал гигантский генератор. Воздух был пропитан гарью, хотя ни огня, ни дыма видно не было. Просто запах — едкий, металлический, как будто город уже сгорел, но никто этого еще не заметил.       Раскаты молний и грома били точно в цели. В уцелевшие шпили небоскребов, в рекламные вывески, в антенны на крышах. Каждый разряд оставлял после себя светящийся алый след, будто воздух на мгновение прорывали лазером. Башня небоскреба, их конечная цель, пылала — не от огня, а от электрических разрядов, окутывающих ее, как сеть.       Звук. Он сводил с ума. Не просто гром — а вой, будто само небо скрипело под весом чего-то невидимого. Иногда казалось, что в этом гуле есть ритм. Почти как речь. Почти как насмешка.       Бэн прижал лапки к голове, его сенсоры залились тревожным синим увидев, как Рихтер выйдя в главную комнату, подошел к окну.       — Это не просто гроза, — прошептал Рихтер, прищурившись от очередной вспышки. — Оно знает, что мы идем.       Сумка, набитая до отказа провизией и необходимыми вещами, с глухим стуком плюхнулась на пол, подняв облачко пыли. Рихтер провел ладонью по лицу, стирая пот, и медленно окинул взглядом убежище — эти стены, ставшие домом на столь долгие годы. Его взгляд скользнул по трещинам на потолке, знакомым до каждой неровности, по следам от пуль на бетоне, напоминавшим о прошедших сражениях, по стертому углу, где всегда хранилось его оружие, готовое к любой опасности. Он задержал взгляд на старом телевизоре, на котором они с Бэном коротали вечера, просматривая одни и те же фильмы, словно пытаясь сохранить хоть что-то от прошлого.       В голове проносились воспоминания — как они нашли это место, как укрепляли его, как отбивались от ужасов этого места. Каждая вещь в этом убежище напоминала о пережитом, о потерях и о тех, кто был рядом, а теперь остался где-то здесь, но одновременно так далеко.       Бэн, продолжая свои приготовления, подлетел к Рихтеру. Он начал выписывать что-то своей механической рукой в воздухе, пытаясь, вероятно, что-то сказать. «Ну, что, готовимся?», — раздался его голос.       Рихтер глубоко вздохнул, глаза его затуманились. Он медленно покачал головой. — Дай еще время… — проговорил он, полушепотом, словно боясь спугнуть что-то важное, что еще осталось в этих стенах. Словно ему нужно было собрать воедино все свои чувства, все свои воспоминания, прежде чем сделать свой последний шаг.       Возле старого телевизора лежала последняя стопка видеокассет. Рихтер присел на корточки, пальцы скользнули по потрепанным этикеткам. Его рука замерла на одной — «THIS IS HOW I AM», той самой, чей текст вчера вечером они с Мияби вспоминали на крыше. Кассета была особенно потрепанной, с переклеенной несколько раз этикеткой, на которой, казалось, остались отпечатки его собственных пальцев.       Он вытащил её из стопки, почувствовав под пальцами шероховатость старой пленки. Проведя по ней рукой, словно прощаясь с прошлым, он понимал, что не сможет их все забрать с собой. На секунду перед глазами всплыли кадры — тот самый монолог под закат, который он когда-то впервые увидел здесь, в этом самом убежище, в одиночестве, заедая консервами, пытаясь заглушить боль и одиночество. Это было его личное откровение, его способ выжить.       С минуту Рихтер стоял неподвижно, его взгляд был устремлен в никуда, погруженный в воспоминания. Затем, словно приняв окончательное решение, он решительно шагнул к сумке. Аккуратно, почти бережно, он положил кассету сверху, поверх компаса, аптечки и патронов. Не самое необходимое для выживания, но необходимое для… чего-то другого. Для памяти. Для того, чтобы помнить, каким он был здесь. И каким стал.       В углу, заваленный деталями и инструментами, Бэн вновь что-то яростно паял, его сенсоры горели интенсивным синим светом. Рихтер хотел спросить, что тот мастерит, но увидев, как механические пальцы банбу дрожат от сосредоточенности, лишь молча кивнул сам себе — пусть работает. Утро близко.       Где-то снаружи уже серело небо окрашиваясь в алый цвет — первые предвестники рассвета.       Повернув голову в сторону комнаты Мияби, он моментально вспомнил день, когда она только появилась здесь. Испуганная, раненая, хрупкая девушка, чьи лисьи уши были прижаты к голове от страха, взгляд ее был полон недоверия, а в глазах читалась боль, такая глубокая, что она словно прожигала его изнутри. Он вспомнил, как долго она не могла прийти в себя, как боялась его и Бэна, шарахалась от каждого движения, как будто они собирались причинить ей боль. Он вспомнил, как медленно, по крупицам, возвращалась к жизни: сначала робкие взгляды, потом сдержанные ответы, затем редкие улыбки, а потом… потом она начала смеяться. Она не была похожа ни на кого из тех, кого он встречал в его прежней жизни исходя из памяти. Её присутствие внесло что-то новое в его жизнь, что-то, чего он не испытывал уже давно… надежду. Он не помнил, когда в последний раз он так о ком-то заботился. Он вспомнил тот день, когда, наконец, она сама ему улыбнулась, её глаза сияли, как два рубина, а в её улыбке читалась благодарность. Именно тогда он понял, что готов пойти на всё ради этой хрупкой девушки, для которой теперь так много значили эти старые стены. И сейчас, стоя здесь, он вдруг почувствовал, что оставить это место, оставить её… это больнее, чем любая битва.       В белоснежной ванной комнате, освещенной резким светом одинокой лампы, что сотрясалась от каждого удара молнии снаружи, Мияби стояла перед зеркалом, опираясь руками о холодный фарфор раковины. Ее отражение в потрескавшемся зеркале казалось чужим — бледное лицо с темными кругами под глазами, спутанные волосы, уши, беспокойно подергивающиеся при каждом шорохе старого дома. Капли воды с ее лица падали в раковину, звук каждой из них гулко разносился по пустой ванной, усиливая тишину, которая прерывалась громом. Она пристально изучала свое лицо, будто пытаясь найти в нем следы той девушки, что была здесь несколько недель назад — напуганной, раненой, полной недоверия и наивной надежды.       Внезапно ее пальцы сжали край раковины до побеления костяшек. Отражение в зеркале дрогнуло — то ли от ее дрожи, то ли от трещины, пересекающей стекло. Где-то в доме скрипнула половица, и ее чуткие уши мгновенно насторожились, поворачиваясь в сторону источника звука.       Но было тихо. Только ее собственное дыхание нарушало молчание, казавшееся гнетущим. Мияби медленно выпрямилась, проводя ладонью по лицу, стирая последние следы воды — или чего-то еще, что пыталось скрыть. В ее глазах, отражавших холодный свет лампы, читалась твердая решимость, но и тень страха.       — Я проделала такой большой путь, чтобы дойти до этого момента…       Внезапно в зеркале мелькнуло движение — не ее собственное отражение, а что-то другое, тень, ускользающая в глубине стекла. Она резко обернулась, но за спиной была лишь пустота, лишь едва уловимый запах сырости.       — Теперь повернуть назад нельзя. — прошептала она, но тут же почувствовала легкое дуновение на шее, будто чье-то ледяное дыхание. Ее уши напряглись, поворачиваясь к источнику, но в комнате стояла мертвая тишина, лишь слабое жужжание пошатывающейся лампы.       Внезапно свет лампы мигнул, и в этот миг, в зеркале она увидела не себя, а искаженное отражение — той Мияби, напуганную и израненную, но теперь с искаженным, полным ненависти лицом. Та девушка в зеркале смотрела на нее с немым укором, ее губы шевелились, произнося беззвучные слова, что-то злое и непонятное.       Мияби отпрянула, ударившись спиной о стену, в ужасе закрывая глаза. Сердце бешено колотилось в груди, готовое выпрыгнуть из груди. Она зажмурилась, пытаясь подавить панику, а когда открыла глаза — в зеркале снова было только ее собственное отражение, но теперь с каплями пота на лбу и мучительным предчувствием.       — Просто усталость, — попыталась убедить себя Мияби, но пальцы ее дрожали, когда она снова взялась за ручку двери. В этот момент она заметила — на обратной стороне ее ладони, прямо под кожей, проступили едва заметные красные прожилки, пульсирующие в такт ее бешеному сердцебиению, словно какая-то странная сеть пронизывала ее плоть.       Она резко вытерла руку о юбку, и странный узор исчез. Но ощущение, что что-то не так, что-то чужое завладевает ей, осталось. Последний взгляд в зеркало. Молчание. Вид на белоснежную комнату освещенную лишь ярким округленным светом лампы. Вздох.       Мияби вышла из ванной, резко захлопнув дверь с глухим стуком. Она осознала, что больше не увидит этой комнаты и что произошло в ней навсегда останется там. Её пальцы на мгновение задержались на ручке, будто невольно проверяя, надежно ли закрыто. По спине пробежал холодок — не от сквозняка, а от странного ощущения, будто за той дверью осталось что-то важное, что-то… чужое.       — Мияби! — Голос Рихтера прозвучал резко, как выстрел.       Она вздрогнула, обернувшись. Он стоял у большого окна в гостиной, его обычно невозмутимое лицо было напряжено, а пальцы сжимали подоконник так, что белели костяшки.       — Иди сюда. Быстро.       Она подошла, не спрашивая — по его тону было ясно, что это важно. Когда она встала рядом, Рихтер молча указал в окно, и у Мияби перехватило дыхание.       За стеклом разворачивалась сюрреалистичная картина. Над тем самым высотным зданием — их конечной точкой маршрута висела неестественно густая пелена тумана, кроваво-красного оттенка, как будто небо истекало красной ртутью. Алые облака извивались, словно живые существа, образуя зловещие спирали и медленно поглощали рассветное небо.       Чувствовалось, как воздух на горизонте становился тяжелее, насыщался статическим электричеством. Волосы Мияби начинали дергаться, а на языке появился металлический привкус. Внезапно яркая вспышка ослепила её — молния причудливой зигзагообразной формы разорвала небо вдалеке, оставив после себя темный шрам в облаках. За ней последовала вторая, третья — каждая странной, неестественной формы, будто кто-то рисовал их по стеклу гигантской рукой.       — Неужели… Бесхвост начинает терять контроль и высвобождать души тех, кого он забрал. Мы можем опоздать! — прошептала Мияби, ощущая, как её голос дрожит. Её пальцы непроизвольно вцепились в рукав Рихтера.       Он не ответил сразу. Его глаза, отражающие адское зарево за окном, были полны тревожного понимания. Когда он заговорил, голос звучал неестественно глухо:       — Мне кажется, или мы уже опаздываем. Ощущение, что мы достигли той самой точки невозврата, — Рихтер, не сводя глаз с надвигающейся алой бури, проговорил эти слова в воздух, словно пытаясь убедить самого себя. Его голос был тихим, но в нем слышалось отчаяние.       Внизу раздался оглушительный грохот — будто огромный кусок стены рухнул под невидимым натиском. Дом содрогнулся, с потолка посыпалась белая крошка.       — Так, всё! Отбой сборам, выдвигаемся немедленно! Бэн, хватай, что можешь, и выходим! У нас нет времени ждать. — Рихтер отвернулся от окна, его лицо было полно решимости.       Рихтер резко закинул переполненную сумку на плечо, почувствовав тяжесть, которая стала привычной за эти долгие месяцы скитаний. Автоматически проверяя затвор винтовки, он ощутил, как холодный металл коснулся его пальцев. В тусклом свете аварийных ламп, мерцавших, словно умирающие звезды, оружие блеснуло стальным отблеском, напоминая о неотвратимости надвигающейся битвы. Он повернулся к Мияби, его взгляд остановился на ней. Она стояла, сжимая пустые ножны, ее пальцы нервно перебирали потертую кожу, словно пытаясь почувствовать связь с чем-то утерянным. Ее лицо было бледным, глаза — широко распахнуты, в них читалась смесь страха и решимости.       — Рихтер, я че, зря макет города строил?! Ну ты мудила конечно! — Бэн, несмотря на царящую вокруг атмосферу хаоса, не мог удержаться от своего обычного ворчания. Его сенсоры яростно мигали красным светом, отражаясь в осколках стекла и пыли, что кружились в воздухе, вздымаемые порывами ветра. Бэн яростно пинал свои подделки, его механические лапки судорожно сжимались и разжимались, будто он всё ещё пытался ухватиться за разрушенный план, за тот хрупкий мир, который он пытался построить.       Рихтер проигнорировал вспышку ярости Бэна, его взгляд по-прежнему прикован к Мияби, словно пытаясь увидеть в ней ответы на все вопросы.       — Когда окажемся на вершине… — его голос звучал хрипло, словно от долгого молчания, — что именно мы должны сделать? Какова наша конечная цель?       Мияби подняла ножны, и странный, почти потусторонний свет сыграл на их поверхности, словно подчеркивая их необычное происхождение. В этот момент она казалась воплощением древней силы, хрупкой, но непоколебимой.       — Вернуть меч в ножны, — она говорила медленно, словно вспоминая древнее пророчество, слова которого глубоко запечатлелись в ее сознании. — Это вернет мне контроль над Бесхвостом. Остановит весь этот ужас. Навсегда.       Её глаза встретились с его, в них отражалась та же самая решимость, что и у него. И что-то большее… надежда.       — Но для этого… мне нужно быть там, где всё началось. На самом верху.       Где-то в глубине здания рухнула ещё одна стена, погребая под обломками остатки их прошлого, остатки их надежд. Пыль закружилась в воздухе, густой пеленой окутывая их, но ни один из них не дрогнул, ни один не отступил.       — Тогда пошли, — Рихтер резко кивнул, поправляя ремень сумки. Его голос звучал твердо, несмотря на все сомнения и страхи. — Бэн, ты с нами или предпочитаешь ныть здесь, в руинах?       Бэн яростно замигал сенсорами, его механические лапки заметались, словно он искал что-то потерянное. Но тут же, словно смирившись с неизбежным, он подскочил к ним, пыхтя и скрипя механизмами.       — Да пошли уже, кретины! Но если сдохнем — я вам в следующей жизни такого устрою! Замучаю вас всех!       Они двинулись к выходу, оставляя за спиной разрушенное убежище, все свои надежды и мечты. Впереди была башня, возвышающаяся над всем городом, словно гигантский маяк, призывающий их к последней битве. И ответы, которые они искали все это время, ждали их на вершине. Ответы, которые могли спасти этот «мир», или же погрузить его во тьму навечно.       — Подождите… — Мияби резко остановилась, её голос прозвучал неожиданно чётко среди рёва грозы.       Рихтер и Бэн замерли на месте, медленно оборачиваясь. В свете молний лицо Мияби казалось неестественно бледным, а глаза горели странной решимостью.       — Если в этот мир попадёт кто-то ещё… — она сжала ножны меча так, что побелели костяшки, — нам следует оставить хоть какое-то предупреждение.       Рихтер нахмурился.       — Мы закрываем этот кошмар навсегда. Все наблюдатели исчезнут, и этого места больше не будет. О чём ты?       Молния ударила где-то совсем близко, осветив на мгновение три фигуры среди руин. В её свете Бэн увидел, как дрогнули губы Мияби.       — Лидия… — она произнесла это имя так тихо, что слова едва не потерялись в грохоте, — она же наблюдатель.       Рихтер вздрогнул, будто по нему пропустили разряд тока. Его пальцы непроизвольно сжали ремень винтовки, когда он опустил взгляд, словно ища ответа в трещинах на полу, в каждой из которых, казалось, отражалась его собственная растерянность.       — Как мы это сделаем? — спросил он глухо, поднимая глаза. В них отражались багровые всполохи молний за окном, смешиваясь с новым, странным огнём — пониманием неотвратимости.       Мияби уже копалась в потрепанном рюкзаке, что лежал у двери, вытаскивая три цилиндрических аккумулятора в защитных кожухах. При свете очередной молнии зеленый светодиод на одном из них слабо мигнул, подтверждая, что они все еще рабочие.       — Плутониевые батареи из того комплекса, которые мы принесли, — её голос звучал деловито, но пальцы дрожали, когда она протягивала их Бэну, понимая всю хрупкость их плана. — Если подключить к ним аварийные лампы из коридора — будут гореть десятилетиями. Надеюсь, этого хватит.       — Так же, нам следует повесить какую-либо ткань из окна, чтобы она контрастировала на фоне статичного мира, тем самым, привлекла внимание. Это увеличит наши шансы. — Добавила Мияби.       Бэн яростно замигал сенсорами, беря батареи своими механическими лапками, словно это были самые драгоценные артефакты.       — О, да я из этого вечный светильник сделаю! Будет светить ярче солнца! Только… — он резко обернулся к Рихтеру, его сенсоры замигали с тревогой, — а шкурку где брать будем? Всё ведь погорело! Я все для макета израсходовал!       Рихтер молча зашел обратно в дом и снял со стола скатерть — ту самую, которая встречала, и Рихтера, и Мияби в этом доме, ту, что хранила тепло и воспоминания о редких моментах спокойствия. В ее потрепанном виде он видел отражение своей собственной судьбы.       — Режем, — коротко бросил он, доставая нож. Его движения были резкими и отточенными, как у человека, привыкшего к насилию.       Мияби кивнула, её лицо выражало понимание и готовность. Когда Бэн возился с проводами, бормоча ругательства и хвастаясь своим гением, Мияби и Рихтер развернули скатерть на полу. Рихтер провел ножом, сделав из неё один длинный лоскут, грубый, но надежный.       В этот момент весь дом содрогнулся от особенно мощного удара. Пыль посыпалась с потолка, словно погребальный пепел, с характерным хрустом предвещая скорое разрушение. Стало ясно, что времени у них почти не осталось.       — Время вышло! — завизжал Бэн, закручивая последние провода, его механические лапки метались в панике. — Включается! Молитесь всем богам, чтобы оно заработало!       Лампа вспыхнула резким, болезненным красноватым светом, бросая мертвенные тени на их лица, искажая их черты. Рихтер поднял импровизированное знамя и резким движением насадил его на торчащий из стены ржавый металлический прут. Ткань развернулась с шелестом, будто вздохнула, словно прощалась с этим местом.       Теперь над руинами, в обрамлении пустого окна, висел их последний след в этом месте — трепещущее на ветру предупреждение, освещённое холодным светом, который, возможно, не погаснет ещё долгие годы, свет надежды в бездне отчаяния.       — Теперь идём, — прошептала Мияби, кладя руку на плечо Рихтеру, чувствуя его напряжение.       Но Рихтер ещё секунду смотрел на это странное знамя, на этот символ их отчаяния и надежды. В его глазах читалась грусть.       Где-то в глубине души он знал — кто-то обязательно найдёт это послание. Возможно, уже завтра. Возможно, через сто лет. А может, в тот самый момент, когда их мир окончательно перестанет существовать. Но они должны были оставить этот след — как бутылку, брошенную в океан времени, как последнюю искру надежды для тех, кто осмелится пойти по их следам.       На пороге они замерли, окидывая последним взглядом комнату, ставшую им домом. Телевизор с застывшим кадром — улыбающиеся актёры в старом фильме, навсегда застывшие в своём счастливом моменте. Продавленное кресло, хранящее отпечатки их тел — вмятину от тяжёлых сапог Рихтера, запах зеленого чая, что любила Мияби и царапины от металлических лапок Бэна. Стол с тремя кружками, в одной из которых ещё оставался тёмный налёт от недопитого кофе, словно сейчас начнется чаепитие. Всё выглядело так, будто они просто вышли на минутку и вот-вот вернутся — если бы не свет аварийной лампы, бросающий мертвенные тени на стены, и не бешеная симфония бури за окном.       Они переглянулись. Три вздоха прозвучали почти одновременно —будто сбрасывая с себя груз прошлого, груз воспоминаний, которые больше не могли их сдерживать. Рихтер захлопнул дверь с глухим стуком, специально не запирая её. Пусть будет знаком. Пусть будет приглашением.       