Падение

      Лужа лежала посреди безупречно белых плит, разбросанных по разбитой дороге между молчаливыми высотками белого квартала. Еще недавно здесь кипел бой — вновь потревоженных жизней и теперь же только эта лужа, следы и гильзы напоминали о прошедшем сражении. В ее мутной воде отражались тяжелые свинцовые тучи, превращая поверхность в потрескавшееся зеркало былых времен. Когда последние солнечные лучи прорвали облачную пелену, вода на мгновение вспыхнула расплавленной бронзой — последним проблеском света перед надвигающейся тьмой. Где-то вдали еще гремели взрывы и слышалось отрывистое стрекотание автоматов, но здесь, у этой лужи, царила тишина, как и было всегда, до этого.       Внезапно, тишину нарушил едва слышный звук — камешек, скатившийся с груды обломков.       Из-под искорёженных металлических балок медленно показалась рука, окутанная тлеющим алым пламенем. Пальцы впились в бетон, оставляя после себя дымящиеся следы. Один за другим из руин поднимались фигуры — пятеро солдат в истлевшей форме «Хризоберилловой» дивизии. Их тела просвечивали багровым светом, словно под кожей текла раскаленная сталь вместо крови.       Первый сделал шаг. Затем второй. Их движения были неестественно синхронными, будто марионетки, управляемые одной невидимой нитью. Они шли мимо разбитых витрин, где в уцелевших осколках стекла мелькали их искаженные отражения.       Посреди дороги стояла бронированная махина — танк с гордым именем «Герта», оставшийся здесь после последнего боя. Его корпус был покрыт сетью трещин, а на башне зияла черная пробоина от прямого попадания.       Без единого слова, исполняя свой военный долг, они принялись за работу. Первый солдат сбросил с гусеницы обломок стены, расчищая путь. Второй вскрыл крышку двигателя, куда третий без страха засунул голые руки, приводя механизм в чувство.             Четвертый и пятый синхронно открыли люк боеукладки, где обычные снаряды теперь соседствовали с пульсирующими кристаллами, будто живые существа.       Когда последний кристалл занял свое место, воздух внезапно сгустился. На мгновение воцарилась абсолютная тишина — казалось, сама реальность затаила дыхание. Затем раздался глухой стон, быстро переросший в оглушительный рев. «Герта» пробудилась.       Ее дизельное сердце забилось с хриплым кашлем, извергая из выхлопных труб клубы багрового дыма, в которых танцевали синие искры. Каждый цилиндр оживал с болезненным скрежетом, словно древний воин, поднимающийся из могилы. По броне стекали струйки масла, напоминая черные кровоточащие раны.       В этот момент лужа у гусениц — та самая, что еще минуту назад отражала небо — вдруг заколебалась. Ее поверхность покрылась мелкой рябью, затем начала пузыриться. Первые капли подпрыгнули в воздух, когда вибрация машины достигла критической точки.       С металлическим лязгом, разнесшимся эхом по пустым улицам, «Герта» тронулась с места. Ее стальные гусеницы врезались в асфальт, размазывая лужу в черную жижу. Вода испарилась мгновенно, оставив после себя лишь темный след и несколько лопнувших с тихим хлопком пузырей.       Башня танка повернулась с медленной, неумолимой точностью. Заскрипели шестерни, застонали гидравлические приводы. Орудийный ствол, покрытый шрамами бесчисленных сражений, поднялся, наводясь в пульсирующую алую тучу на вершине высотного здания вдалеке. В его темном жерле уже клубилась смертоносная энергия, готовая вырваться наружу.       «Герта» была готова к бою. Ее пробуждение завершилось. Теперь она сыграет свою роль. Вновь.

***

      Последние лучи солнца, словно расплавленное золото, скользили по линзам бинокля, устремлённого к подножию башни.       Длинный пешеходный мост, некогда соединявший берега, теперь стал роковой преградой — настоящей полосой смерти, усеянной баррикадами, колючей проволокой и затаившимися в тени солдатами. Они двигались медленно, словно марионетки, лишённые воли, лишь изредка перебрасываясь короткими командами. Алмазная дивизия. Те, кто ещё вчера лишь обрывками воспоминаний, теперь — лишь тени, застывшие в вечном ожидании приказа.       Рихтер, взобравшись по грудам обломков на несколько этажей выше, замер в холодной тишине. Его взгляд скользил по фигурам внизу: солдаты, будто одержимые, возводили укрепления, таскали мешки с песком, тянули колючую проволоку, устанавливали пулемёты. Знакомая рутина. Та самая, что когда-то была частью их жизни, а теперь стала бессмысленным ритуалом, повторяющимся даже после смерти.       Над всем этим, развеваясь на вечернем ветру, три знамени — Хризоберилловой, Алмазной и Обсидиановой дивизий. Когда-то они символизировали гордость, братство, долг. Теперь же это были просто клочья ткани, трепетавшие над армией потерянных душ. Триста первый батальон. Собранный из осколков трёх дивизий, он теперь стоял на их пути — не как враг, а как призрак прошлого, который нельзя обойти, нельзя забыть.       И пока солнце медленно тонуло в кроваво-багровом горизонте, мост перед ними превращался в последнюю черту, за которой их ждали либо ответы, либо вечное забвение.       — Примерно рота солдат, судя по всему, готовятся к обороне, — Рихтер опустил бинокль, взглянув на разлом в полу, ведущий к остальным. — Похоже, у хризоберилловой дивизии в городе совсем беда. Наблюдаю два пулемета, снятых с машин. Десяток штурмовиков с мечами, видимо, ударная сила. И человек десять на страже в начале перехода. Снайперов или наблюдателей нет.       Рихтер ловко спрыгнул вниз, к своему отряду. Мияби, Бэн, Владимир и Маркус, словно по команде, подошли к командиру, готовые выслушать инструктаж.       — Дела плохи? — нарушил тишину Бэн, не желая погружаться в гнетущее молчание.       — Я бы не сказал, что у нас вообще бывали легкие времена, — усмехнулся Рихтер. — Но сейчас отступать точно нельзя.       Сев на корточки, он, пальцем начал вычерчивать импровизированную карту с видом на мост с боку. отметив два поста на мосту, он начал ставить метки, где и что находится.        — Там два укрепленных поста. Один прямо посередине моста, на опорах. Второй, самый крепкий, — в самом конце перехода. На обоих установлено по пулемету. — А вражеских существ сколько? — уточнила Мияби. — Примерно два взвода, а может, и целая рота. Около пятидесяти единиц.       Отряд замер. Взгляды, быстрые и тяжелые, метались между беглецами — словно последние искры перед тем, как ветер задувает костер. Пятьдесят тел. Пятьдесят шагов. И ни единой возможности отступить.       Рихтер наблюдал, как эта мысль оседает в каждом из них. Владимир стиснул зубы, его массивные плечи напряглись. Маркус машинально провел пальцами по прикладу винтовки, будто проверяя надежность старого друга. Бэн дернул ухом- его обычно оживленные глаза стали плоскими, как поверхность озера перед бурей.       Только Мияби стояла неподвижно. Ее пальцы не дрожали на рукояти меча. Она смотрела вперед, сквозь стены, сквозь расстояние, прямо к тому месту, где их ждал конец этого кошмара.       — Значит, так, — наконец сказал Рихтер, разрывая тишину. Его голос звучал хрипло, но твердо. — Пятьдесят против пяти. Обычные шансы.       Глаза Бэна на дисплее моргнули в подобии улыбки. Владимир хрипло рассмеялся, звук, похожий на скрежет камней. Даже Маркус выдавил из себя что-то вроде усмешки.       Мияби повернулась к ним. В ее глазах горело то самое пламя, что вело их сквозь все это время.       — Тогда чего мы ждем?       И в этот момент страх отступил. Не потому, что его не было — а потому что было нечто важнее. Они выстроились в боевую линию, плечом к плечу, как делали бессчетное количество раз. Пять против пятидесяти. Безумие.       Отряд готовился к бою с привычной, почти будничной сосредоточенностью. Маркус и Владимир синхронно щелкнули затворами, проверяя патроны — металлический лязг прозвучал как аккорд перед началом симфонии разрушения. Рихтер, стирая ладонью пот со лба, механически проверил магазин, затем на мгновение прицелился в пустоту — его глаза сузились, отражая невидимую цель.       Мияби потянулась, заставив суставы плеч податься с тихим хрустом. Её спина выпрямилась, как клинок, извлечённый из ножен — плавно, без суеты. В этом движении читалась вся её суть: не разминка перед боем, а пробуждение чего-то древнего и неумолимого.       