Лестничную площадку наполнил гул спешных шагов. Рихтер шел впереди, ведя за собой остальных, его фигура, освещенная отблесками молний, казалась решительной и непоколебимой. Спрыгивая через несколько ступенек, Бэн удивленно осматривался вокруг, его сенсоры сканировали каждый угол, каждый тёмный проем, пытаясь найти признаки опасности. Лишь Мияби изредка подхватывала мелкого Банбу, чтобы тот не упал, её движения были быстрыми и ловкими, словно она предугадывала каждое его движение. На горизонте длинного коридора виднелась белая улица, освещенная тусклым красным светом, словно в конце тоннеля их ждала свобода.              Они вышли на улицу, и теплый, тяжелый воздух ударил им в лица, словно невидимая стена, насыщенная запахом гнили и озона, предвещая что-то ужасное. Рихтер замер на мгновение, его ноздри расширились, вдыхая странно-сладковатый запах озона и пыли перед грозой, которого он не чувствовал уже так давно. На его обычно непроницаемом лице промелькнуло что-то похожее на удивление — словно он вспомнил, каким был мир до того, как его поглотила тьма, до того, как небо окрасилось в багровые тона. Он словно впервые чувствовал, каково это — ждать дождь, который так и не начинался уже много лет.       Мияби машинально протянула руку, её пальцы растопырились в ожидании первых капель, будто отголосок древнего инстинкта, напоминая о связи с природой, которая почти утрачена. Но ладонь оставалась сухой, лишь липкий от влажности воздух обволакивал кожу, создавая неприятное ощущение. Её уши нервно подрагивали, улавливая странные звуки — где-то вдали металлический скрежет смешивался с глухими ударами, будто огромное, больное сердце билось под асфальтом, словно сам город был живым существом, страдающим в агонии.       Бэн крутился на месте, его сенсоры работали на пределе, пытаясь анализировать окружающую среду, предупреждая об опасности. — Эй-ей, да тут весь город будто в кислоту окунули! — он тыкал лапкой в стену ближайшего здания, которая была освещена алым светом, словно кровью, — Краска слезает, воняет жутко! Мне это не нравится!       Город действительно преобразился, превратившись в кошмарное отражение самого себя. Багровый свет, льющийся с неба, окрашивал всё вокруг в цвета старых кровавых оттенков, словно напоминание о пролитой крови и грядущих жертвах. Молнии, вспыхивающие где-то за плотной пеленой туч, на мгновение освещали улицы, превращая их в сюрреалистичную декорацию — тени от разрушенных зданий вытягивались и искривлялись, словно тянулись к группе костлявыми руками, пытаясь схватить их за ноги, разбитые витрины сверкали, как зубы гигантского хищника, голодного и беспощадного.       Рихтер медленно повернулся к главной дороге — той самой, что вела к башне, возвышающейся над городом, словно зловещий маяк. Асфальт казался неестественно чёрным, почти жидким, словно по нему текли реки тьмы. Он сделал первый шаг, и его сапог с глухим стуком опустился на покрытие. Звук слишком громко разнёсся в странной тишине, наступившей между раскатами грома, словно привлекая к ним чьё-то внимание. — Пошли, — сказал он просто, но в этом слове было всё — и решимость, и страх, и странное облегчение, что наконец-то началось то, к чему они так долго готовились, что они, наконец, встретятся лицом к лицу со своей судьбой.       Мияби и Бэн переглянулись, почувствовав, как её израненное и его механическое сердце бьются в унисон, предчувствуя надвигающуюся опасность. Они шагнули следом, оставляя за спиной убежище, которое уже перестало быть их домом, оставляя позади свою прежнюю жизнь. Впереди была только дорога, башня и ответы, за которые, возможно, придётся заплатить слишком высокую цену, ответы, которые могут спасти мир или же погрузить его во тьму навсегда.       Двигаясь по улицам, которые уже стали привычными для Мияби, она теперь, проходя по ним, действительно видела их руинами, не только физическими, но и руинами своей прошлой жизни, навсегда изменившейся. Для самой себя, для той, что осталась где-то глубоко внутри. Ведь раньше она принимала город таким, каким он являлся, научилась выживать в его суровых условиях, находить красоту в уродстве, но теперь, с осознанием своего предназначения, понимала, что её же меч создает здесь свою собственную реальность, более жуткую и опасную, пульсирующую отголосками изнывающих душ, запертых между мирами, готовых вот-вот вырваться наружу, подпитываясь энергией бушующей грозы. Они чувствовали, как страх, словно липкая паутина, окутывает их, проникая в каждый уголок души.       Легкими перебежками, прячась за обломками зданий, острыми, словно зубы, и оглядываясь по сторонам, где каждая тень могла скрывать опасность, группа двигалась вперед, словно тени, скользящие по багровому полотну города, пропитанному запахом металла и смерти. Рихтер, всегда шедший впереди, напряженно вглядывался в темные очертания горизонта, его рука непроизвольно ложилась на рукоять винтовки, готовая к любой угрозе. Он чувствовал, как ответственность давит на него, как груз вины за прошлое не даёт покоя. Каждое движение, каждый шорох заставлял его насторожиться, ведь сейчас они не просто шли к цели, они шли в логово тьмы.       Мияби, двигаясь следом, вглядывалась в окружающий мир, чувствуя, как энергия города меняется, мутирует, подчиняясь какой-то неведомой силе. Ее уши нервно подрагивали, улавливая едва слышные стоны, эхо чужих страданий, которые становились всё громче. Она знала, что каждая улица, каждый переулок таит в себе ловушку, и что они должны быть предельно осторожны.       Бэн, крутившийся рядом, словно обезумевший, продолжал сканировать обстановку, его сенсоры зашкаливали, предупреждая об опасности. «они повсюду…» — монотонно повторял он, пытаясь найти хоть какую-то логику в происходящем. Он был единственным, кто не чувствовал страха, но понимал, что им противостоит нечто непостижимое.       Все они понимали, что дорога предстоит не близкая, особенно пешком, но медлить уже нельзя, ведь каждый потерянный миг приближал их к неминуемой катастрофе. Время словно сжималось вокруг них, давя на плечи и без того измученные. Они должны были добраться до башни, должны были успеть, пока не стало слишком поздно.       — Я уже успела соскучиться по синему небу… — проговорила Мияби, прервав гнетущую тишину между напарниками, словно пытаясь разбавить тяжелую атмосферу. — Рихтер, расскажи, а почему весь город белый, однако море и небо имеет цвет. Почему эффект наблюдателя не сработал на них?       Рихтер недолго помолчав, не поворачиваясь к девушке, продолжая осматривать тёмные улицы, решил ответить на внезапный вопрос Мияби. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь легкая складка залегла между бровей.       — Эффект наблюдателя как раз таки и сработал, — его голос звучал приглушенно, словно он говорил что-то сокровенное. — Помнишь, когда мы пришли в парк, я сказал тебе, что мы не находимся в каверне. Мы находимся в нашем, обычном мире. Просто, где-то там, далеко, есть человек, что смотрит на одно и тоже солнце, что и мы. На одно и тоже море.       — На одно и то же небо и одну и ту же луну, — закончила Мияби, её голос звучал задумчиво. Она подняла глаза к багровому небу, словно пытаясь увидеть сквозь него тот далекий мир, где солнце светит ярко и небо синее. — Когда я вернусь я обязатель…       Внезапно на плечо Рихтера бесшумно упала красная пылинка, словно миниатюрная снежинка, сотканная из алого пламени. Мияби, не успев закончить фразу, заметила это падение необычного объекта. Красная, как агат, пылинка упала с неба, словно начался странный, потусторонний снегопад. Мияби замерла с полуоткрытым ртом, когда алая пылинка, переливаясь как расплавленный рубин, плавно опустилась на плечо Рихтера. Она протянула руку, но прежде чем пальцы успели коснуться его куртки, с неба начали падать другие.       Группа резко остановилась, задрав головы в небо, в замешательстве наблюдая за происходящим. Над ними нависла огромная грозовая туча, которая мерцая красными огнями, словно исполинское сердце, ритмично пульсирующее в багровом небе, сбрасывала этот алый пепел на землю. Завораживающее и пугающее зрелище. Рихтер, опустив винтовку, словно забыв о надвигающейся опасности, вытянул руку вперед и собрав пару таких «снежинок», поднес их к лицу, всматриваясь в их структуру. В его глазах промелькнуло удивление.       — Чувства такие… приятные… теплые, — пробормотал он, словно очарованный. На его обычно суровом лице появилась тень улыбки.       Мияби, завороженно наблюдая за Рихтером, который, казалось, забыл обо всем на свете, собрав на ладони несколько таких же «снежинок», начала мять их в руках. Действительно, казалось, что они таяли в руке, излучая очень приятное тепло, разливающееся по телу, как нежное прикосновение, словно смывая усталость и тревогу. Ее лицо расслабилось, словно тяжелый груз спал с плеч, а на смену пришла некая беззаботность.       Каждая снежинка горела изнутри, как уголёк, оставляя за собой мимолётный светящийся след, словно искры, рожденные из самого сердца тьмы. Воздух наполнился тёплым мерцанием, превращая разрушенный город в сюрреалистичную зимнюю сказку — если бы не зловещий багровый оттенок этого снегопада, напоминающий о том, что это лишь иллюзия.       Бэн подпрыгнул, пытаясь поймать одну из них, его механические лапки неуклюже ловили искры, падающие с неба.       — Ой, горячо! Нет, стоп, приятно! Что за хрень? — его голос звучал сбито, словно он боролся с противоречивыми чувствами.       Мияби, забыв про всякую осторожность, собрав в ладонь несколько искр, поднесла их к лицу, вдыхая их теплый аромат. Они таяли на коже, оставляя ощущение тёплой ванны после долгой ночи, словно смывая все страхи и сомнения. Мысли вдруг стали такими лёгкими, плывущими по течению блаженства…       — Мы же… мы же должны идти… — её голос звучал вяло, без привычной собранности, словно она говорила во сне.       Где-то в глубине сознания билась тревога, словно слабый сигнал бедствия — это неправильно, это опасно, но тело отказывалось слушаться, погружаясь в блаженное оцепенение, поддаваясь сладким уговорам.       Бэн первый опомнился, осознав нависшую опасность. Его сенсоры взорвались тревожным фиолетовым, сигнализируя об аномальной активности, об опасности, которую они не осознавали.       — ЭЙ! Да вы чего, охренели совсем?! — завопил он, пытаясь вернуть их в реальность.       Он прыгнул и ударил Рихтера по колену, сбивая его с ног, потом схватил Мияби за юбку и потянул на себя, вырывая ее из транса, навязанного алым снегопадом.       Мысли Мияби резко заполнились теплыми воспоминаниями из прошлого, словно кто-то открыл старый сундук, набитый дорогими сердцу вещами. Все было скомкано и спутано, как обрывки сновидений, и сквозь золотистую пелену теплых дней просачивались образы и лица минувших лет, всплывали улыбки близких людей, моменты счастья, радости и любви, словно пытаясь вытеснить ужас настоящего. Она вспомнила запах свежескошенной травы, тепло рук матери, школьных времен с Чжу Юань, всё то, что казалось таким далеким и нереальным в этом разрушенном городе.       Дернувшись с места и потрясся головой в стороны, Мияби оглянулась вокруг будто после глубокого сна, увидев беспокоящегося Бэна, чьи сенсоры тревожно мигали, и застывшего в одной позе опечаленного Рихтера, который спиной стоял и всматривался в свою ладонь, словно пытаясь понять, что произошло.       Поняв, что она пребывала в чем-то вроде транса, вызванного этим алым пеплом, она почувствовала, как по спине пробегает холодок, а сознание наполняется тревогой. Она ощутила, как ускользает что-то важное, как ее воля поддается чужому влиянию. Медленно подойдя к Рихтеру, не сводя глаз с его профиля лица, словно боясь спугнуть хрупкое мгновение. Внезапно, она увидела одинокую слезу, скатывавшуюся по его щеке, словно алмаз, контрастирующий со всем этим ужасом происходящим вокруг и подтверждающий то, что Рихтер еще живой, что в нем еще есть что-то человеческое, что он способен чувствовать. Она медленно положила руку на его плечо пытаясь привести его в чувство, вернуть в реальность, но Рихтер спокойно повернул голову в сторону Мияби, показывая этим то, что он не был в трансе. Он не решился соприкасаться взглядами, словно боялся, что она увидит в его глазах всю ту боль и отчаяние, которые он так тщательно скрывал.       — Пошли, нам нужно идти, — прошептала Мияби, сжимая его плечо, словно пытаясь передать ему свою решимость и надежду. Ее голос, тихий и нежный, прозвучал как призыв к действию, как напоминание о том, что они не могут позволить себе сдаться, что они должны идти дальше, несмотря ни на что.       — Двигаемся, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Первый шаг дался с усилием, будто асфальт под ногами внезапно стал вязким. Но уже второй был увереннее. К третьему он вернул себе привычную боевую осанку — плечи напряжены, спина прямая, взгляд, пронзающий пространство перед собой.       Мияби повернулась к Бэну. Маленький банбу стоял, широко расставив механические лапки, его сенсоры горели тревожным фиолетовым. Каждый датчик на его корпусе был напряжён до предела, антенны-усики дрожали, улавливая малейшие колебания воздуха.       — Бэн… — начала Мияби, но он резко поднял механическую лапку, прерывая её. Его сенсоры замигали тревожным оранжевым светом.       — Погоди, ушастая, — прошипел он, прижимая лапку к «груди», где обычно находились его основные датчики. — Я чую Собезу…       — Какую ещё Собезу? — Мияби нахмурилась, её лисьи уши нервно подрагивали. — Её здесь нет. Давай, идём!       — Нет, есть! — Бэн яростно затряс головой, антенны на его макушке дрожали от напряжения. — Она где-то рядом… Кто-то идёт!       — В смысле «кто-то идёт»? — голос Мияби стал резче.       В этот момент Рихтер, услышав перепалку, резко остановился и развернулся к ним. Его пальцы автоматически легли на спусковой крючок винтовки.       — Кого ты там чувствуешь? — его низкий голос прозвучал как удар хлыста. — И чем?       Бэн замер, его сенсоры сузились, будто фокусируясь. Когда он заговорил снова, его обычно скрипучий голос звучал неестественно серьёзно:       — Чую всеми датчиками, мальчик мой. Прямо за тем углом — шаги. Тяжёлые. Медленные. — Он повернул голову в сторону разрушенного перекрёстка. — Я их улавливаю… как вибрацию.       Рихтер, крепче сжав винтовку, поднял её в сторону угла, о котором говорил Бэн, напряженно всматриваясь в темноту. От Рихтера до края здания около сорока метров, и он знал, что даже такого расстояния ему должно было хватить, чтобы вновь встретиться лицом к лицу со своим страхом. В голове проносились сотни мыслей о том темном силуэте, который преследовал их, о том, что вот он вновь появился здесь, готовый нанести удар. Он был готов к стрельбе, его палец лежал на спусковом крючке, готовый выпустить смертоносный свинец в любую опасность. Он увидел, как из-за угла появилось красное свечение, надвигающееся из-за угла и освещающее серую поверхность под ним, словно зловещий предвестник. Рихтер прицелился в коллиматорный прицел, установленный на его винтовке, но внезапно он удивился, его брови нахмурились.       — Бэн, ты что-то с прицелом сделал? — не сводя глаз с цели, спросил Рихтер, его голос был напряженным, полным недоверия.       — Нет, а че с ним? — отозвался Бэн, его сенсоры тревожно мигали.       — У него точка красная загорелась, он работает… — пробормотал Рихтер, словно не веря своим глазам.       — Я ничего с ним не делал, родной, может само починилось? — пропищал Бэн, его голос звучал неуверенно.       — В этом городе что-то когда-то само чинилось, глупыш? — огрызнулся Рихтер, его взгляд не отрывался от угла.       В этот момент, поверх прицела падает алая снежинка, которая в моменте впиталась в стекло, и красная точка прицеливания стала гораздо ярче, четче, словно усиленная какой-то неведомой силой. Рихтер в моменте понял, что весь этот пепел заряжает предметы, восстанавливая их изначальные свойства.       Но эти мысли стерлись словно вспышка молнии, когда он увидел то, что покосило его взгляд, а челюсть заставило опуститься, не веря своим глазам. Из того угла вышел солдат вооруженных сил Эриду, окруженный красным свечением, точно таким же, как и пепел с неба и то громовое облако над их конечной целью. Еле переплетая ноги и идя боком, словно не видя никого, неуклюже двигался по этому забытому городу, словно марионетка, управляемая какой-то неведомой силой. Его форма, когда-то гордо украшенная знаками отличия «Хризоберилловой» дивизии, теперь была изорвана, покрыта слоем пыли и пепла, словно он только что вылез из могилы. Рихтер понял, что этот солдат был из тех подразделений которые вместе с ним пали в «Нигде», и погибла в той проклятой бойне, о которой он пытался забыть. Челюсть Рихтера задрожала, в висках закипела кровь, словно лава, обжигая его мозг. Он не мог представить то, что сейчас происходило, это было выше его понимания, это нарушало все законы, в которые он верил в этом городе. Его прошлое восстало из мертвых, чтобы преследовать его.       Рихтер замер, наблюдая, как багровое свечение окутывало фигуру незнакомца, словно жидкий огонь, охвативший его с головы до ног, словно превращая в ходячий факел. Каждый его шаг сопровождался неестественными, рывковыми движениями — ноги заплетались, будто забывшие, как ходить, словно их заставляли двигаться против воли, руки болтались безвольными плетьми, пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно он пытался ухватиться за ускользающую реальность.       Его голова склонилась под невозможным углом, словно шейные позвонки больше не выполняли свою функцию, он словно кукла, с которой жестоко играли. Из-под потрёпанного козырька каски струился тот же зловещий красный свет, осыпая землю алым пеплом, словно он был проклят, словно из него источалась сама смерть. Каждая частица, касаясь асфальта, на мгновение вспыхивала, словно сжигая остатки былой жизни, прежде чем погаснуть, оставляя после себя крошечное тлеющее пятно, он оставлял за собой след своего собственного разрушения.       Тело солдата двигалось с жуткой, механической точностью, будто кто-то заставлял его идти вперёд.       Рихтер почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки, несмотря на тепло, исходящее от алого пепла. Это было не просто свечение — оно пульсировало в такт каким-то неведомым ритмам, словно сердцебиение самого города, словно он был связан с этим местом неразрывными узами. А пепел… пепел казался живым, намеренно осыпаясь именно там, где в следующий момент должен был ступить солдат, будто отмечая его путь, словно указывая, куда ему идти, словно направляя его к какой-то зловещей цели.       — Это… не может быть… — выдохнул Рихтер, чувствуя, как винтовка вдруг стала невыносимо тяжёлой. Его челюсть сжалась до боли, а в висках застучала кровь, словно пытаясь вырваться наружу.       Бэн издал механический стон, отползая назад. Мияби инстинктивно пыталась схватиться за меч, но её пальцы предательски дрожали не ощущая в ножнах рукоять.       Солдат сделал ещё шаг. И ещё. Его шаркающая походка оставляла на асфальте светящиеся следы…       — Стой! — вырвалось у Рихтера, его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в звенящей тишине.       Солдат замер на месте, его тело дёрнулось, будто вспомнив давно забытые команды. Он попытался выпрямиться, приняв строевую стойку — плечи назад, грудь колесом, но его ноги дрожали, а руки висели, как плети.       Сердце Рихтера колотилось так сильно, что боль отдавала в виски. Дыхание стало частым, прерывистым — вдох-выдох, — будто он бежал марафон, хотя не сделал ни шага.       Ещё немного, и он потеряет контроль сбив все в своей груди в одну большую кашу.       Солдат медленно повернулся к нему, обнажая фронтальный вид.