Бэн почесал за ухом, его мордочка скривилась в комичной гримасе. Он окинул взглядом товарищей с их серьёзным оружием, затем посмотрел на свой пистолет и яростно зашипел, как раздражённый кот:       — Дураки, а мне можно пушку побольше? Или я один, как лох, буду с «пестиком»?       Его корпус нервно дёрнулся, а уши прижались к голове — вид у него был настолько возмущённый, что даже угрюмый Владимир фыркнул. Рихтер, не отрывая глаз от прицела, пробормотал:       — Тебе бы гранатомёт в лапки, да? Чтобы сразу всех нас вместе с мостом к чёртовой матери отправить.       — Ну хоть автомат! — взвизгнул Бэн, топая лапой. — Я же почти как человек! Ну… в смысле роста… финансового, личностного и какого-нибудь еще! Почему у меня не может быть нормального ствола?       Мияби, поправляя рукоятку меча, вдруг улыбнулась — первый раз за долгие часы:       — Потому что тогда тебе пришлось бы нести его самому, пушистик.       Бэн лишь фыркнул, демонстративно топнув лапкой, и с преувеличенной серьезностью щелкнул затвором своего пистолета. Звук получился не таким грозным, как у винтовок товарищей — скорее забавным, как детская игрушка. Но в его глазках на дисплее горела неподдельная решимость.       Отряд вышел из полуразрушенного здания, выстроившись в четкую боевую линию. Перед ними, озаренная кровавым светом заката, возвышалась их конечная цель — громада центральной башни, упирающаяся шпилем в потемневшее небо. Её стеклянные фасады отражали последние лучи солнца, словно исполинский маяк, зовущий их к финальной схватке.       Между ними и башней лежал лишь этот проклятый мост с его караульными — последнее испытание на пути к истине. Мияби вынесла меч перед собой, клинок блеснул алым светом, будто впитал в себя весь гнев и решимость их отряда. Её взгляд, полный немого вопроса, встретился с взглядом Рихтера.       Он стоял, впитывая вид башни — этого монумента их прошлым ошибкам и будущему возмездию. Его пальцы машинально проверили крепление магазина, а в глазах загорелся тот самый холодный огонь, что всегда появлялся перед точкой невозврата. Он ответил ей едва заметным кивком.       — Секция шесть… Начать операцию.       Меч Мияби взметнулся в кровавом свете заката, словно давая старт, и отряд ринулся вперед, как волна, обреченная разбиться о скалы. Их тени, длинные и изломанные, тянулись по белоснежной брусчатке, сливаясь с тенями павших, что навсегда остались лежать у подножий этой проклятой башни.       Владимир и Маркус шли впереди, винтовки с глушителями в их руках плевались короткими, приглушенными выстрелами, звучащими как хлыст, выбивая кристаллы из голов блуждающих солдат. Каждый щелчок — и еще один солдат Алмазной дивизии рассыпался в дождь кристаллической пыли. Они убивали молча, без гнева, без ненависти — просто выполняли работу, которую они делали всегда.       Рихтер и Бэн, вооруженные оружием, которое не могло скрыть шум боя, двигались чуть медленнее, тщательно контролируя свои зоны ответственности, готовые в любой момент обрушить всю свою огневую мощь.       Мияби, словно тень, перепрыгивая через обломки и искореженные машины, внезапно наткнулась на сидящего на земле бойца, закрывшего лицо руками. Услышав шаги над собой, он резко поднял голову, оголив свое алое, искаженное страхом лицо навстречу неминуемой смерти. Перед ней встал обычный пехотинец — молодой парень с глазами, полными слез, казалось, что он спрятался от всего происходящего ужаса среди обломков. Мияби на мгновение замерла. Всего на мгновение. Потом меч взмахнул — и там, где только что билось сердце, осталась лишь пустота.       Ритм их шагов по белоснежной брусчатке задавал темп нарастающего боя. Их задача — приблизиться к первому посту как можно ближе, чтобы обрушить на врага внезапную, сокрушительную атаку. Тишина больше не имела значения. Скоро начнется бой.       Рихтер перевел взгляд на башню — эту черную иглу, вонзенную в небо. Туда, где их ждал конец. Или начало.       — Простите нас, — прошептал он, но никто не услышал.       Ветер подхватил его слова и унес в темнеющее небо, где уже зажигались первые звезды — холодные, равнодушные свидетели этой бесконечной войны.       Рихтер замер у подножия моста. Последние ступени перед последним рывком. Воздух, густой от запаха пороха и металла, пронизывал горький аромат приближающегося конца. Он обернулся медленно, словно опасаясь, что за спиной уже никого не увидит. Но они были там. Все.       Массивная фигура Владимира, изборожденная шрамами, дымилась последней сигаретой, затягиваясь так, словно это был последний глоток жизни. Маркус, холодный и безмолвный, пальцами проверял затвор винтовки, два куска льда в его глазах готовы были растаять лишь в момент выстрела. Бэн, маленький, но яростный, сжимал пистолет так, словно он был единственной нитью, связывающей его с этим миром. И Мияби. Всегда Мияби. Ее меч, обнаженный, ловил тусклый свет, отражая в себе все, что они потеряли.