      И тогда Рихтер увидел.

      Из-под изорванного шлема проглядывало лицо — вернее, то, что от него осталось, словно картина, разорванная на две неравные части, жуткий диптих, представляющий жизнь и смерть одновременно. Одна половина была целой: живой глаз, устремленный в пустоту с невыразимой тоской, бровь, скула, губы — всё, как у обычного человека, сохранившего отблеск жизни, словно он еще дышал, словно он все еще был здесь. Но другая… Другая была скелетом, обтянутым тонкой плёнкой плоти, словно пергаментом, на котором были написаны ужасные истории, словно он был заживо погребен, а затем выкопан. Череп просвечивал сквозь полуразложившуюся кожу, как зловещий оскал смерти, а в пустой глазнице копошилось что-то алое, словно тот самый пепел пытался слепить недостающие части, заполнить пустоту своим тлеющим пламенем, словно одержимый желанием воссоздать утраченное. Пепел, словно живая субстанция, медленно формировал подобие глазного яблока, сплетая нити алого света и пыли в нечто, отдаленно напоминающее зрачок.       Нижняя челюсть держалась на волоске — мышцы и сухожилия были видны, как на анатомическом пособии, словно он был экспонатом в музее мертвых, словно кто-то пытался изучить процесс разложения. И всё же… Несмотря на этот ужасный вид, в его движении было что-то знакомое, что-то, что заставляло Рихтера замереть, не в силах отвести взгляд. Что-то, что говорило о том, что под этой маской смерти скрывается часть его прошлого, что эта ужасная трансформация — не просто случайность, а часть какого-то зловещего плана. И все же…       Он улыбался.       Криво, неестественно, но улыбался       Спустя мгновение солдат издал душераздирающий вопль — звук, в котором смешались боль, ярость, отчаяние и что-то еще, чему не было названия, словно мольба о помощи, затерянная в эхе вечности. Его руки неестественно вытянулись вперед, пальцы скрючились, словно когти хищной птицы, и он бросился на Рихтера, двигаясь странной, ускоренной походкой, будто его кости не до конца слушались мышц, словно он был марионеткой, дергающейся за невидимые нити.       Рихтер среагировал мгновенно, инстинкты взяли верх над разумом. Три выстрела громко прозвучали в тишине разрушенного города, разрывая тишину зловещим эхом. Две пули попали в грудь, оставив после себя лишь небольшие отверстия, из которых сочился алый свет, словно из разбитого фонаря, свет, который питала та самая алая энергия. Но третья — третья угодила точно в лоб, прямо между живым глазом и пустой глазницей, разделив надвое его искореженное лицо, словно проведя черту между жизнью и смертью.       Солдат замер на миг, словно застыл во времени, его тело затряслось в последней судороге, словно в предсмертной агонии. Затем — словно хрупкая ваза, разбитая сильным ударом — он рухнул на спину, рассыпаясь на тысячи мелких багряных кристаллов, мерцающих осколков прошлой жизни. Они сверкали в воздухе, переливаясь всеми оттенками красного, словно капли запекшейся крови, прежде чем ветер подхватил их и понес в сторону далекой башни, где пульсировало то самое зловещее облако, словно возвращаясь к своему источнику.       Рихтер стоял, все еще сжимая винтовку, его дыхание было тяжелым, неровным, словно он пробежал долгий марафон. Дым от выстрелов медленно рассеивался в воздухе, смешиваясь с остатками алых кристаллов, создавая зловещую дымку, словно призрак его прошлого.       Бэн молчал — редкое для него явление. Его сенсоры были прикованы к месту, где только что стоял солдат, а маленькие механические лапки слегка дрожали.       Мияби медленно опустила руку, которая инстинктивно хотела вытащить бесхвост в момент атаки. Её лисьи уши прижались выпрямились, а взгляд метнулся к Рихтеру, ища в его глазах ответы на вопросы, которые она боялась задать вслух.       Тишина, наступившая после этого странного боя, была почти оглушающей. Даже ветер, уносивший последние кристаллы, казалось, стих, будто затаив дыхание вместе с ними. Только теперь они понимали — этот город еще не закончил с ними свои игры. И башня ждала. Все так же молчаливо. Все так же неумолимо.       — Куда же ты так хотел дойти? — обессилено проговорил Рихтер смотря на место, где пал этот боец. — И дошел ли?..       Тишину разорвал протяжный вой — не один голос, а десятки, слившиеся в леденящий душу хор, словно загробные стоны, доносящиеся из самых глубин ада. Из теней разрушенных домов начало выползать уже знакомое багровое свечение, мерцающее зловещим огнем, предвещая новый способ убить путников. «Они» услышали вопль своего товарища, разорвавший тишину города, словно крик боли, затерянный во времени. Они услышали до боли знакомые выстрелы, что погубили их самих когда-то, выстрелы, которые навсегда изменили «их» судьбу, превратив в этих жутких марионеток. Рихтер знал, что они надвигаются, чувствовал их приближение всем своим существом. Они пришли за ним, чтобы забрать его в свой мир, чтобы он разделил их участь.       — Бегом, вперёд! — его голос прозвучал как хлыст, обжигая воздух, резко возвращая всех к действительности, заставляя их действовать без промедления.       Бэн взвизгнул, его голос пронзил тишину, словно испуганный крик птицы, и рванул первым, его маленькие лапки мелькали, как шестерёнки перегретого механизма, с бешеной скоростью перебирая по мостовой, словно от этого зависела его жизнь. Мияби, переборов оцепенение, схватив сумку и бросилась следом, её уши взметнулись от резкого движения, словно пытаясь подтолкнуть её вперед, спастись от нависшей угрозы.       Рихтер бежал последним, спиной чувствуя приближение существ, оборачиваясь через плечо, чтобы хоть на мгновение увидеть надвигающийся кошмар. Тени на стенах шевелились, принимая зловещие формы, словно они оживали, готовясь поглотить их. Воздух гудел от того самого вопля, что теперь звучал со всех сторон, словно их окружили призраки прошлого, жаждущие мести, словно они попали в эпицентр шторма, где каждая секунда могла стать последней.       — К собору! Бегом к собору! — голос Рихтера прорвался сквозь жуткий вой, когда он остановился и дал длинную очередь из автомата. Пули прошивали тела тех, кого он когда-то называл братьями по оружию. Каждый выстрел отдавался болью в его душе — ведь перед ним были не просто монстры, а те самые люди, с которыми он делил последний паек в окопах, кто прикрывал его спину в бою.       Мияби, услышав резкие хлопки выстрелов, обернулась в тот самый момент, когда из-за обломков поднялась фигура в потрепанной медицинской форме. Это была санитарка — когда-то хрупкая девушка, чьи руки спасали жизни, а теперь её пальцы искривились в хищных когтях. Алый пепел струился из-под сдвинутого шлема, переплетаясь с распущенными волосами, создавая жуткую пародию на медицинские бинты. Не раздумывая, Мияби рванула вперед. Её кулак, сжатый до хруста в костяшках, со всей яростью врезался в челюсть существа. Удар был настолько сильным, что шлем со звоном отлетел в сторону, а тело санитарки рассыпалось на тысячи багряных кристаллов. Но вместо того чтобы исчезнуть, кристаллы разлетелись на ближайших «бойцов». Мияби с ужасом наблюдала, как осколки впитываются в их тела, затягивая пулевые отверстия, восстанавливая утраченные конечности. Те, кто секунду назад еле волочил ноги, теперь двигались с новой, пугающей уверенностью.       — Они… становятся сильнее… — прошептала Мияби, застыв на мгновение.       Её глаза встретились с пустым взглядом одного из существ. В той пустоте не было ничего человеческого — лишь бесконечная жажда мести.       Мияби выбежала на площадь перед собором, и перед ней открылась сюрреалистичная картина, словно сошедшая со страниц кошмарного сна. В серой мгле разрушенного города медленно передвигались фигуры в изодранной военной форме — солдаты батальона, превратившиеся в живые призраки, затерянные во времени и пространстве. Они бродили бесцельно, словно потерявшие память.       Каждого из них окутывало слабое багровое свечение, словно аура проклятия, делая похожими на блуждающие огоньки в кромешной тьме, обреченные вечно скитаться в этом аду. Алый пепел, падающий с неба, медленно оседал на их телах, словно питая их своей энергией, словно он был для них пищей, дарующей им ложную жизнь. Некоторые солдаты даже пытались ловить эти частицы своими неестественно вытянутыми пальцами, словно они были последней надеждой на спасение, словно они пытались ухватиться за утерянную жизнь.       Подбежав к стенам собора, Рихтер остановился и повернулся к Бэну, его лицо выражало решимость и отвагу.       — Бэн, идите к входному посту, укрепитесь там, как дойдете, скажите! — его голос был твердым, уверенным, словно он был готов принять любой вызов.       — Ок, босс. Ща начистим точку! — ответил Бэн, подмигнув зеленым светом индикаторов и помахав лапкой, его механический голос звучал бодро, несмотря на окружающий ужас, словно он был готов к любой задаче. Подхватив Мияби за собой, он быстро побежал к входному посту.       Мияби, повернувшись к Рихтеру, взволнованно спросила:       — А ты? — в ее голосе звучала тревога, она боялась за него.       — Я держу этот фланг, как закрепитесь там, я дойду до вас! — заверил Рихтер, его взгляд был устремлен вдаль, на надвигающуюся угрозу, словно он был готов пожертвовать собой ради их спасения.       Мияби одобрительно кивнула, понимая, что другого выхода нет, и пошла следом за Бэном, оставляя Рихтера одного, лицом к лицу с надвигающимся кошмаром.       Забежав на входной пост, Бэн ловко перепрыгнул через белые мешки с песком, которые, казалось, впитали в себя всю боль и страдания этого города. Его маленькие лапы уверенно схватили пистолет, годами пролежавший среди руин, словно забытый артефакт ушедшей эпохи. Пальцы с неожиданной ловкостью проверили обойму — патроны тускло блеснули в тусклом свете — и перезарядили оружие. Казалось невероятным, как это маленькое существо так уверенно обращалось с оружием, будто война была его естественной средой обитания. Уголком глаза Бэн заметил Мияби, которая в смятении озиралась вокруг, её лисьи уши нервно подрагивали, улавливая каждый звук в этом новом, опасном пространстве. Не раздумывая, он вытащил из темного угла поста короткий меч штурмовиков Алмазной дивизии — клинок с характерными зазубринами у основания и рукоятью, обмотанной потертой кожей.       — Это, конечно, не Бесхвост, Ушастая, но им ты владеть явно лучше умеешь, чем «пукалками» по типу наших с Рихтером, — сказал Бэн, его тон был одновременно шутливым и серьезным, словно он пытался подбодрить Мияби, напомнить ей о ее силе.       Мияби взяла меч, и сразу почувствовала разницу — этот клинок был тяжелее, грубее, словно выкован не просто из стали, а из самой жестокости войны. Её пальцы автоматически нашли баланс, и она сделала несколько пробных взмахов, клинок разрезал воздух с угрожающим свистом. Тело само вспомнило давние тренировки, движения становились всё увереннее — это был не просто боевой прием, а почти ритуальный танец, подготовка к неизбежной схватке.       В последний момент перед броском к собору её взгляд скользнул вверх по мрачному фасаду. Готические серые шпили, некогда устремлённые к небу, теперь кособочились, как сломанные пальцы, тянущиеся к земле, словно просящие о пощаде. Витражи, когда-то сиявшие святыми ликами, теперь зияли чёрными провалами, лишь кое-где сохранились осколки стекла, кроваво алеющие в утреннем свете просачивающийся сквозь багровые тучи, словно запекшаяся кровь на ранах этого места. Над главным входом, виднелась упавшая фигура ангела, что своим пальцем символично указывала на башню, что зияла на горизонте своим кровавым штормом на вершине. Указывала на Мияби, что стояла перед ним. Массивные дубовые двери, покрытые шрамами от пуль и взрывов, висели на последних петлях, скрипя от каждого дуновения ветра, словно жалуясь на свою судьбу. Из тёмного проёма веяло запахом, крови и чего-то ещё — чего-то древнего и нечеловеческого, словно из глубин ада.       Справа от входа одиноко стояла бронемашина переделанная под медицинские цели, с неё было снято все вооружение. Внешне она была целой, однако по неизвестным для Мияби причинам, она была не на ходу.       Внезапно, за углом раздались автоматные очереди. Громкие выстрелы разрывали тишину проклятого города, сообщая о том, что Рихтер принял бой. И вдруг все те сущности, что бродили бесцельно на площади, резко развернулись в сторону собора, словно ведомые невидимой силой, услышав то, что вызывало лишь ярость и раздражение, то, что напоминало им о предательстве и смерти, они услышали стрельбу. Внезапно из дверей собора появились алые силуэты, словно сгустки тьмы, напитавшиеся кровью и отчаянием, которые собирались выходить, чтобы пополнить ряды мертвых. Мияби, встав в боевую стойку со своим новым мечом, почувствовала его вес и силу, словно он был продолжением ее руки, а Бэн, гордо, как дуэлянт, наставив свой пистолет, словно вызывая на поединок саму смерть, были готовы к схватке, чтобы защитить друг друга, чтобы выжить в этом аду.       Из огромных дверей, словно из пасти чудовища, начали выходить раненые солдаты в сопровождении медиков, превратившихся в зловещих поводырей. Но это были не просто раненые — это были тени людей, лишенные души, движимые лишь жаждой мести и голодом. Ярость изливалась с их пустых взглядов, словно из бездонных колодцев отчаяния, со звериным оскалом, обнажающим окровавленные зубы, словно они были готовы разорвать любого, кто встанет у них на пути. Свисающие бинты, пропитанные алой жидкостью, лишь вселяли страх, словно это были нити, связывающие их с миром мертвых, словно они вот-вот должны были рассыпаться в прах. От одного их вида кровь стыла в жилах, и Мияби понимала, что им предстоит сразиться с самой смертью в лицах этих людей.       — К бою! — прокричала Мияби       В один миг, Бэн начал стрелять в толпу израненных бойцов батальона, его пистолет изрыгал огонь, с каждым выстрелом в голову, с каждым поверженным врагом, он лишь подпитывал силы оставшихся, так как их тела рассыпались на кристаллы, усиляя других, словно это был бесконечный круговорот смерти и тьмы. Мияби, подобно вихрю, сделала рывок вперед, и с одного маха рассекла двоих напополам, их тела разлетелись в разные стороны, словно тряпичные куклы, и их алый свет осветил брусчатку. Еще рывок, еще удар, ее меч стал продолжением ее воли, ее ярости, ее отчаяния. Брусчатка наполнялась алыми кристаллами, словно застывшей кровью, которые не успевали усилить остальных, так как Мияби была слишком быстра, слишком смертоносна, они разлетались в стороны от ее ударов. Взмах, очередное рассечение напополам, и сквозь вспышку алого огня, Мияби увидела, как «очеловеченный» санитар, который практически восстановился благодаря кристаллам остальных, словно вернулся к жизни, упал на колени перед израненным товарищем, которого подстрелил Бэн, словно он оплакивал его смерть. Время будто застыло для Мияби, она видела, как санитар, который несколько мгновений назад был безмозглым существом, пешкой тьмы, восстановился до состояния обычного человека, в его глазах появился разум, сострадание, словно проснулась его человечность, и он пытался помочь подстреленному товарищу, что рассыпался на кристаллы, словно пытаясь вернуть его к жизни. Водя руками по пустоте, пытаясь собрать эти крошки воедино, в его ввиде читалось оцепенение, шок и жалость, словно он осознал весь ужас произошедшего, словно он понял, что он натворил. Внезапно, он повернул голову на Мияби, и в его глазах прочиталась ярость за убитого товарища, за его разрушенную жизнь, за то, что у него отняли шанс на спасение. Но очередной выстрел Бэна ставит точку над этой встречей, прерывая его путь к окончательному искуплению, обрывая его связь с жизнью, превращая его в ничто.       Окончив свое скоротечное, но ужасающее сражение, Мияби услышала непрекращающиеся выстрелы за стенами собора. Звуки стрельбы сливались в сплошной грохот — настолько частые, что казалось, будто Рихтер ведет огонь сразу из нескольких автоматов одновременно. Его атака напоминала работу смертоносного механизма, не знающего усталости и пощады.       Выбежав за пределы поста, Мияби застыла в ужасе — вся площадь перед собором была заполнена солдатами батальона. Они двигались сплошной, неудержимой лавиной, их искаженные лица выражали только животную ярость. Некоторые беспорядочно стреляли по сторонам, другие просто бежали вперед, но всех их объединяло одно — нечеловеческая решимость уничтожить все на своем пути. Казалось, ее схватка внутри собора лишь разожгла их ярость, подпитала их мощь словно она невольно потревожила осиное гнездо.       — Рихтер, мы закрепились! Давай сюда! — закричала Мияби, ее голос перекрывал вой и крики наступающих.       — Иду! — донесся ответный крик. В голосе Рихтера чувствовалась стальная решимость, но и предельная усталость тоже. Сбросив пустой автомат за спину и подхватив сумку с боеприпасами, он бросился к укрытию, преследуемый градом пуль.       Когда они оба оказались за укреплениями, их взору предстала странная картина — Бэн, весь перепачканный маслом и копотью, копошился в недрах брошенной бронемашины. Его маленькие лапы с неожиданной ловкостью перебирали провода и механизмы, словно он был гением электроники в теле игрушки.       — Бэн, ты что творишь?! Нам сейчас не до поисков запчастей! — голос Рихтера выражал полное недоумение, словно он не верил в происходящее.       — Отвали, я нам билет домой достаю! — отрезал Бэн, не отрываясь от работы. В его движениях была такая сосредоточенность, будто он знал, что делает.       — В каком смысле?! — Мияби не могла поверить своим глазам. Вся ситуация казалась ей каким-то кошмарным бредом, перемешанным с научной фантастикой.       Внезапно фара машины резко вспыхнула, замигав белым светом, словно давая сигнал о жизни. Казалось, мертвая техника чудесным образом ожила. Зашипел электродвигатель, приборная панель засветилась тусклым, но уверенным светом, словно пробуждаясь от вечного сна.       — Твою мать… — прошептал Рихтер, не веря своим глазам, словно он увидел призрака.       — Этот алый пепел… или что это там… оно питает всю электронику! — закричал Бэн, его голос дрожал от возбуждения, словно он сделал величайшее открытие в своей жизни. — Эта хрень пытается все вернуть в исходное состояние! Похоже, эта дрянь не только разрушает, но и восстанавливает… но только то, что когда-то было рабочим, живым!       Машина вздрогнула всем корпусом, и вдруг ее двигатель заурчал ровнее, словно зверь, готовящийся к прыжку. Казалось, город дал им шанс на спасение, словно играл с ними в кости, испытывая их на прочность.       — Рихтер за руль, я не доверю руль ушастой! — прокричал Бэн запрыгивая в машину.       Рихтер и Мияби переглянулись, почувствовав легкое облегчение в моменте после случившегося ужаса, словно им дали передышку перед решающей битвой. Они все понимали, что нельзя свернуть назад, что нужно идти уже до конца, что их судьба уже предрешена, и им остается только принять ее и сражаться за свою жизнь.       Запрыгнув в бронемашину, Рихтер резко захлопнул люк за собой, заглушая грохот боя снаружи, словно отрезая себя от кошмара. Воздух внутри отдавал маслом, порохом и потом — знакомый, почти родной запах, от которого сжалось сердце, словно он вернулся в прошлое, в те времена, когда он был солдатом, когда он был жив. Его пальцы скользнули по панели, нащупывая знакомые рычаги и тумблеры, но годы, прошедшие с последнего раза, будто стерли четкие контуры памяти, словно время решило сыграть с ним злую шутку.       «Куда же черт возьми…» — в висках стучало, а в ушах стоял звон от близкого разрыва, словно сам ад пытался свести его с ума.       Он зажмурился на секунду, представляя инструктора из далекой учебки, его хриплый голос, словно эхо из прошлой жизни: «Сцепление, потом стартер, не путай порядок, салага!»       — Пора, бл#ть… — прошипел он себе под нос, открыв свои изумрудные глаза и с оскалом злости рванул рычаг, словно открывая врата в новую реальность.       Двигатель взревел, кабина задрожала, и в тот же миг пуля ударила в броню с противным дзынь, словно смерть пыталась остановить их, напоминая о своем присутствии. В зеркале мелькнули силуэты — свои или чужие, уже не разобрать, словно все слилось в единую массу тьмы и отчаяния, словно они застряли в кошмарном сне. Но теперь машина была жива, а значит, и шанс появился, как луч света в кромешной тьме, словно надежда на спасение.       Изрыгая комья белой земли, машина рванула с места, будто вырываясь из могильного плена, словно восставая из мертвых. Высокие тяжелые колеса взметнули белую пыль, и бронемашина врезалась в самое пекло, в мир, где небо слилось алым ужасом, словно они попали в ад на земле.       Выехав из блокпоста у собора, на них тут же обрушился град пуль — треск, звон, будто стая голодных птиц клевала броню, словно хищники, жаждущие их крови. Но корпус держал, выдерживая ярость того ужаса. Каждый удар отдавался глухим гулом внутри, словно где-то далеко били в набат, отсчитывая последние секунды Рихтера и Мияби.       Мияби вжалась в сиденье, прикрыв голову руками, но от каждого попадания её тело вздрагивало, будто током било, словно каждый удар был предназначен ей. Она чувствовала, как Бэн сжимает её руку — его мягкие ручки дрожали, а сам он был, как заец в капкане, словно маленький беззащитный комочек в этом огромном мире.       Рихтер рулил сквозь хаос, будто машина была лишь продолжением его тела — упрямого, израненного, но не сломленного, словно он слился с ней в единое целое, словно они были созданы друг для друга. Каждый поворот давался через силу, колеса цеплялись не за мусор, а за его собственные воспоминаниях, словно прошлое держало его в своих когтях.       Обломки домов с хрустом рассыпались под колёсами, и на мгновение ему показалось, что это не город рушится, а время, словно рушится вся его жизнь. Тот же дым, тот же стук пуль в броню, тот же комок в горле, все как тогда — будто прошлое догнало его, чтобы добить, чувствовалось, что оно не хотело его отпускать.       Но на этот раз он не собирался сбегать. Он больше не был жертвой, словно он переродился в огне, словно он стал сильнее, чем когда-либо.       Гул электромотора заполнил тишину темных улиц, тишину, которая была страшнее любого взрыва, тишину, словно предвестник бури. Выстрелы стихли за спинами и лишь легкая дрожь в теле напоминала о том, что все «это» действительно происходит. Машина стремительно ехала по уцелевшим дорогам, плавно объезжая препятствия, словно танцуя. Мияби, смотря перед собой, впервые видела улицы, по которым они ехали, улицы, которые раньше были для нее лишь лабиринтом, а теперь стали дорогой к спасению. Рихтер же, оглядываясь, пытался искать ориентиры, ведь ему впервые довелось путешествовать по этому бесцветному городу на машине, словно он заново изучал его, словно он пытался найти в нем что-то знакомое. Внезапно Мияби заметила алый силуэт, мелькнувший между зданий. Что-то крупное, двигавшееся с равномерной им скоростью, почти вплотную прижимаясь к руинам.       — Рихтер, справа. — её голос резко оборвал тишину. — Там что-то есть…       Рихтер мгновенно бросил взгляд в указанном направлении, глаза сузились, анализируя угрозу за доли секунды. Пальцы сами схватились на рычаге переключения передач, прежде чем он резко вдавил педаль газа в пол еще сильнее. Двигатель ревел протестующе, но машина послушно продолжала набирать скорость снося все на своем пути и мчаться вперед. Однако преследователь не отставал — эта тень двигалась синхронно с ними, будто отражаясь в кривом зеркале, скользя за полуразрушенными стенами с пугающей точностью.       Мияби впилась пальцами в подлокотник, напрягая зрение до рези в глазах. В разбитых витринах и проломах стен мелькали обрывки движения — здесь сверкнул алый блик, там мелькнула тень. Каждый фрагмент длился мгновение, не давая собрать мозаику воедино. Стекло бокового окна было покрыто паутиной трещин и пулевых дыр, искажая и без того скудный обзор. Но чем быстрее они мчались, тем отчетливее проступали контуры — длинные, угловатые, неестественные. И Мияби в один миг поняла…