      Их взгляды впивались в него. Не требовали, не сомневались, просто ждали.

      Это доверие обжигало хуже пламени, его вес на плечах был тяжелее брони, тяжелее всех ранений. Каждый из них прошел через ад, потому что они сказали «Мы должны». И они пошли. Без вопросов.       Рихтер передернул затвор. Звук, резкий и сухой, разорвал тишину, как последний гвоздь в крышку гроба. Он поднял глаза, встречаясь с каждым из них по очереди.       Владимир усмехнулся, выдыхая дым. Его взгляд словно говорил Рихтеру «Давай уже, старина».       Маркус кивнул. Всего один раз.       Бэн затрясся в нетерпении, но в его глазах на дисплее читалось нечто большее, чем просто боевая ярость.       Мияби не сказала ни слова. Ее рубиновый взгляд говорил за нее: «Я пойду за тобой. Даже в ад».       Он хотел запомнить их такими. Не солдатами, не тенями войны, а людьми. С их смехом у костра, с их проклятиями в адрес дождя, с их тихими признаниями в темноте, когда казалось, что завтра не наступит.       Начиная подъем по ступеням, ведущим в пасть моста, Рихтер бросил взгляд на первый пост. За рваными баррикадами, за грудами изломанного бетона, словно за зубьями хищника, кишели солдаты Алмазной дивизии. Каждое их движение, каждое торопливое касание к оружию отзывалось холодом в груди Рихтера. Приподняв руку, он дал безмолвную команду, и отряд, словно единое целое, двинулся за ним, вступая на путь, с которого нет возврата. Раз — фигура Рихтера, словно знамя, возникла на мосту, разрывая завесу тишины. Два — словно тени, Мияби и Бэн выскользнули следом, их шаги — тихий отголосок решимости. Три — Маркус и Владимир, замыкая клин своей надежной огневой мощью, словно последняя преграда между ними и бездной, вышли на мост. Их тени, вытянувшись, падали на город, словно предвестники бури, демонстрируя, что они возвысились над этим кошмаром, что их дух не сломлен. Они двигались в тишине, но каждый их шаг, твердый и уверенный, говорил громче любых слов.       Постепенно, словно набирая обороты, их шаг ускорялся, превращаясь в тихий бег, звериный и сосредоточенный на цели. Они скользили по мосту, словно хищники, выслеживающие добычу, стараясь как можно быстрее сократить дистанцию до первого поста, до пасти, изрыгающей смерть. Каждый мускул напряжен, каждый вдох выверен — они летели навстречу неизбежному столкновению. Кровь в висках стучала набатом, отсчитывая мгновения до схватки. С каждым шагом очертания солдат Алмазной дивизии, засевших за баррикадами, становились четче, их затылки, их шлемы — все казалось ближе, почти осязаемым. Вот-вот взгляды пересекутся, столкнутся, как две молнии в грозовом небе. Рихтер, почувствовав, как адреналин захлестывает разум, поднял автомат, целясь в первого попавшегося врага, готовый открыть огонь в любую секунду. Мияби, словно хищная кошка, сжала рукоять меча, чувствуя в руке его смертоносную тяжесть, предвкушая резкий, четкий замах. Бэн, с его детской яростью, вытянул вперед пистолет, не собираясь тратить время на прицеливание — он просто собирался стрелять, изливая всю свою злость и страх в потоке пуль. Владимир и Маркус, словно близнецы, одновременно схватили по гранате, выдернув чеки, ожидая лишь команды, чтобы превратить все вокруг в кристаллическое месиво. Каждого в отряде уже трясло от предстоящей схватки.       И вот, момент настал. Отряд, словно единый, неумолимый механизм, достиг иззубренных обломков, которые, подобно рваной пасти, отделяли их от бездны боя. Стук ботинок, эхом разносившийся по скользким, окровавленным баррикадам, отсчитывал последние мгновения иллюзорной тишины, предвещая неизбежный прыжок в хаос. Рихтер, словно призрак из кошмара, запрыгнул на самую вершину этой груды металла и бетона. Картина, что открылась его взору, заставила кровь заледенеть в жилах, а сердце — остановиться. Внизу, за неполными укреплениями, копошилась толпа солдат Алмазной дивизии, продолжающих возводить баррикады, словно ничто не предвещало их гибели.       «Двадцать… нет, тридцать, ” — лихорадочно считал Рихтер, мгновенно осознавая масштабы западни. Он чувствовал, как холодный пот стекает по спине. Внезапно, тишину разорвал грохот, сухой и резкий, словно сломавшаяся кость. Рихтер, словно ужаленный, резко повернулся к краю моста, откуда донесся звук. Там, оцепенев от ужаса, стоял солдат Алмазной дивизии, выронивший из рук ящик с припасами. В его глазах читался шок — он увидел их. Этот звук, словно спусковой крючок, мгновенно сработал. Все солдаты на посту, как по команде, синхронно обернулись, и их взгляды столкнулись с бывшими товарищами, которые теперь явились для них самым страшным предвестником гибели. На мгновение воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и легким свистом ветра. А перед глазами ошеломленных солдат, словно призраки смерти, возникли силуэты Мияби, Бэна, Владимира и Маркуса, застывших на вершине баррикады, за спиной Рихтера.       — К… К БОЮ! — прохрипел, сорвавшимся от ужаса голосом, офицер, командующий первым постом. Его крик был скорее отчаянным воплем, чем приказом.       — В БОЙ! — взревел Рихтер, срываясь с баррикады и поливая свинцом солдат, застигнутых врасплох. Три тела рухнули замертво, продырявленные пулями, прежде чем успели осознать, что происходит.       Он, спрыгивая с баррикады, словно хищник, нажал на спусковой крючок своего автомата. Мияби, словно тень, и Бэн, с его неистовой решимостью, резко спрыгнули следом, исчезая за ближайшим укрытием. Оказавшись в относительной безопасности, Бэн, не тратя времени на прицеливание, просто высунул пистолет и начал бессистемно, но яростно, расстреливать все, что попадало в его поле зрения, изливая всю свою злость и страх в потоке беспорядочных пуль. Маркус и Владимир, действуя как единое целое, словно две руки смерти, синхронно швырнули гранаты глубоко вглубь поста, туда, где панические фигуры солдат Алмазной дивизии бросились искать свои винтовки.       Мост мгновенно окунулся в шум звуков — адский оркестр стрельбы, грохота взрывов и предсмертных криков, превратившись в мерцающее световое шоу. Солдаты, застигнутые врасплох, без брони, в спешке занимали позиции, пытаясь остановить яростный и неожиданный натиск своего неприятеля. Один из них, с искаженным от страха лицом, судорожно вытянул портативную сирену и начал бешено вращать ручку, и округа мгновенно погрузилась в оглушительный, пронзительный вой, возвещающий о начале тотальной тревоги, о кровавой резне, охватившей мост.       Оглушительный взрыв сотряс воздух, подняв густое облако пыли и щебня. Воспользовавшись хаосом, Мияби, словно выпущенная стрела, совершила молниеносный рывок вглубь вражеских рядов. Ее движения были отточены до совершенства, каждое — смертоносно. Взмах клинка — и ствол автомата, поднятого в отчаянной попытке блокировать удар, с глухим стуком летит на землю, разрубленный пополам, словно гнилая ветка. Еще один удар — и лезвие, словно раскаленный нож сквозь масло, вонзается в бронежилет, пробивая его, словно тонкий лист бумаги. Вспыхивающие алые кристаллы эфира, летящие осколки брони — все смешалось в ослепительном, хаотичном танце смерти. Ее лицо, руки, клинок — все было покрыто блестящей россыпью алых осколков, осыпающихся с каждым новым ударом, словно она сама — была уже давно мертва. Она не чувствовала ничего, кроме первобытной ярости, что пульсировала в висках, захлестывая разум.       — Ленту! Тащите ленту, чёрт возьми! — прокричал солдат, стоявший на коленях перед чудовищным жерлом крупнокалиберного пулемета. Его лицо, искаженное ужасом, было залито эфиром.       Его напарник, словно очнувшись от оцепенения, бросился к нему, но споткнулся о брошенную винтовку товарища и с грохотом рухнул на залитый багровым светом заката бетон. Тяжелый короб с патронами выскользнул из его дрожащих рук, с глухим стуком отскочив к отчаявшемуся пулеметчику. Тот, словно утопающий, ухватился за спасительную соломинку, схватив короб дрожащими пальцами, торопливо вставляя ленту в приемник, молясь всем богам, чтобы успеть.       Маркус и Владимир, продолжая методично отстреливаться с безопасных позиций за баррикадами, заметили смертельную угрозу, нависшую над ними.       — Готово! — выдохнул пулеметчик, наконец-то хватая дрожащими руками рукоятки, готовый обрушить на врага шквал огня.       Маркус, словно каменная статуя, неподвижно застыл, прицеливаясь. Один выстрел. Шлем солдата разлетелся на тысячи сверкающих эфирных осколков, словно фейерверк, возвестивший о его неминуемой смерти.       Но они не увидели, как второй боец, тот самый, что уронил короб с патронами, с невероятным усилием подполз к пулемету, словно смертельно раненый зверь, и, собрав все свои последние силы, дернул за раскаленный в ожидании затвор.       В кромешном хаосе боя, застилающем глаза пеплом и эфиром, солдат за пулеметом выделил лишь одну цель — Рихтера. Тот, присев на колено за низким укрытием, вел ожесточенную перестрелку с солдатами Алмазной дивизии. Солдат, застывший у пулемета, словно загипнотизированный, видел его лицо — каждое прищуривание глаз, каждое решительное нажатие на спусковой крючок автомата. Он знал, что это его шанс, его миг возмездия. Собрав все свои силы, он решительно нажал на спусковой механизм.       Раздалась оглушительная, разрывающая барабанные перепонки очередь. Грохот крупнокалиберного пулемета, словно рык разъяренного зверя, кардинально отличался от треска обычных автоматов и, словно команда, заставил почти всех, не зависимо от стороны конфликта, инстинктивно прижаться к земле, ища спасения от смертоносного свинца.             Несколько пуль, словно шальные искры, полетели в сторону Рихтера, рассекая воздух. И лишь одна, словно запрограммированная, угодила в белоснежную брусчатку перед ним. Срикошетив, она взмыла вверх и с чудовищной силой ударилась в грудь Рихтера, попав в бронежилет. Рихтера моментально откинуло и он рухнул на спину, почувствовав, как мир вокруг него начинает стремительно меркнуть.       В этот самый миг, словно ангел мщения, над пулеметом нависла Мияби. Она двигалась с невероятной скоростью, неуловимая и смертоносная. Без колебаний, с леденящей душу яростью, она вонзила свой меч прямо в шею солдата, окрасив и без того безумный рубиновый взгляд и руки в алый, сверкающий цветом кристаллов, эфир.       Секунда, лишь краткое мгновение, но мир перевернулся с ног на голову, разлетевшись на осколки.       