«Это» не убегало. «Это» их преследовало.

      Вдруг погремела пулемётная очередь, что ударила по корпусу сзади. Длинная серия выстрелов характерная для крупнокалиберного пулемёта прошлась по левому борту разбив боковое стекло и зеркало заднего вида, осколки которых посыпались на сиденья.       Внезапно резкий удар потряс крышу — одна из пуль пробила броню и рикошетом ударила в механизм аварийного люка над головой Мияби. Искры посыпались вниз, заставив её инстинктивно пригнуться. Она резко обернулась, проверяя люк в кузов — механизм был повреждён, но ручка открытия оставалась на месте.       — Я проверю, что там! — крикнула Мияби, уже поворачиваясь к перегородке в грузовой отсек.       Рихтер одной рукой удерживал руль, другой попытался схватить её за куртку:       — Ты совсем рехнулась? Там ничего для тебя нет! Сиди на месте!       Но она уже отстегнула ремень и потянула за рычаг. Дверь со скрипом открылась, впуская запах горелой проводки. В грузовом отсеке царила полутьма — лишь тонкие лучи света пробивались через свежие пулевые отверстия в броне, высвечивая плавающую в воздухе пыль.       Новая очередь ударила по корпусу. Пули прошли через задние двери, оставив ряд аккуратных отверстий, из которых тут же повалил дым. Машину резко бросило в сторону — Рихтер пытался уйти от обстрела. Мияби потеряла равновесие и упала на металлический пол, выставив перед стобой руки, она, в темноте, нащупала крепёжные скобы на стене, который держали что-то очень тяжелое.       Вдруг в темноте раздался шум — Бэн влетел в кузов, ловко перепрыгнул через распростертую Мияби и схватил что-то массивное, висевшее на стене. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь пробоины, мелькнул контур гранатомёта.       — Давай, открывай дверь Ушастая, быстрее! — прокричал он, уже разворачиваясь к выходу.       Мияби, всё ещё не понимая что происходит, инстинктивно потянулась к механизму задней двери. Её пальцы нащупали рычаг аварийного открывания…       Двери с грохотом распахнулись, открыв панораму разрушенного серого города. Но настоящий ужас был прямо перед ними — тяжелая бронемашина с башенным крупнокалиберным пулеметом на крыше. Солдат-пулеметчик, чьи очертания едва просматривались в дыму, только что закончил перезарядку — пустые патронные короба падали на асфальт, звонко ударяясь о броню отскакивая назад в небытие.       Мияби замерла, все еще держа руку на механизме открытия двери. Ее растрепанные волосы развевались на ветру, когда она с ужасом наблюдала, как бронированный монстр неумолимо сокращает дистанцию. Сквозь разбитое лобовое стекло преследователя она разглядела водителя — его дерганые, неестественные движения напоминали конвульсии, но при этом машина продолжала преследовать их с пугающей точностью.       Бэн, подойдя к самому краю, с трудом поднял тяжелый гранатомет. Белая труба казалась огромной в его маленьких руках.       — Аста-ла-виста, мудни! — его обычно механический голос неожиданно наполнился почти человеческой яростью.       Яркая вспышка ослепила Мияби. Она инстинктивно отскочила в сторону, прижавшись к стенке, когда кумулятивная струя выходящая из тыльной части гранатомета пронеслась буквально в сантиметрах от нее. Ракета с характерным свистом врезалась в капот машины разламывая его и пробиваясь во внутрь, в одно мгновение раздался грохот взрыва и, словно молния, пламя вырвалось наружу со всех щелей из моторного отсека. Машина, под действием взрыва, взлетела в воздух и со страшным скрежетом приземлилась на асфальт перекатываясь в сторону. От удара, из ее люков посыпались те самые странные кристаллы, сверкающие в свете пожаров.       — Мы сделали это… — начала Мияби, но Бэн резко перебил ее:       — Кристаллы! Они не возвращаются к башне! Смотри! — его механическая лапка указала вправо, где искрящиеся осколки странным образом уходили с дороги в сторону соседней улицы.       — Рихтер! Ёкарный банбу, жми! — покричал Бэн, увидев то, что заставило его завизжать.       С визгом тормозов, разрывая мимолётную тишину, из-за поворота вылетел тот самый силуэт, которую Мияби видела ранее. Это была вторая бронемашина, однако, внутри неё уже сидели восстановленные солдаты, ожившие тени прошлого, получившие частицы силы уничтоженных товарищей в виде этих самых кристаллов, которые мерцали зловещим огнем. Мияби увидела, как водитель, с искаженным яростью лицом, грубо что-то выкрикивал в рацию, а в его глазницах, словно у безумного мертвеца, мерцали те самые кристаллы, что высыпались из уничтоженной машины. Она понимала, что в нем говорит не человек, а нечто иное. Она не могла слышать его речь, но чувствовала, что это приказ убивать. Пулеметчик на крыше, словно одержимый, судорожно пытался развернуть башню с пулеметом в их сторону, чтобы обрушить на них всю мощь своего оружия. Бэн, бросив пустой гранатомет, который уже оказался бесполезной игрушкой, сжал лапки, его глаза на цифровой панели расширились от ужаса — все они оказались в ловушке, из которой, казалось, не было выхода.       — Есть еще снаряд?! — с надеждой в голосе посмотрела на Бэна Мияби, словно от ответа зависела их жизнь.       — Нет, дура! Это однозарядник! Я вообще офигел, что в медицинской бронемашине оказался гранатомет! Видимо, лечить тогда уже было некого, — огрызнулся Бэн, его голос дрожал от страха, но в нем проскальзывала привычная бравада.       В это время Рихтер, продолжая маневрировать между разрушенными зданиями, словно опытный гонщик, выезжает на обширную трассу, которая вела прямиком к высокой башне, устремленной в алое небо. Слыша позади грохот погони, взрывы, он старался не оборачиваться, понимая, что ребята справятся, что Бэн и Мияби не дадут друг друга в обиду. Но вдруг, он услышал шипение в радиостанции, что была установлена в машине. Протяжные, монотонные звуки, словно предсмертный хрип пожилого человека при агонии, леденящий душу шепот из потустороннего мира. Посмотрев на частоту, его брови сначала нахмурились в недоумении, а потом вовсе полезли на лоб от ужаса, когда он вспомнил эти заветные шесть цифр. «Командная частота» — перед глазами Рихтера сразу предстало командование батальона в его полном составе, жестокие и ровные лица, устроившие настоящий террор в этом забытом богом городе, и он понимал, что это значит. Опустив голову в шоковом состоянии, он начал вспоминать весь тот ужас, что здесь происходил, давно похороненный в глубинах его памяти, но теперь вырвавшийся наружу с новой силой. Внезапная пулеметная очередь, которая пронеслась по машине, осыпав их градом искр и осколков, словно ледяной душ, напомнила ему, что ему следует вернуться в «настоящее», чтобы то прошлое, которое он так отчаянно пытался забыть, не завладело этим местом вновь, не уничтожило их надежду на спасение.       Стрелок дал косую пулеметную очередь, которая прошлась по крыше машины, словно стараясь отделить ее от корпуса, и, прицелившись вновь, заняв удобную позицию, был готов дать очередной смертоносный залп в одно мгновение. Мияби, понимая, что у них нет выбора, схватив свой новый меч, чья сталь отливала холодным блеском в тусклом свете, встала во весь рост посреди кузова, словно принимая вызов. Втянув перед собой лезвие, отточенное до бритвенной остроты, она ждала, готовая к смертельному танцу.       — Рихтер! — прокричала Мияби, ее голос звучал твердо и решительно, не отводя взгляда от приближающегося противника.       — Слушаю! — отозвался Рихтер, его голос звучал напряженно, но в нем чувствовалась готовность к любым действиям.       — Скорострельность ваших пулеметов?!       — Шестьсот выстрелов в минуту! — ответил Рихтер, не понимая, к чему клонит Мияби, но доверяя ее интуиции.       — Скорость пули?!       — Тысяча сто метров в секунду! — добавил он, чувствуя, как напряжение в кабине нарастает с каждой секундой.       — Нафига тебе эта информация, ушастая?! Ты не в кино! Нам крышка! — прокричал Бэн, его голос дрожал от страха, но в нем проскальзывали нотки раздражения, он не понимал, зачем сейчас эта ненужная информации, когда их жизни висят на волоске.       Мияби, словно не слыша панических выкриков Бэна, услышав от Рихтера технические характеристики пулемета, который был наведен на нее, полностью сосредоточилась. В уме начала просчитывать траекторию пуль, словно пытаясь обмануть смерть, расстояние, углы атаки, все это сложилось в сложную математическую задачу, от решения которой зависела ее жизнь. В голове промелькнули воспоминания, словно слайды, все схватки с людьми, пользующимися огнестрельным оружием, каждая ошибка, каждая победа. Она лихорадочно обрабатывала все данные, словно компьютер, пыталась вычислить оптимальный интервал времени, в котором ей следует взмахивать клинком, чтобы отразить надвигающийся смертоносный град, чтобы превратить хаос пуль в предсказуемый танец.       Пулеметчик резко дёрнул затвор, словно заводя механизм судьбы, его силуэт слился с тёмным прицелом, словно он стал частью оружия. Длинный ствол, десятилетия пролежавший без дела среди белоснежных руин, словно ждал своего часа, вдруг ожил, дрожа от предвкушения убийства, готов извергнуть пламя. В воздухе повисла зловещая тишина, натянутая как тетива перед выстрелом, словно сама смерть затаила дыхание.       Мияби сузила глаза, ее взгляд стал острым, как лезвие меча. Её брови сомкнулись в решительной складке, выражая непоколебимую волю. Взмахнув мечом, она начала вести лезвие по воздуху, меч запел в воздухе, описывая непрерывные дуги, словно танцуя со смертью, плавные, как течение реки, но неумолимые, как смерть, неуклонно приближающаяся. Каждый взмах рождал серебристый полумесяц в дымном воздухе, создавая не осязаемый щит.       Стрелок нажал на спуск и мир взорвался грохотом, словно разверзся ад.       Вместе с выстрелом, в груди девушки прогремел гром, но вместо ожидаемой боли Мияби почувствовала лишь ритмичные удары по клинку, словно барабанная дробь, отсчитывающая ее жизнь, раз за разом, как капли ливня по жестяной крыше. Искры танцевали вокруг неё, осыпая лицо горячими брызгами, словно фейерверк в честь ее отваги. Отражённые пули со свистом уходили в стороны, оставляя за собой дымные следы, словно кометы, уносящие смерть прочь.       Её руки двигались сами, словно управляемые невидимой силой, годами натренированные мышцы помнили каждое движение, знали, как защитить ее. Плечо горело от напряжения, словно объятое пламенем, но остановиться означало смерть, сдаться — значит проиграть.       Где-то позади Бэн закричал что-то, но его слова потонули в этом металлическом шторме, в этом симфонии разрушения и смерти.       Стиснув зубы до хруста, пулеметчик вжал гашетку в упор. Его пальцы побелели от напряжения, слившись с горячим металлом оружия. С каждым выстрелом ствол раскалялся все сильнее — сначала тусклым свечением, затем алым накалом, пока вокруг него не начал дрожать перегретый воздух.       Горячие гильзы вылетали из приемника, как искры из кузнечного горна. Они звонко ударялись о капот, оставляя на краске черные подпалины, затем скатывались на асфальт, дымясь и подпрыгивая на неровностях. За бронемашиной оставался причудливый след — дымящиеся медные цилиндры, рассыпанные как хлебные крошки в сказочном лесу.       От пулемета теперь валил густой дым — пахло раскаленным металлом и сгоревшим порохом. Стрелок щурился, пытаясь разглядеть цель сквозь тепловые волны, поднимающиеся от ствола. Его лицо покрылось каплями пота, которые тут же испарялись от жара.       Дым рассеялся, открыв жуткое видение — Мияби, чьи волосы пылали неестественным синим пламенем. Ее глаза, два кровавых огонька, безжалостно сверлили противников. Лицо, обычно выражавшее эмоции, теперь было пустой маской.       — Дело дрянь, старшой! — голос пулеметчика сорвался низки крик, такой человеческий, что Мияби непроизвольно дёрнулась.       В этом крике было что-то… слишком знакомое. Алый ореол, окутывавший солдата, явно свидетельствовал о его нечеловеческой природе. Но эти панические движения, этот голос — всё кричало о живом, чувствующем существе. Её меч на мгновение дрогнул.       Но до мнения Мияби, пулеметчику было все ровно. Он уже действовал с механической точностью. Его руки, покрытые кристаллическими наростами, тем не менее совершали отработанные движения: новый патронный короб стукнулся на поддон, щелчок затвора и звон сотен пуль, лента боеприпасов змеёй поползла в приёмник.       — Ушастая, ты чего?! — отчаянный крик Бэна внезапно прорезал воздух.       