Мияби, еще не остывшая от ярости битвы, резко обернулась, услышав глухой удар тела о землю. Ее взгляд, пронзающий дым и хаос, безошибочно нашел Рихтера — он лежал неподвижно, раскинув руки, словно распростертый на алтаре. Мияби задрожала, она боялась увидеть, что вокруг его груди начнет расползаться зловещее, алое пятно, по белоснежному покрытию, словно распускающийся цветок смерти. В тот самый миг что-то внутри нее сжалось в ледяной ком, ледяная хватка сковала горло, перехватив дыхание. Ноги, словно ведомые неведомой силой, сами понесли ее вперед, туда, где лежал Рихтер, будто земля вдруг накренилась в его сторону, притягивая ее, как магнитом.       Нет. Нет. Нет! — отчаянно стучало в висках, словно погребальный колокол, заглушая все остальные звуки.       Она мчалась сквозь дым и крики, сквозь град пуль и разлетающиеся осколки, не чувствуя под ногами ни скользкого бетона, ни острых осколков, словно бежала по раскаленным углям. Весь ужас боя, весь этот проклятый город, с его болью и яростью, сузился до одной, единственной точки — до его бездвижного тела, распростертого на бетоне. Каждый шаг отдавался в груди тупой, невыносимой болью, словно невидимый палач вырывал сердце прямо на бегу, разрывая ее на части.       Пули, словно злые осы, свистели мимо, Бэн отчаянно кричал ей, пытаясь остановить, но Мияби уже ничего не слышала и не видела. Она, словно подкошенная, рухнула на колени рядом с ним, дрожащими руками хватая его за плечи, словно пытаясь вернуть его к жизни, удержать ускользающую душу.       Ни крика, ни мольбы, ни единого звука отчаяния не сорвалось с ее губ — только стиснутые в яростной гримасе зубы и пальцы, впившиеся в его бронежилет с такой силой, что костяшки побелели. Губы дрожали, словно осенний лист на ветру, но не издавали ни звука — вся боль и ужас были заперты внутри, словно в клетке. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий все остальные звуки — то ли от разрывов гранат, то ли от бешеного, бешеного стука собственного сердца, которое, казалось, вот-вот вырвется из груди.       Она знала — слова теперь ничего не изменят. Слова бессильны перед лицом смерти. Рихтер хрипло дышал, каждый вдох давался ему с трудом, словно последний. Его глаза, словно сквозь пелену, сфокусировались на её лице, пытаясь увидеть в ней что-то, за что можно было бы зацепиться. Он что-то пытался сказать, губы его шевелились, но Мияби лишь резко покачала головой, обрывая его попытки — не сейчас. Ещё не сейчас. Она не хотела слышать прощальных слов, не хотела принимать неизбежное.       Где-то рядом рвались гранаты, взрывая тишину, кто-то отчаянно орал команды, пытаясь организовать сопротивление со стороны Алмазной дивизии, но для нее в этот момент не существовало ничего, кроме этого узкого, хрупкого пространства между жизнью и смертью. Каждый вдох, каждый удар сердца казался предательством, словно она отнимает у него драгоценные секунды жизни.       Она не плакала. Не кричала. Просто сжимала его руку так, будто могла передать через эту невыносимую боль, через этот отчаянный, безмолвный контакт всё то, для чего не находилось слов, всё то, что они не успели сказать друг другу.       Маркус и Владимир, словно два оживших танка, синхронно спрыгнув с баррикады, всей массой своих закованных в броню тел врезались в беспорядочно отступающие ряды солдат Алмазной дивизии. Противник, в панике отстреливаясь, пятился ко второму посту — его мерцающие огни уже виднелись сквозь густую завесу дыма и пепла, словно призрачная надежда на спасение.       Бэн, словно чертенок, появился внезапно — как всегда, без предупреждения, возникая из ниоткуда. Его маленький пистолет не умолкал ни на секунду, выплевывая пулю за пулей в спины бегущих, словно мстя за все, что они причинили.       — Как он? — хрипло вырвалось у него, когда он рухнул на колено рядом с Мияби, не отрывая взгляда от Рихтера.       Механический голос Бэна дрожал от пережитого ужаса, но в глазах читалось то же, что и у нее — холодный расчет, профессионализм, за которым скрывался животный страх потери. Он уже доставал аптечку, его маленькие пальцы, несмотря на дрожь, автоматически расстегивали крепления и открывали отсеки, хотя его взгляд все еще сканировал поле боя на предмет новых угроз, готовый в любой момент снова вступить в бой.       Где-то впереди гремели взрывы — Маркус и Владимир явно не собирались давать врагу передышки, продолжая наступление, словно не замечая опасности, словно их вела только одна цель — месть. А здесь, в этом маленьком, замкнутом кругу, в этом личном аду Мияби, Бэна и Рихтера, время будто застыло, замерло в ожидании, словно сама смерть держала над ними свою холодную руку.       — Бронежилет не пробило… фух, — пробормотал Бэн, сымитировав облегченный выдох. — Но у него очень сильная заброневая травма. Плохо дело.       — Он… выживет? — голос Мияби прозвучал неестественно тихо, словно все силы ушли на то, чтобы сжать до белизны костяшки пальцев, впившихся в искореженный бронежилет Рихтера.       Бэн нервно провел лапой по морде, маленькие уши беспокойно подрагивали, как крылья раненой птицы:       — Я… не знаю. Зависит от травм. — Его обычно насмешливый взгляд стал остекленевшим, чужим, словно он смотрел сквозь них, видя лишь приближающуюся смерть. Резко развернувшись к Мияби, он вдруг рявкнул с неожиданной для его щуплого телосложения силой:       — Ушастая, будь с ним! Я пойду в бой, надо оттеснить врага!       В следующее мгновение он уже мчался к Владимиру и Маркусу, подхватывая на бегу валяющийся автомат. Те двое уже развернули захваченный пулемёт в сторону второго поста. Ствол раскалился докрасна, выплевывая свинцовую ярость — Маркус, стоя на колене, хладнокровно корректировал огонь, а Владимир, с лицом, перекошенным от напряжения, словно каменная статуя, вел плотный огонь, не отрывая взгляда от врага.       Бэн прыжком преодолел последние метры, его крик потонул в грохоте выстрелов:       — Надо прорываться! Если они вызовут подкрепление, нам крышка!       Рихтер и Мияби остались одни. Отрезанные от мира, словно на необитаемом острове посреди бушующего океана войны.       Мияби, обессиленная, опустилась на колени, бережно подтянула Рихтера к себе, прижав его спиной к своей груди, словно пытаясь согреть последним теплом. Его рыжеволосая растрепанная голова беспомощно запрокинулась назад, тяжелая, как у спящего ребенка. Лицо — изможденное, с отпечатком боли и усталости, но с тенью давно забытого покоя, скользнувшей по чертам — было обращено к багровому солнцу. Оно висело низко над полем боя, огромное и оранжевое, словно расплавленный металл, готовый пролиться на землю, заливая следы боя на белом бетоне неестественным, золотым светом.       Это было слишком несправедливо.       Не сейчас. Не здесь. Не после всего, что они пережили.       В голове у Мияби бушевал хаос, свирепствовал шторм, пожирающий остатки разума. Мысли сталкивались и рушились, как обломки корабля, разбитого о скалы: «Держись. Проклятье. Нет. Нет. Нет. Не уходи. Я не позволю. Я не…»       Но она не произнесла ни слова. Слова казались пустыми и бессмысленными перед лицом неминуемой потери.       Только сжала его плечи дрожащими руками так крепко, будто могла силой своей воли, силой своего желания вдохнуть в него жизнь, удержать его от скольжения в бездну.       А солнце медленно, неумолимо тонуло в дыму, окрашивая их последний, трагический миг в кровавые, багровые тона, словно предвещая надвигающуюся тьму.       — Они наступают, и мы наступаем… Еще тогда, сквозь копоть и пороховую гарь, мы сражались с звериной яростью — просто чтобы увидеть, вырвать хоть крошечный проблеск света в этой бесконечной, гнетущей тьме… Хоть на миг, — голос Рихтера дрогнул, как натянутая струна, готовая оборваться. — «Нигде» — это целый мир, и этот мир поглотила, сожрала война. И в этой мясорубке уже не было эфириалов… За каждым прицелом стоял человек. Только человек, с его болью, страхом и надеждой.       Мияби замерла, словно изваяние из белого мрамора. Ее глаза, широко раскрытые и не мигающие, были прикованы к его лицу. Каждый судорожный вздох Рихтера отдавался в ее сознании глухим эхом — грудь поднималась рывками, как будто сопротивляясь неизбежному. Воздух выходил из его легких с тихим свистом, словно последний ветер, покидающий этот мир. Эти звуки — прерывистые, хриплые — отсчитывали секунды, как скрип маятника старинных часов, как удары похоронного звона в опустевшем соборе.       Ее пальцы, все еще сжимающие его руку, похолодели, но не ослабили хватки. Казалось, если она будет держаться достаточно крепко, достаточно долго — сможет удержать и его душу от ухода. Но с каждым новым, все более слабым выдохом, эта надежда таяла, как последний снег под утренним солнцем.       Рихтер медленно поднял голову, и последние солнечные лучи, пробиваясь сквозь клубы дыма, осыпали золотом его иссечённое шрамами, измученное лицо.       — И эти люди… это мы. Прожжённые адским пламенем и наивные как дети. Честные до мозга костей и преступники поневоле, — горькая усмешка скользнула по его потрескавшимся губам. — Нам вещали, что мы рождены для легенд, что станем героями, но в историю нам не суждено войти… Мы — штурмовики Хризоберилловой дивизии. Элита Алмазного корпуса. Призраки Обсидиана. И все наши истории… — он слабо махнул рукой в сторону дымящихся развалин, — оборвались здесь. В этом Богом забытом месте.              Рихтер запрокинул голову, и перед его затуманенным взором заколыхались три боевых знамени — Хризоберилловой, Алмазной и его родной Обсидиановой дивизий. Полотнища, изорванные в клочья осколками и пулями, все еще гордо реяли в дымном небе.       Его взгляд прилип к черному стягу с серебряной эмблемой — символу дивизии, ставшей ему семьей. Челюсти свело такой силой, что казалось, вот-вот треснут зубы. В горле встал ком бессильной ярости, жгучей, как расплавленный металл. Каждая клетка его тела кричала от несправедливости — они выстояли, прошли через ад, а теперь…       Знамя трепетало на ветру, будто тень гигантской птицы, и в его складках Рихтеру мерещились лица павших товарищей. Руки сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови. Но даже эта боль не могла затмить другую — ту, что разрывала грудь изнутри, оставляя после себя лишь пепел и клятву, которую уже некому будет выполнить.       Внезапно воздух разорвал пронзительный писк, сменившийся металлическим скрежетом включившихся громкоговорителей. Мияби резко вскинула голову — её острые лисьи уши напряглись, поворачиваясь как локаторы, пытаясь вычислить источник звука. На мгновение поле боя замерло. Маркус и Владимир синхронно прекратили огонь, их пальцы замерли на спусковых крючках. Даже солдаты Алмазной дивизии застыли в недоумении, забыв на миг о перестрелке — громкоговорители не работали здесь годами.