От механического крика Бэна пулеметчик поднял взгляд вперед ровно в тот момент, когда Мияби, преодолев последние сомнения, уже делала молниеносный выпад. Она выпрыгнула из машины стремительно, как шторм, обрушиваясь на противника. Её тело, сгруппированное в полёте, напоминало сжатую пружину. Клинок, занесённый от бедра, сверкнул холодным светом, описывая широкую дугу в воздухе, словно молния, готовый разрезать не только стрелка, но и саму бронемашину пополам. В последний момент в его глазах — этих странных, полукристаллических глазах — мелькнуло что-то, очень похожее на понимание, как если бы на секунду к нему вернулось сознание.       Одним махом Мияби разрезала раскалённый ствол пулемета, словно масло, и, перехватив меч, нанесла удар по пулеметчику сверху. В один миг лицо Мияби осыпал всплеск алых кристаллов, осветив его тусклым алым светом, словно кровью поверженного врага. Вытащив меч, она, не теряя темпа, развернулась к кабине водителя и легким взмахом, словно профессионал, сбила петлю с люка водителя, который со скрежетом слетел на дорогу, обнажив голову водителя. Тот, задрав голову, с испуганным взглядом смотрел, как Мияби заносила над ним меч, словно палач, готовящийся к казни. Пронзающий удар. Вспышка алого света. Лицо Мияби вновь осветилось светом алого пламени, отражая ее решимость. Моргнув и выдохнув, Мияби вытащила меч и, подняв голову, она увидела, что Рихтер с Бэном удалились на достаточно большое расстояние и начинали тормозить, готовясь ее подобрать.       Встав в ровную стойку, выпрямившись, Мияби чувствовала, как машина сбавляла ход, постепенно останавливаясь, словно выдыхая после тяжелой борьбы. Взмахнув мечом, она невольно захотела вернуть его в свои ножны. Сделав этот жест с серьезным лицом, она услышала стук, а затем еще один, словно насмешку. Опустив взгляд, она увидела, как её меч, созданный для штурмовиков, не мог войти в её родные ножны от Бесхвоста, словно они были созданы для разных миров, но лишь для одной задачи. Поддержав взгляд, она опечаленно опустила голову, осознавая, что она все так же стоит на пути насилия, что она не может сбежать от своей судьбы, от того привычного, что ей родно.       Когда бронемашина окончательно замерла, Мияби соскочила с капота, и звонкий удар её толстых каблуков о потрескавшийся асфальт прозвучал, как выстрел, разнесясь эхом по опустевшему шоссе. В правой руке она сжимала опущенный меч, с которого ещё капали алые кристаллы, в левой — пустые ножны от Бесхвоста, так и не принявшие новый клинок.       Медленно, словно в трансе, она отошла от дымящейся машины и вышла на центр разрушенного шоссе. Впервые за все эти часы ужаса под апокалиптическим небом из алых облаков, она увидела нечто поразительное. Перед ней простиралась бескрайняя белая пустыня — идеально ровная, словно гигантское зеркало, тускло освещённое зловещим свечением кровавых туч. Эти облака, тяжёлые и неподвижные, уходили далеко за горизонт, сливаясь с белизной песков в единой пугающей гармонии.       «Если в Эриду взять ориентир, то можно прийти сюда, ” — внезапно всплыли в голове слова Рихтера, когда он объяснял, почему они не находятся в обычной каверне, а в месте, совершенно не похожим на нее. Вспомнился момент, когда Рихтер рассказывал о том, что в эту пустыню отправляли людей, которых считали расходным материалом, которые должны были найти хоть какую-нибудь границу этого непонятного места, определить, что находится за ее пределами, и, возможно, найти способ вернуться.       Подойдя к невысокой бетонной оградке, вся испещрённой следами пуль и осколков, Мияби остановилась на краю. Её пальцы непроизвольно сжали рукоять меча, когда она смотрела в эту безграничную даль. Алые блики играли на лезвии, напоминая о только что совершённом насилии.       Ветер шевелил её растрёпанные волосы, принося с собой запах гари и чего-то странного — может, это был запах тех самых кристаллов, или же далёкого моря, которое было ровно в противоположном этому месту стороне. Где-то позади раздался приглушенный шум двигателя — Рихтер и Бэн приближались, но она не оборачивалась к ним.       Она просто стояла, глядя в белую пустоту, и впервые за долгое время чувствовала нечто, похожее на покой. Пусть ненадолго. Пусть этот миг продлится хотя бы ещё несколько секунд, прежде чем снова придётся достать меч.       Мияби оглянулась в сторону, откуда они ехали, пытаясь зацепиться взглядом за что-то знакомое, но тщетно. Она не могла найти ни одного знакомого ей места. Все это заставляло ее понимать, что того места, их прежнего убежища, для них больше нет, оно осталось где-то далеко позади за поворотами. Они достигли точки невозврата, перешли черту, за которой не было пути назад, только вперед, в неизвестность.       Рихтер, плавно сдавая назад, подъехал к Мияби, застывшей в неподвижности, словно изваяние, забытое временем. Ее силуэт, освещенный косыми лучами алого света, казался хрупким и одновременно незыблемым — будто последний бастион перед надвигающейся бурей. Растрепанные пряди волос, еще не утратившие синего отблеска былого пламени, трепетали на ветру, словно пытаясь что-то сказать, но не находя слов.       — О нет… — прошептал Бэн, прикрыв мордочку крохотными лапками, будто пытаясь спрятаться от неминуемого. Его ушки прижались к голове — точь-в-точь как у напуганного котенка перед грозой.       — Что случилось? — голос Рихтера дрогнул, будто тонкая струна, задетая невидимой рукой. В груди что-то холодное и тяжелое сжалось в комок, предчувствуя беду.       — Ушастая начала страдать страшным заболеванием… — пробормотал Бэн, съеживаясь так, что казалось, вот-вот исчезнет в складках собственного корпуса.       Рихтер резко напрягся. В голове мелькнули обрывки воспоминаний последних дней — тревожные взгляды, недоговоренные фразы, странные паузы в разговорах. — Чем?! — вырвалось у него, и слово повисло в воздухе, как лезвие перед ударом.       — Страдать х#йнёй, — выдавил из себя Бэн, будто плюнув горькой правдой. Его голосок, обычно такой звонкий, теперь напоминал скрип ржавой пружины. — Ушастая! Сколько можно киснуть?! — внезапно взорвался он, выпрямляясь во весь свой малый рост. — Залазь в железку, пока я тебя за хвост не оттащил!       Его крик, резкий как щелчок кнута, рассек тягучее молчание. Мияби медленно подняла голову, словно пробуждаясь от глубокого транса. Её движения были плавными, почти механическими, будто каждое действие требовало невероятных усилий. Словно тень, она развернулась к машине и зашагала к ней, оставляя за собой лёгкий след сажи на потрёскавшемся асфальте.       Рихтер успел разглядеть её лицо — запачканное в чёрной копоти, с ровными, будто нарисованными углём чертами. Оно напоминало боевую раскраску, маску, за которой скрывалось что-то неуловимое. То ли усталость, то ли холодную ярость.       Он подтянулся к пассажирской двери и толкнул её, стараясь быть любезным, но ржавая металлическая пластина, едва державшаяся на петлях, ответила ему скрипучим стоном. Казалось, ещё одно неловкое движение — и дверь окончательно отправится в небытие. Мияби не сказала ни слова. Она просто скользнула внутрь, упала на сиденье, вжалась в него, будто хотела раствориться в потрёпанной обивке. То самое место, где она сидела раньше. То самое место, где, кажется, она и оставалась всё это время — даже когда её не было.       Рихтер переключил передачу, и бронемашина вздохнула глухим металлическим стоном, будто нехотя принимая Мияби обратно в своё чрево. Казалось, между ними повисло не просто молчание, а целая вселенная невысказанного — густая, как гарь после боя, и холодная, как сталь на рассвете.       Машина ковыляла по разбитой дороге, её потрёпанные колёса с трудом преодолевали неровности, напоминающие шрамы на теле земли. Рихтер впился взглядом в уцелевшие зеркала, его глаза, острые как лезвия, осматривали окрестности с холодной методичностью штурмовика. В салоне было тихо, как в склепе, если не считать прерывистого гула двигателя и лёгкого скрежета корпуса.       Бэн, напрягший все свои сенсоры, прильнул к люку, ведущему в кузов. Он внимательно всматривался в окошко люка, через которое он наблюдал за тем, что происходило сзади.       Рихтер украдкой скользнул взглядом по Мияби. Она облокотилась на сиденье, её плечи, обычно такие жёсткие, сейчас обмякли под тяжестью усталости. Её глаза, пустые и в то же время переполненные, уставились в белую пустыню за окном — бескрайнюю, как её собственные сомнения.       Он хотел заговорить, подобрать те самые слова, которые прорвут эту стену. Но какие слова могут быть уместны после того, что они пережили?       И тогда заговорила она.       — Кто все эти люди? — она спросила прямо, не заходя издалека, ее голос звучал тихо, но твердо. Она не отводила взгляда от окна и смиренно ожидала ответа, словно перед исповедью.       — Это не люди, это все те, с кем мне приходилось служить. Это весь мой триста первый батальон, — ответил Рихтер, его голос был полон горечи и сожаления.       — Они все погибли… здесь, — проговорила Мияби, будто отвечала на свой же вопрос, который не задала вслух.       — Да… Но лица этих людей я помню, следовательно…       — Это твои страхи? — перебила Мияби, ее взгляд стал пронзительным и понимающим.              — Да… — ответил Рихтер, вцепившись в руль сильнее, костяшки его пальцев побелели от напряжения. — Это мой страх.       — Есть предположения, что это за алые кристаллы?       — Эфир. Но в каком-то особенном состоянии. Единственное, как я могу происходящее объяснить с точки зрения логики, если она здесь уместна конечно, то Бесхвост использует свою силу, чтобы материализовать объекты, которые здесь «запечатаны», — Рихтер попытался рационализировать безумие, окружающее их.       — Бесхвост оживляет мертвых? — спросила Мияби, ее голос был полон сомнения.       — Нет, вряд ли. Судя по всему, он словно из глины лепит фигуры тех, с кем я бы встретился в самом страшном сне. А именно, здесь, — Рихтер нахмурился, словно испытывая физическую боль.       Внезапно на дороге включился свет от фонарных столбов, заливая тёмную алую дорогу неестественным светом. Рихтер дернулся, удивлённо смотря вперед. Он не понимал, как это может происходить, но уже мог догадываться.       — Такое… уникальное чувство… — проговорил Рихтер, его голос дрогнул, словно струна, затронутая ветром. Он смотрел вперёд сквозь лобовое стекло, но видел что-то далеко за пределами этой разбитой дороги.       — Чувство «отрыва»? — медленно повернулась Мияби. В её глазах отражались всполохи фонарей, будто далёкие звёзды в ночном небе. Рихтер слабо усмехнулся, его пальцы слегка постукивали по рулю в нервном ритме:       — Что-то вроде… Словно сорвался в бездну и не знаешь — разобьёшься о камни или мягко приземлишься на облако.       В его словах слышалась странная смесь страха и предвкушения — как у парашютиста, впервые шагнувшего в небо.       Мияби отвернулась к окну, её профиль чётко вырисовывался на фоне мелькающего пейзажа:       — Мы справимся. — В её голосе не было бравады — только холодная констатация факта, выстраданная и выверенная.       — И что лучше? — Рихтер сжал руль, его голос внезапно стал резким: — Попробовать и пожалеть?..       — Чем не пробовать — и всё равно пожалеть, — парировала Мияби, не меняя интонации. Её слова повисли в воздухе, как приговор, от которого не апеллировать.       Вдали, за чертами крыш домов, начали вспыхивать огненные зарницы. Сперва редкие, словно случайные, они быстро участились, превращаясь в сплошной шум войны. Тихий город, еще недавно спавший в ясной круглосуточной погоде, теперь пробуждался в огне и грохоте от взрывов и грома.       Бронемашина продолжала движение по магистрали, её движок урчал ровно, но с легкой дрожью — будто чувствовал приближение своего конца. По левую сторону, за сплошными белыми строениями, раскинулся город, охваченный хаосом. Взрывы разрывали тьму багровыми всплесками, трассирующие очереди прошивали небо, словно падающие звезды улетающие в небо, но не исполняющие желания, а несущие смерть.       — Чем ближе подбираемся — тем больше дерьма, — процедил Бэн, который запрыгнул на подлокотник Рихтера и сжался в его плечо своими лапками. В глазах Рихтера мелькало что-то тяжелое — не страх, нет, скорее усталое понимание. Он уже видел такое, он уже проходил это.       Мияби молча наблюдала за этим адским фейерверком. Её глаза, отражавшие всполохи огня, казались совсем пустыми, но в этой пустоте сквозила какая-то невысказанная ярость. Она знала этот танец смерти, знала его ритм, его шаги.       — Они уже начали без нас, — наконец произнес Бэн, и в его голосе не было ни удивления, ни сожаления. Только констатация.       — Значит, нам и карты в руки, — хрипло ответил Рихтер, прибавляя газу.

***

      Съехав с трассы, они упустили из виду грозовое облако, призванное Бесхвостом. Оно скользнуло за острые пики небоскрёбов, как хищник, прячущийся в поджидающей тени, — не исчезая, а лишь затаиваясь на время.       Машина сбавила ход, вползая в городские переулки, где мёртвая тишина первых дней в этом городе растворилась в хаосе. Теперь их окружал непрерывный гул войны: треск автоматных очередей, рёв разрывов, глухие удары, гуляющие сквозь бетон — будто сами стены, пропитанные порохом, научились передавать эхо смерти.       И вот, преодолев заслон смерти, Рихтер и Мияби оказались в самом сердце города, в правительственном квартале. Здесь, словно оазис посреди хаоса, возвышались великолепные офисные здания, а дорогие автомобили застыли в безмолвном ожидании. Но даже это великолепие не могло скрыть сюрреалистичную, жуткую картину — ослепительно белый город, словно сотканный из снега и мрамора, раскинулся под зловещим, алым небом. Улица, по которой они двигались, ещё не стала ареной нового побоища, но дышала памятью о прошлом. Трещины на асфальте, как шрамы на старой коже, тянулись вдоль всего пути. Развороченные серые машины, искорёженные остовы укреплений, серые скелеты зданий — всё это молча кричало о том, что здесь уже побывала война.       Мияби прислонилась к потрескавшемуся стеклу, наблюдая, как за его мутной поверхностью на тротуар оседает алый пепел. Он падал медленно, монотонно, будто снег в Рождественскую погоду. Покрывал разбитые капоты, истлевшие обломки, растерзанные дома — ровным слоем, словно пытаясь похоронить то, что уже давно мертво.       — Когда я вступила в бой с этими созданиями у собора… — голос Мияби прозвучал приглушённо, будто доносился из глубины затопленного тоннеля. Её пальцы непроизвольно сжали край сиденья, оставляя вмятины в потрёпанной белой обивке. — Один из них… пытался помочь другому. А когда смотрел на меня — в его глазах была чистая ненависть. Когда я напрыгнула на пулеметчика, то тот просто смирился со своей судьбой увидев в моих руках поднятый меч. Они же и так мертвы. Все, до единого. Но почему они пытаются цепляться за какую-то надежду. Почему?       В салоне воцарилась тягучая тишина, нарушаемая лишь ритмичным постукиванием пепла по крыше.       Рихтер резко сжал веки, будто пытаясь закрыться от вопроса. Его челюсть напряглась, прорисовывая жёсткие углы в свете мерцающих фонарей.       — Они мстят. Эти два слова упали в тишину, как горячий шлак.       — Мне.       Голос его раскололся — не дрожью, а чем-то хуже: холодной, выверенной горечью, которую он носил в себе слишком долго.       Он не стал объяснять дальше. Не стал рассказывать, ради каких целей объединенный штурмовой батальон превратился в этих существ. Не стал говорить о том выборе, который сжёг мосты между его прошлым и настоящим.       Машина замерла, словно споткнувшись о невидимую преграду. Двигатель, до этого ровно гудевший, издал предсмертный хрип и заглох, оставив их в зловещей тишине. Рихтер, нахмурившись, с силой нажал на кнопку зажигания снова и снова, словно силясь оживить мертвого. Но мотор молчал, упрямый и неподвижный. Зеленые огоньки на панели указывали, что аккумуляторы в порядке, бесшумно гудя под сиденьями. Значит, дело было в чем-то другом, в чем-то более серьезном.       Не обменявшись ни словом, лишь инстинктивно ощущая связь, Рихтер бросил взгляд на Мияби. Она сидела прямо, ее хрупкая фигура казалась нереальной в полумраке салона. В ее глазах, обычно лучистых и полных жизни, сейчас плескалось спокойное, решительное спокойствие, говорящее о готовности принять любой исход, каким бы жестоким он ни был. На приборной панели, между ними, застыл Бэн. Рихтер поймал его короткий, почти незаметный кивок — знак поддержки и готовности действовать.       Повернув голову к лобовому стеклу, Рихтер увидел лишь руины. Искореженные здания, сломанные улицы, по которым тянулись змеистые трещины. Все это было залито зловещим, темно-алым светом, отбрасывающим длинные, причудливые тени, превращающие город в театр абсурда. В голове всплыли слова Мияби, сказанные ранее, о проблесках человечности в этих обезумевших марионетках, об их странном, извращенном подобии сострадания. От одной этой мысли челюсти Рихтера невольно стиснулись от ярости. Ярости, направленной на самого себя, на свою слепую уверенность, на свою готовность жертвовать всем ради достижения цели.       — Мы зашли слишком далеко, — прозвучал его голос, неожиданно хриплый и словно чужой. Горечь и усталость переплелись в нем, создавая гнетущую смесь.       — Так покончим с этим, — ответила Мияби, ее голос был тихим, почти шепотом, но в нем звучала стальная твердость, способная расколоть камень.       Рихтер сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Сглатывая ком, застрявший в горле, словно осколок стекла, он резко распахнул дверь машины. Мияби, не колеблясь ни секунды, последовала его примеру. Скрип металлических петель, словно предсмертный вздох раненого зверя, эхом разнесся по темным переулкам, отражаясь от стен разрушенных домов. В этой зловещей тишине, нарушаемой лишь отдаленными звуками боя, Рихтер и Мияби казались еще более одинокими и уязвимыми перед лицом надвигающейся бури. Каждый шаг, каждый вздох, каждый звук — все было пропитано предчувствием неминуемой развязки.       

***

      Они двигались медленно, пригнувшись, стараясь раствориться в разрушенном городском пейзаже, стать его частью. Каждый шаг вперед был выверен, осторожен, сопровождался короткими, хаотичными перебежками от одного обломка к другому. Их силуэты, словно тени, мелькали среди руин, как призраки, решившиеся наконец явиться миру, напоминая о давно забытых обещаниях. Воздух дрожал от гула приближающегося боя — с каждым метром звуки стрельбы, взрывов и криков становились все отчетливее, сливаясь в оглушительную, непрерывную симфонию войны. Обгоревшие скелеты зданий, через которые они пробирались, хранили жуткие следы прошлых сражений, словно молчаливые предупреждения о той бездне, что развернется перед ними впереди. Не обмениваясь ни единым словом, лишь переглядываясь, понимая друг друга с полувзгляда, Рихтер и Мияби продолжали свое движение. В их глазах, обычно таких разных, сейчас горела одна и та же решимость — особенная, холодная ярость, рождающаяся лишь у тех, кто дошел до самой грани отчаяния, и заглянул за нее. Они устали от бесконечного бега, от постоянного страха, от этой бессмысленной, кровопролитной бойни, пожирающей город. Теперь в них осталось лишь одно — выверенное, стальное намерение положить конец этому кошмару, даже если для этого придется пройти сквозь самое пекло, сгореть в нем дотла.       Их шаги, поначалу робкие и осторожные, когда впервые оказались в белоснежных улицах этого потерянного города, постепенно становились тверже и увереннее. Белоснежный пляж             Центральный парк                                                                    Уничтоженный собор                                                                    «Детская комната и уголок ожидания»                                                                   Тёмный силуэт                                           

Встреча со своими страхами

̷В̷с̷т̷р̷е̷ч̷а̷ ̷с̷о̷ ̷с̷в̷о̷и̷м̷ ̷"̷Я̷"̷

      Всё, что раньше повергало в ужас, теперь лишь подстегивало, словно ядовитый стимул. Каждый новый взрыв, от которого содрогалась земля, каждая трассирующая пуля, прочерчивающая огненную линию в небе, лишь подтверждали — пути назад нет, он давно сгорел в тишине и осколках белого города, который теперь пылал в алом пламени этой войны. Только вперед. Только до конца. Они больше не жертвы, затравленные звери, загнанные в угол, а гроза, неумолимо надвигающаяся на свой эпицентр. И пусть город вокруг рушится, погребая под собой остатки былого величия, пусть небо пылает адским огнем, отражая хаос на земле — они продолжат идти, пока не выполнят то, зачем пришли сюда, пока не достигнут своей цели, какой бы ценой это ни обернулось.       Они замерли у зияющего провала, где раньше было окно, теперь лишь груда острых бетонных осколков и торчащей арматуры. Грохот боя обрушился на них волной — пулеметные очереди сливались в непрерывный рев, взрывы сотрясали воздух, заставляя бетонную пыль дрожать в такт этому адскому ритму. Сквозь треснувшие остатки стекла было видно, как пули, словно разъяренные насекомые, впивались в стены, оставляя после себя черные кратеры и клубящиеся шлейфы пыли.       Рихтер прижался к краю проема, его пальцы впились в шершавый бетон. Мияби, двигаясь с хищной грацией, заняла позицию рядом. Ее лисьи уши нервно подрагивали, улавливая каждый звук в этом хаосе. — Группа солдат, не Обсидиан, — прошептала Мияби, прищурившись. — Это все те же из «Хризоберилловой»… — Проговорил Рихтер, дернувшись от очередного разрыва гранаты — но я не могу понять, с кем они ведут бой. Их зона обстрела направлена вон туда, за то здание.       Несколько солдат, рассыпавшись по дороге, вели плотный огонь из автоматов куда-то вглубь развалин. Рихтер и Мияби не могли видеть противника, но по ярости стрельбы было понятно, что там идет ожесточенный бой. В какой-то момент старший по званию, судя по нашивкам, схватился за рацию и начал что-то отрывисто докладывать, перекрикивая шум боя.       Рихтер наблюдал, как алый пепел, кружившийся в воздухе, приземляясь на асфальт, словно магнит, прилипал к солдатам. Он внезапно осознал… те существа, которых они встретили у собора, были лишь начальной стадией этой жуткой «реинкарнации». Их разум, словно поврежденный файл, был подчинен лишь примитивным инстинктам, жажде насилия и разрушения. Однако, чем ближе они подходили к эпицентру всего этого ужаса, тем чаще встречали «восстановленных» марионеток, способных выполнять все когнитивные функции, присущие им при жизни. Убийство этих существ не просто уничтожало их, а усиливало тех, кто был рядом, подпитывало их разум и ярость. Именно поэтому Мияби наблюдала солдат, которым, казалось, возвращался разум в момент смерти их товарищей.       Очнуться в кошмаре, увидеть вокруг себя убитых товарищей, чувствовать их боль и страх, и видеть лицо того, кто это сделал — это и была та неконтролируемая ярость, которая захлестнула этот город, отравила все живое. Эта ярость горела в их головах, пожирала их изнутри и отражалась в их безумных, горящих ненавистью глазах.       Они по-прежнему не видели противника, с которым сражались солдаты «Хризоберилловой», но отчетливо наблюдали, как те начали отступать — медленно, с какой-то механической, отчаянной точностью, словно перед ними вырастала невидимая стена смерти, отталкивающая их назад. В их движениях сквозил первобытный ужас, животный страх перед чем-то непостижимым. Казалось, они отступали перед лицом неминуемого цунами, перед лицом самого конца.       Внезапно знакомое, резкое жужжание двигателя прорезало шум боя — к позициям солдат, с визгом покрышек, подкатила бронемашина, ощетинившаяся пулеметом. Не теряя времени, она открыла бешеный огонь по тому же сектору, откуда наступала неведомая Рихтеру и Мияби угроза. Солдаты, словно очнувшись от оцепенения, увидев подкрепление, резко развернулись и бросились к броневику, по пути швыряя за спину осколочные гранаты, которые взрывались яркими вспышками, на мгновение разгоняя клубы дыма и пепла.       Внезапно воздух сотрясся от чудовищного, нечеловеческого рыка — такого, от которого у Рихтера и Мияби кровь буквально застыла в жилах, а по спине побежали ледяные мурашки. Для Рихтера этот звук был абсолютно чуждым, пугающим своей неизвестной природой, но Мияби мгновенно вскочила на ноги, ее тело напряглось, словно натянутая струна, выдавая неконтролируемую реакцию узнавания. Она видела нечто подобное раньше, в самых жутких своих кошмарах.       — Эфириал… — прошептала она, и в этом единственном слове звучала вся глубина ее ужаса, весь тот ад, что она пережила, столкнувшись с этими существами ранее.       — Что? Эфириал? Откуда он здесь?! — Рихтер, не понимая, что происходит, резко приподнялся вслед за ней, наблюдая, как солдаты в панике забираются в кузов броневика, цепляясь друг за друга, а машина с визгом шин начинает пятиться назад, пытаясь вырваться из зоны поражения.       Из клубящегося марева дыма, искаженного воздуха и пепельной завесы выползло НЕЧТО. Существо, огромное, как обрушившееся небо, бесформенное и при этом пугающе живое, осязаемое. Его тело переливалось, словно состояло из тысяч осколков разбитого зеркала, скрепленных между собой черной, мерзкой смолой. Кристаллические наросты, покрывающие его поверхность, пульсировали в такт невидимому, нечеловеческому сердцебиению, а в самой глубине его, заменяющее голову, ядра мерцала абсолютная, зияющая пустота — та самая, что видела Мияби, когда впервые попала в этот искаженный мир, пустота, способная поглотить все.       Каждый шаг этого чудовища оставлял после себя трещины не только в земле, но и в самой ткани реальности — черные, как бездонные пропасти, поглощающие свет и надежду. Воздух вокруг него дрожал и сопротивлялся, словно сама материя мироздания не желала пропускать эту чудовищную аномалию, но Эфириал, само воплощение хаоса и разрушения, не подчинялся никаким законам — он попросту разрывал их, как паутину, оставляя после себя лишь пустоту.       Увидев отступающую машину с солдатами, монстр совершил молниеносный, немыслимый по своей скорости рывок. Бронемашина, несмотря на свою мощь и броню, вдруг потеряла управление, ее корпус с жутким скрежетом согнулся под напором лап чудовища, словно сделанный из фольги. Пулеметчик, охваченный слепой, предсмертной яростью, продолжал вести огонь по чудовищу, даже когда Эфириал поднял многотонную машину в воздух, словно игрушку, словно ничего не весящую безделушку. На мгновение время замерло, все звуки стихли, уступив место звенящей тишине. Затем бронированный корпус с оглушительным грохотом врезался в бетонную стену соседнего здания. Из обломков высыпались кристаллы, которые устремились к эпицентру обтекая бесформенное тело эфириала, словно вода обтекает огромный, неподвижный камень в бурной реке.       Внезапно Эфириал словно растворился в воздухе, его массивная фигура неестественно дернулась и исчезла в направлении соседней улицы, где продолжали греметь выстрелы. Минуя опасность, Мияби, словно сломленная, опустилась на колени, спиной прижавшись к холодной бетонной стене. Дрожащими пальцами она закрыла лицо, словно пытаясь стереть ужасающую картину, запечатлевшуюся в ее сознании. Рихтер мгновенно оказался рядом, его плечо заботливо коснулось ее плеча, в то время как он сам пытался осмыслить обрушившийся на них кошмар.       — Это… твои воспоминания, да? — прошептал Рихтер, стараясь не нарушить тишину. Его взгляд был прикован к трещинам в асфальте, словно ища там ответы.       Мияби лишь кивнула, ее пальцы судорожно сжали пряди волос.       — Да. Тот самый Эфириал, которого я уничтожила, не осознавая, с чем имею дело… Тогда он был просто очередной целью… А теперь… — Ее голос дрогнул. — Теперь это воплощение кошмара, преследующее меня и все, что еще хранит крупицы человечности и надежды…       — Ваши воспоминания вошли в конфликт, — неожиданно произнес Бэн, его обычно ровный голос звучал напряженно. — Солдаты из памяти Рихтера против эфириалов из воспоминаний Ушастой… — Маленький банбу замолчал, его оптические сенсоры сузились. — Это… похоже на безумие. И чертовски опасно.       — Это хуже безумия, — наконец подняла голову Мияби, и в ее глазах, несмотря на дрожащий голос, зажегся огонь решимости. — Нам нельзя терять ни секунды. Совсем скоро Бесхвост испустит таких существ, которых я уже не смогу победить… повторно. — Ее пальцы сжались в кулаки, оставляя на ладонях красные следы от ногтей.              Рихтер, увидев решимость в глазах Мияби, молча кивнул в ответ и крепче перехватил свою винтовку. Они продолжили путь, осторожно пробираясь сквозь лабиринт разрушенных зданий, стараясь как можно реже выходить на открытые, простреливаемые участки дороги. По пути им не раз доводилось наблюдать, как солдаты батальона вели отчаянные бои с Эфириалами. Эти стычки, как ни странно, играли на руку беглецам, отвлекая внимание чудовищ от их преследования.       Однако при каждой новой перестрелке Рихтер невольно замирал, всматриваясь в лица бойцов, пытаясь разглядеть среди них знакомые черты, черты тех, кто вновь и вновь был вынужден принимать свой последний бой в этом проклятом городе. Его пальцы судорожно сжимали приклад винтовки, словно высекая искры из стали — он боялся увидеть среди них тех, кто когда-то был ему дорог, тех, с кем он делил радости и горести. Он не мог допустить, чтобы «они» пережили этот кошмар повторно, чтобы их лица исказились от ужаса и боли, как это уже было однажды.       Продвигаясь по темным коридорам разрушенного офисного здания, Рихтер шел впереди, словно охотник, его винтовка медленно, но методично прочесывала мрак, выискивая опасность. Стены бывшего офиса, когда-то белоснежные и чистые, теперь были покрыты густой паутиной трещин и слоями копоти, словно на них отпечаталась боль и страх этого города. Обрывки документов, исписанные непонятными символами, словно осенние листья, устилали пол, хрустя под тяжелыми ботинками, напоминая о былой жизни, кипевшей здесь. Разбитые мониторы компьютеров, словно слепые, выколотые глаза, тускло отражали слабый свет, пробивавшийся сквозь закопченные окна, создавая жутковатые отблески. В спертом воздухе витал едкий запах гари, перемешанный с отчетливым запахом металла — возможно, следствие короткого замыкания в давно мертвой и обесточенной электросети.       Внезапно Бэн замер, его маленький корпус замерцал красным светом, а дисплей ожил, изображая бесконечно вращающуюся спираль — знак активного сканирования окружающей обстановки.       — Впереди, примерно в двадцати метрах, шестеро солдат, — прошептал он, приглушив свой голос до минимально возможного уровня. — Неактивны, похоже, отдыхают. Слишком расслаблены для военного времени. Что за солдаты, если вот так про#бываются? — добавил он с присущей ему едкой иронией, продолжая анализировать ситуацию в конце коридора.       Рихтер осторожно подобрался к концу коридора, за которым открывался просторный главный зал. Прижав винтовку к плечу, он двигался медленно, ставя ноги с кошачьей осторожностью, чтобы не раздавить хрустящие под ногами осколки стекла. Бэн внезапно замер на месте — его механическая конструкция просто не позволяла двигаться бесшумно. Мияби, заметив остановку компаньона, повернулась к нему, вопросительно приподняв бровь.       — Чего встал? — - прошептала она, наблюдая, как Бэн беспомощно крутит головой, пытаясь найти решение.       — Ушастая, я как паровоз на угольной тяге по сравнению с вами, — пробурчал Бэн, чувствуя себя обузой. — Идите без меня, не хочу вас подставлять.       Мияби вздохнула, но спорить не стала. Она нагнулась к Бэну, нежно коснувшись его прохладного металлического корпуса.       — Никого мы позади не оставим, Бэн, — твердо произнесла Мияби, подхватывая и поднимая Бэна на руки, словно маленького ребенка. Затем, аккуратно ступая, стараясь не издать ни звука, она направилась к Рихтеру, который уже подкрался к самому краю проема.       Высунув голову в зал, Рихтер увидел, что рядом с ним находилась лестница, ведущая вниз, на этаж ниже. Внизу, в полумраке, виднелась груда какого-то мусора, оказавшаяся остатками давно потухшего костра. Вокруг импровизированного очага, словно в ночном дозоре, сидели солдаты. Их голоса, приглушенные и хриплые, доносили обрывки фраз, складывающиеся в жуткую, неразборчивую речь. Они говорили о боли, о предательстве, о страхе. Кто-то бормотал, что отчетливо помнит момент своей смерти, момент, когда его жизнь оборвалась. Рихтер, с замиранием сердца, слушал то, что явно не должен был слышать. Все эти марионетки, все эти «мертвецы», вовсе не были бездушными куклами. Они сохранили разум, они помнили все, что с ними произошло, помнили свою жизнь до этого кошмара. Кто-то отчаянно пытался утешить товарища, однако сам отчаянно нуждался в утешении. В темном углу комнаты, словно привидение, шипело старое радио, за которым, ссутулившись, сидел солдат, не говоря ни слова в эфир. Он что-то черкал на импровизированной карте, словно высчитывая маршруты продвижения и отступления различных групп в городе.       Шевроны на их плечах принадлежали «Алмазной» дивизии — элитному подразделению, предназначенному для охраны особо важных объектов. В отличие от «Хризоберилловой», использовавшейся для штурмовых операций и зачисток, «Алмазные» считались лучшими из лучших. Увидев этот шеврон в виде стилизованного алмаза, Рихтер понял: они достигли эпицентра, они подошли к самому сердцу тьмы.       Зайдя обратно за угол, Рихтер машинально проверил патроны в магазине автомата. Посмотрев на Мияби и Бэна, он попытался в голове выстроить хоть какой-то план, хоть какую-то стратегию действий. Однако внезапный, оглушительный звук, совсем не то, чего они ожидали, взорвал тишину, словно разорвав ее на куски. Раздался мощнейший, утробный рык, от которого содрогнулись стены здания, заставив их сердца пропустить удар. Этот же рык они слышали недавно. Солдаты, словно ужаленные, резко вскочили на ноги, хватаясь за винтовки. В зале, словно по команде, воцарилась напряженная тишина, которую не могли нарушить даже отдаленные звуки выстрелов и редкие разрывы снарядов, доносившиеся с улиц города. Каждый из них, словно зверь, загнанный в угол, тревожно озирался по сторонам, все крепче сжимая в руках оружие. Внезапно ослепительная, алая молния пронзила свинцовое небо, вспыхнув прямо над их головами и на мгновение озарив зал зловещим, багровым светом. В этот момент, в хитросплетении металлических конструкций, поддерживающих крышу здания, мелькнула огромная, искаженная тень — тень Эфириала, нависшего над ними, словно Дамоклов меч. Заглушенные грохотом раскатов грома, солдаты, словно по инстинкту, задрали головы вверх, и, наконец, увидели лицо своего палача. Хором завопив от ужаса и отчаяния, они вскинули автоматы, и в небо, словно в безумной молитве, понеслись сотни трассирующих пуль.       Эфириал, словно отвечая на их безумную атаку, издал оглушительный рев и, презрев все законы гравитации, спрыгнул вниз, обрушившись на группу солдат, словно карающая сила. Он начал разбрасывать их в стороны, словно муравьев, потревоженных на кухне, превращая их жизни в короткие, бессмысленные мгновения боли и страха.       Рихтер, сжимая зубы до скрежета, не в силах выносить зрелище гибели своих товарищей, выбежал в зал. Встав у поручня лестницы, он открыл непрерывный огонь по Эфириалу, стреляя короткими очередями, стараясь попасть в уязвимые места чудовища. Но Эфириал словно не замечал его атак, продолжая свою кровавую резню, превращая солдат в бесполезные сгустки мерцающих кристаллов, рассыпающиеся вокруг него.       Бэн, услышав грохот стрельбы, словно кот, не желающий усидеть на руках, вырвался из объятий Мияби и, перебирая своими маленькими ножками, бросился на помощь к Рихтеру, присоединяясь к атаке, стреляя из своего пистолета по Эфириалу. Мияби же, мгновенно оценив ситуацию, выхватила меч и бросившись вперед, выбежала на лестницу.       Эфириал, словно не замечая сопротивления, с чудовищной силой замахнулся своей огромной, бесформенной лапой. Удар сокрушительной мощи обрушился на стол с радиоаппаратурой, разнеся его в щепки. Радиста, не успевшего даже вскрикнуть, впечатало в стену с такой силой, что от него осталась лишь короткая вспышка алых кристаллов, мгновенно рассыпавшихся по полу.       Эфириал резко развернулся, обнажая перед всеми свое пульсирующее ядро — ту самую бездонную пустоту, что проглатывала свет и надежду. Его ядро мерцало, словно черная дыра, заключенная в хрустальную оболочку, переливаясь кислотно-багровыми отсветами. В тот же миг чудовище издало оглушительный рев — звуковая волна такой силы, что Рихтера и Бэна отбросило назад, будто ударом кувалды. Бэн кувыркнулся по полу, его маленький корпус звякнул о бетон, а Рихтер едва удержался на ногах, пошатнувшись как пьяный, его уши заложило от давления.       Но Мияби уже была в движении. Собрав всю силу в ногах, она совершила мощный прыжок, взмыв в воздух с грацией хищной птицы. В прыжке ее фигура на мгновение застыла в эффектной позе — меч, занесенный двумя руками над головой, блестел в кровавом свете, готовый обрушить карающий удар прямо в сердце тьмы.       Казалось, сама судьба замерла в этот момент. Меч должен был пронзить ядро, стать тем самым клинком, что сразит Голиафа. Но…       С мерзким скрежетом кристаллических пластин Эфириал резко прикрыл уязвимое место своей массивной лапой, усеянной острыми как бритва шипами.       Раздался оглушительный удар — металлический лязг меча, сталкивающегося с кристаллической броней, эхом прокатился по разрушенному залу. В следующее мгновение Мияби, словно тряпичная кукла, отлетела в сторону. Эфириал одним мощным движением своей шипастой лапы швырнул её прочь, будто отмахиваясь от назойливого насекомого. Рихтер застыл на мгновение, наблюдая, как тело Мияби с глухим стуком ударилось о бетонный пол. Она перекатилась несколько раз, пока наконец не ударилась спиной о стену. Её меч, выскользнув из ослабевших пальцев, звякнул по полу и закатился под обломки.       Мияби! — хрипло выкрикнул Рихтер, его голос сорвался от ярости и ужаса. Он видел, как её тело обмякло, как голова беспомощно упала на грудь. Капли крови медленно стекали по её виску, смешиваясь с пылью и пеплом, оставляя тёмные дорожки на бледной коже.       Бэн, не теряя ни секунды, бросился к ней, его маленькие ножки быстро перебирали по неровному полу.       Ушастая! Дыши, чёрт возьми! — его механический голос дрожал от редкого для него страха. Он осторожно приподнял её голову, пытаясь оценить повреждения.       А тем временем Эфириал, словно забыв о своей жертве, медленно разворачивался к Рихтеру. Его кристаллическое тело скрипело и потрескивало, а в глубине пульсирующего ядра клубилась тьма, готовая поглотить всё на своём пути.       Рихтер сжал зубы до хруста, его пальцы судорожно сменили магазин и дёрнули затвор автомата.       Ублюдок! — его голос, хриплый от ярости, разорвал воздух, смешавшись с треском горячего металла.       Очередь ударила по чудовищу сплошным огненным ливнем. Каждый выстрел — это сдавленный крик ярости, каждый вылетающий гильза — капля его бешенства. Ствол раскалился докрасна, оранжевое свечение в полутьме зала рисовало на стенах дрожащие тени. Пули вгрызались в кристаллическую плоть, откалывая осколки, но Эфириал лишь взревел в ответ — звук, от которого задрожали остатки витражей на потолке.       Пламя сверкало в изумрудных глазах Рихтера, таки добрые, но наполненные злостью. Горячий дым струился от ствола, обжигая Рихтеру пальцы, но он не останавливался. Не мог остановиться. Перед ним — лишь эта тварь, которая должна была исчезнуть. Навсегда из памяти.       Бэн, не отрываясь от Мияби, крикнул что-то, но его слова потонули в грохоте стрельбы. В воздухе запахло гарью, расплавленным металлом и чем-то ещё — чем-то древним и чуждым, что вырывалось из ран Эфириала вместе с клубами чёрного дыма.

      — Ушастая! — голос Бэна прорвался сквозь пелену тьмы, словно луч света, пробивающий толщу мутной воды.       Сознание Мияби плыло в густом тумане. Голова раскалывалась от боли, каждый удар пульса отзывался огненными вспышками за веками. Тело казалось чужим — тяжелым и невесомым одновременно, будто погруженным в вязкую смолу.       Она пыталась пошевелить пальцами, но они не слушались, лишь слабо дернулись в ответ. Губы, пересохшие и потрескавшиеся, беззвучно прошептали что-то — имя? Проклятие? Сама уже не понимала.       Где-то вдали, будто из другого измерения, доносились звуки: лязг металла, крики, грохот. Но все это казалось таким далеким, таким неважным по сравнению с тем, чтобы просто… не уснуть. Не провалиться обратно в эту бездну, что уже затягивала ее, как черная дыра.       Бэн снова крикнул, и на этот раз его голос пробился чуть четче. Маленькие металлические лапки трясли ее за плечо, но ощущалось это как прикосновение через толстое одеяло.       Держись, черт возьми! — его слова звенели, как колокольчик в кромешной тьме.       Мияби моргнула. Один раз. Два. Мир медленно проступал сквозь пелену — размытый, как старый фильм. Потолок с трещинами. Дым. Бэн, чей дисплей мерцал, как умирающий светлячок.       И где-то там, в этом тумане боя — Рихтер.       Один.       Против Эфириала.       Ее пальцы судорожно сжались, нащупывая холодную сталь меча где-то рядом. «Надо… встать. Надо…»       Но прежде чем ей удалось собраться с силами, тяжелая рука в тактической перчатке легла на её плечо, прижимая к полу. Перед ее затуманенным зрением возник силуэт в потрепанной военной форме — шлем с матовым визором прибора ночного видения полностью скрывал лицо, оставляя лишь безликий, отчужденный образ. Из клубящегося дыма за спиной первого бойца материализовался второй, такой же безмолвный и загадочный. Он молниеносно занял позицию за полуразрушенной колонной, его автомат с примкнутым подствольным гранатометом плавно сопровождал яростные движения Эфириала, который в бешенстве крушил все вокруг, пытаясь достать уворачивающегося Рихтера.       Тишина. Гнетущая, неестественная тишина окутала пространство между ними. Эти солдаты не издавали ни звука — ни привычного скрипа амуниции, ни тяжелого дыхания, даже их шаги по бетону казались приглушенными, словно они двигались сквозь плотную водную толщу. Их молчание было настолько абсолютным, что создавалось впечатление, будто перед Мияби находятся не живые люди, а призраки былых сражений, материализовавшиеся из самой памяти этого проклятого места.       Сквозь туман сознания Мияби почему-то не испытывала тревоги от их внезапного появления. Возможно, потому что все ее силы уходили на то, чтобы просто не провалиться обратно в объятия темноты. Ее тело ныло от боли, а в висках стучало, будто маленький молоточек методично долбил по наковальне.       Бэн замер рядом, его дисплей мигнул редким синим цветом — цифровой эквивалент крайнего удивления. — Что за черт… — начал он, но тут же замолчал, когда первый солдат резким, отточенным жестом указал на свою маску — универсальный знак молчания. Его движения были точными, выверенными до миллиметра, словно перед ними был не человек, а идеально запрограммированный механизм.       В это время Эфириал, почуяв новую угрозу, развернулся к ним, его кристаллическое тело издало угрожающий многослойный скрежет, напоминающий звук ломающегося стекла, смешанный с рыком дикого зверя. Пустота в его ядре пульсировала, поглощая блики света.       Солдаты не дрогнули. Они стояли неподвижно, их автоматы направлены на чудовище. Казалось, они даже не дышат, полностью слившись с окружающей разрухой. В их позах читалась не просто готовность к бою, а какое-то странное, почти ритуальное ожидание. Будто они знали что-то, чего не знали остальные.       Бэн медленно отвел взгляд от солдат к Мияби, его оптические сенсоры сузились.       — Ушастая… — прошептал он, — они же…       Но закончить мысль ему не дали.       Эфириал сделал первый шаг вперед, и в этот момент безмолвные солдаты наконец пришли в движение.       Первый боец, заняв устойчивую позицию на одном колене, начал методично отрабатывать по ногам чудовища. Каждый его выстрел звучал как удар молотка по хрусталю — точный, выверенный, без лишних движений. Пули находили мельчайшие трещины в кристаллической броне, расширяя их, заставляя Эфириала впервые за весь бой по-настоящему ощущать боль.       Второй боец тем временем замер в за колонной, его подствольный гранатомёт неподвижно зафиксировался на цели. В его позе читалась абсолютная концентрация — он не просто ждал, он чувствовал ритм боя, предвосхищая каждое движение противника. Его палец лежал на спуске, но не давил на него, выжидая тот единственный миг, когда вероятность попадания станет стопроцентной.       Эфириал, оглушенный точными попаданиями, инстинктивно прикрыл поврежденные ноги массивной лапой. В этот момент его броня сдвинулась, обнажив на мгновение пульсирующее ядро — ту самую уязвимость, которую так ждали безмолвные солдаты. Брешь в обороне просуществовала доли секунды, но этого оказалось достаточно.       Выстрел гранатомёта прозвучал как приговор. Граната, оставляя за собой дымный след, врезалась прямо в зияющую пустоту ядра. Взрыв получился каким-то странно «чистым» — без привычного огненного шара, лишь сгусток сконцентрированной энергии, который на мгновение исказил пространство вокруг, прежде чем схлопнуться внутрь самого ядра. Звук взрыва потерялся среди общего хаоса боя, но его последствия были куда значительнее. Эфириал замер, его кристаллическая форма начала медленно терять четкость, как будто кто-то размыл контуры рисунка. От ядра во все стороны побежали трещины, заполняющиеся тем самым багровым светом, который они видели раньше лишь отблесками.       Безмолвные солдаты не стали праздновать победу. Они просто перезарядили оружие синхронным движением и развернулись к Мияби, будто ожидая следующих указаний. Их визоры по-прежнему не отражали лиц, лишь тускло мерцающие индикаторы где-то в глубине затемненных стекол.       Рихтер, увидев как Эфириал рухнул, сбросил автомат на ремень и бросился вниз по лестнице. Его сердце бешено колотилось, а в горле стоял ком — он боялся увидеть самое страшное. Перепрыгнув через разрушенные перекладины, он спрыгнул вниз, приземлившись прямо перед группой.       Незнакомые бойцы мгновенно развернулись к нему, но оружие осталось опущенным.       Наступила напряженная пауза. Рихтер растопырил руки, готовый в любой момент схватить оружие, но не понимая, как реагировать. За спинами бойцов он видел Мияби — она тяжело дышала, но была жива. Его зеленые глаза, обычно холодные, теперь пылали яростью.       — Свалили… — сквозь зубы процедил Рихтер, делая угрожающий шаг вперед. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он не мог допустить, чтобы кто-то еще пострадал в этом аду.       Неожиданно Бэн выскочил из-за спины Мияби, его маленькие ножки быстро перебирали по бетону.       — Рихтер, мальчик мой, они нам помогли! — закричал он, подбегая к Рихтеру и хватая его за ногу.       Безмолвные солдаты стояли неподвижно. Один из них медленно поднял руку в жесте, который можно было принять за мирный. Его визор по-прежнему скрывал лицо, но в этом жесте читалось что-то… почти человеческое.       Мияби с трудом приподнялась на локте.       — Рихтер… — ее голос был слабым, но твердым. — Они… не враги.       Напряжение в воздухе все еще висело, но ярость в глазах Рихтера начала уступать место осторожному недоверию. Он не опускал руку с автомата, но и не поднимал его.       — Кто вы? — наконец спросил он, глядя в безликие очки ночного видения у бойцов.       Ответа не последовало. Лишь тихий щелчок в их шлемах, и матовые очки приборов ночного видения плавно задрались вверх, открывая лица. Лица, которые Рихтер знал как свои пять пальцев, но которые никогда не видел такими. Красные глаза, зияющие алым пламенем с четкими очертаниями зрачков. Уставший, потерянный взгляд, словно пробужденный из глубокого, вечного сна.       — Нет… — сорвалось с губ Рихтера беззвучно, лишь по движению губ можно было понять, что он вообще что-то сказал. Боялся подтвердить этот кошмар.       Челюсть Рихтера затряслась, глаза начали неконтролируемо дергаться, а рука, словно не повинуясь его воле, потянулась вперед, пытаясь нащупать реальность происходящего, убедиться, что это не болезненная галлюцинация, порожденная страхом и виной.       — Не так я хотел встретить вас… — проговорил Рихтер, с трудом проглотив ком, застрявший в горле, мешающий дышать.       Перед ним стояли те, кто когда-то шел за ним, веря в его решения и доверяя свою жизнь. Те, кого он вел за собой в бой, чувствуя ответственность за каждую их жизнь. Те, в чьей смерти он винил только себя, не находя прощения и покоя. Перед Рихтером предстал его самый глубокий страх, воплотившийся в реальность. Перед ним предстали его товарищи, его друзья, его братья по оружию.       Маркус и Владимир.       Тишина повисла между ними густым, почти осязаемым полотном. Маркус и Владимир стояли неподвижно, их лица — маски из плоти с застывшими гримасами. Губы не шевелились, будто навсегда утратили дар речи, а в глазах, мерцающих кровавым отсветом, плескалась лишь первобытная растерянность.       Они напоминали актеров, внезапно выдернутых из вечного забытья и брошенных на сцену без роли, без реплик, без понимания пьесы. Их пальцы судорожно сжимали и разжимались на стволах оружия, повторяя заученные движения, лишенные теперь всякого смысла.       В этом молчании было что-то невыносимое — не угроза, а жалкая беспомощность существ, разом лишенных и жизни, и покоя смерти. Их взгляды скользили по Рихтеру и Мияби, не узнавая, не ненавидя, лишь бессмысленно вопрошая: зачем? Для чего это второе, насильственное пробуждение? Какая неведомая сила вырвала их из объятий небытия, чтобы вновь бросить в мясорубку бойни?       Даже воздух вокруг них казался тяжелее, насыщенный немым укором. Они не атаковали, не отступали — просто стояли, как манекены в музее военных кошмаров, случайно ожившие среди экспонатов.       Бэн первым нарушил это гнетущее безмолвие:       — Они… они будто не понимают, живы ли еще, — прошептал Бэн, и в его механическом голосе впервые прозвучало что-то похожее на жалость. Его оптические сенсоры сузились, анализируя пустые взгляды солдат.       — Они не понимают, почему их пробудили, — прошептала Мияби, её пальцы непроизвольно сжали рукоять меча. В её глазах мелькнуло странное понимание — словно она видела в них своё возможное будущее.       — Они не понимают, почему их убили, — ответил Рихтер, не сводя глаз со своих «мертвых» товарищей. Его голос звучал глухо, будто проходя сквозь толщу лет. В уголке глаза дрогнула едва заметная мышца.       Бэн неожиданно подался вперёд, его маленькие лапки сжались в кулачки.       — Мы должны… мы можем… — он запнулся, его процессор явно боролся с противоречивыми алгоритмами.       Мияби положила руку на плечо Рихтера. Её прикосновение было твёрдым, но не утешающим — это был жест товарища по оружию, а не утешителя.       — Какой приказ, командир? — спросила она тихо, возвращая его к реальности. В её глазах горело понимание — какие бы решения он ни принял, она будет следовать за ним.       — Закончить это, — его голос прозвучал низко и ровно, без дрожи. Не приказ, не просьба — констатация неизбежного.

      

***

      Тишина повисла над городом, тяжелая и неестественная, будто сама земля затаила дыхание. Густой дым стелился по опустевшим улицам, обвивая скелеты сгоревшей техники и брошенного оружия. Белоснежные когда-то здания теперь стояли почерневшими, их фасады изрешеченные пулями и осколками, напоминали израненную кожу. Где-то вдалеке с глухим стоном рухнула очередная стена, подняв клубы серой пыли. Земля под ногами все еще содрогалась едва заметными толчками, словно стонала от перенесенной боли. Эти вибрации, похожие на приглушенный плач сотен тысяч голосов, что покоились здесь были единственным звуком в мертвом городе.       Над разрушенным постом, покосившимся, но все еще стоящим, медленно трепетало изодранное знамя «Хризоберилловой» дивизии, что было посечено пулями и осколками. Его кроваво-желтый цвет выцвел от дыма и копоти, но оно продолжало развеваться на ветру — последний свидетель стойкости тех, кто пал здесь под звон миллионов гильз. Клочья ткани хлопали, будто пытаясь что-то сказать, но слова терялись в безмолвии апокалипсиса. Город умер. Но в этой смерти была странная завершенность, как будто долгая агония наконец закончилась. Даже редкие взрывы, еще иногда потрясающие руины, уже ничего не значили — просто последние судороги перед вечным покоем.       Где-то среди развалин лежали тела — и победителей, и побежденных — теперь навсегда равных перед лицом вечности. Их кровь медленно впитывалась в землю, становясь частью этого места, как когда-то стали частью земли все те, кто погиб здесь до них.       Город замолчал. Но в этой тишине не было покоя — только ожидание. Ожидание того, что когда-нибудь сюда снова придет жизнь. Или что эти руины навсегда останутся памятником человеческому безумию.       Первые капли упали на выжженную землю, оставляя тёмные пятна на пепелище. Дождь — первый за долгие годы — стекал по обугленным стенам, смывая копоть и пепел, смешиваясь с остатками крови в грязные ручейки.       Небо, ещё недавно пылающее багровым заревом, теперь накрыла тяжёлая пелена туч. Они клубились, медленно отступая к горизонту, словно сама война, насытившись разрушением, наконец покидала этот город. Где-то там, за морем, эти тучи, может быть, принесут дождь другим землям. Но здесь они оставляли после себя лишь тишину.       Капли звонко стучали по броне разбитой техники, по пустым гильзам, по ржавым обломкам — печальный перезвон по тем, кто навсегда остался лежать под этим небом. Дождь наполнял воронки, превращая их в мутные зеркала, в которых отражались руины.

И казалось, будто город, затаив дыхание, наконец позволил себе заплакать.

      За главным входом, застывшим в вечном безмолвии, простирался широкий мост. Его каменные арки, некогда белоснежные, теперь почернели от копоти и треснули под тяжестью времени. Мост перекидывался через искусственный пруд, вода в котором стояла мутная и неподвижная, словно ртуть, отражая лишь обломки неба.       А за ним — словно видение из кошмара — возвышалось здание.       Оно вздымалось вверх, как каменный клык, пронзающий небо. Самый высокий шпиль города, некогда символ власти и прогресса, теперь стоял как мрачный идол, возведенный в честь забытого бога. Его фасад, покрытый паутиной трещин, все еще сохранял следы былого величия — остатки витражей, обломки барельефов. Но теперь это была лишь гробница, запечатанная временем.       На самой вершине, обвивая шпиль, клубился алый туман. Он пульсировал, как живой, переливаясь кровавыми оттенками — последний след Бесхвоста в этом мире. Иногда в его глубине вспыхивали молнии, озаряя руины города зловещим светом.       Мост вел прямо к нему.       Вокруг настала тишина нарушаемая лишь шелестом дождя, да лёгким звоном камня о сталь. Никто не говорил ни слова. Не нужно было.       Мияби сидела на потрескавшемся ящике из-под боеприпасов, методично проводя камнем по лезвию своего клинка. Каждое движение было отточенным, почти ритуальным — сталь звенела тихим, чистым звуком, контрастирующим с окружающим разрушением. В её глазах отражались блики дождя, но взгляд оставался твёрдым, непоколебимым. Она готовила оружие к последней схватке — не потому, что верила в победу, а потому, что иначе не умела.       Бэн, болтая короткими ножками, сидел рядом на груде кирпичей. Его сенсоры следили за Рихтером, который стоял неподалёку, запрокинув лицо к небу. Капли дождя стекали по его щекам, смешиваясь с пылью и копотью, оставляя чистые следы, будто смывая не только грязь, но и что-то большее. Он не закрывал глаза — просто стоял, будто впервые за долгие годы позволяя себе почувствовать что-то, кроме напряжения боя.       Немного поодаль, у разрушенной стены, стояли Маркус и Владимир. Маркус, массивный, как гора, опирался на стену, его обычно насмешливый взгляд, что помнил Рихтер, теперь был прикован к туманному горизонту. Владимир, напротив, казался тенью — высокий, поджарый, он скрестил руки на груди, а его острые, как лезвия, скулы напряглись, когда он всматривался в даль, в небоскреб, что был перед ними.       — Бесхвост перед нами, — прошептала Мияби, сосредоточенно ведя камень по лезвию клинка, — молюсь, чтобы все получилось так, как мы задумали.       — Лучше бы он сработал, — отозвался Бэн, — мне не улыбается рисковать жизнью ради какой-то языческой безделушки.       — Верно, Бэн. Но если бы я полагался только на Бесхвоста, я бы не протянул столько, — Рихтер окинул взглядом окружающую разруху, его взгляд остановился на небоскребе, венчающем собой весь этот кошмар. — Мы в самом сердце ада, и до сих пор живы лишь потому, что держимся друг за друга.       — Не знаю, что вас свело вместе — удача или хитрость, — заметила Мияби, обращаясь к Бэну и Рихтеру, — никогда не думала, что двум таким оболтусам удастся провернуть что-то подобное.       — Возможно, Бесхвост и вернет нас обратно, но крови и пота придется пролить немало. Впереди — «Алмазная» дивизия, и биться она будет до последнего вздоха, до самого логического конца.       — После всего этого ада, что мы прошли… — Рихтер перевел взгляд на Мияби и Бэна, словно пытаясь заглянуть им в души.       — Я знаю одно, — продолжил он, его голос звучал твердо и уверенно, — мы можем положиться друг на друга и добраться до этой чертовой вершины, — Рихтер обернулся к Маркусу и Владимиру, словно призывая их разделить эту уверенность.

— …Или погибнуть, если такова будет цена.

      Услышав слова своего командира, Владимир и Маркус синхронно повернулись к нему, их застывшие взгляды, словно ожили. В этот же миг, сквозь клочья туч, прямо за небоскребом, за эпицентром алого пожара, засияло солнце, осветив все вокруг, окрашивая мир в багряные тона заката, словно прощаясь с ними. Рихтер ощутил тепло на щеке, и, повернувшись лицом к предстоящей битве, впитал в себя этот последний отблеск надежды.       Все повернулись к солнцу, к эпицентру этого ужаса, словно черпая силу в его последних лучах. Лицо Мияби, изрезанное осколками, осветилось оранжевым сиянием, её рубиновые глаза, словно жаждущие солнца, наконец-то напитались энергией. Изорванная куртка заиграла бирюзой, а чуткие уши Мияби встрепенулись от тепла, как от прикосновения забытого мира.       Рихтер посмотрел прямо в лицо Мияби, словно пытаясь прочесть в ее глазах ответ на свой главный вопрос. Его челюсть затряслась, вздох стал прерывистым, а в глазах читалась решимость. Рубиновые глаза Мияби вновь пересеклись с изумрудомным взглядом Рихтера.

— …Потому что есть вещи, за которые стоит бороться,

      Прошептал Рихтер заключительные слова, словно отзвук падающего солнца, пронеслись над полем боя, вселяя надежду в сердца тех, кто стоял за его спиной и был готов сражаться до конца. Продолжение следует…