«Офицеры! Солдаты! Мои друзья…» — раздался бархатистый, но пронизывающий голос. — «Я — Полковник Дюран. С этой минуты мы возвращаем то, что по праву принадлежит нам!»

      Голос звучал неестественно четко, каждое слово падало как молот:

«Соберите оружие. Соберите припасы. Объединитесь! Нашему существованию вновь угрожает враг, долгие годы скрывавшийся среди нас!»

      В последних словах прозвучала ледяная ярость:

«Троица дезертиров! Отступников! Предателей! Они уже стоят на пороге нашего дома!»

      Эхо разнесло эти слова по всему полю боя, превратив их в незримый смерч, крушащий последние надежды.       Мияби резко развернулась к Рихтеру, её глаза сузились до тонких рубиновых осколков:       — Рихтер… кто этот полковник Дюран?       Между ними на мгновение повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием радиопомех из разрушенных громкоговорителей. Рихтер медленно поднял голову, и в его глазах — впервые за этот момент — Мияби увидела не ярость, а… усталое понимание.       — Он… — голос Рихтера сорвался на хрип, будто слова обжигали горло. Он сглотнул ком и продолжил, выжимая каждое слово: — Тот самый демон в одеянии, что превратил «Нигде» в ад. Тот, кто начал эту бойню… и тот, кого мы должны были убить еще давно назад. Но он покончил жизнь сам.       Его пальцы непроизвольно сжали комок белой пыли, когда где-то вдалеке снова зазвучал искажённый голос Дюрана.

— Последняя гильза упадёт на выжженную землю с тихим, невесомым звоном. Кто-то объявит победу. Наши бронемашины заржавеют на забытых рубежах и улицах, в их стальных боках прорастёт трава, словно сама природа постарается стереть следы нашей ярости. Земля затянет раны, как исцеляется всё — медленно, необратимо, безразлично.

К тому времени нас уже не будет.

Но, возможно… нас не забудут.

Если история сохранит хотя бы одно наше имя — будущее наполнится легендами. О том, кем мы были. Что отстаивали. Как жили. Как сражались. И как умирали.

Когда закончится война с эфириалами, когда новые поколения будут жить под мирным небом — они вспомнят и нас.

Но сегодня — не тот день.

Сегодня мы устоим.

Мы посмотрим бездне в лицо и…

Мы. Будем. СРАЖАТЬСЯ!

      Три последних слова прогремели, как залп орудий, их ударная волна прокатилась по мосту, заставив дрогнуть даже массивные металлические конструкции. Над вторым постом, сквозь клубы дыма, чётко вырисовывался силуэт офицера — сперва один, затем за его спиной начали материализоваться десятки теней. Солдаты. Всё больше. Всё больше. Их оружие — от полированных мечей до грубо обтесанных камней — сверкало в кровавом свете заката.       Офицер взмахнул клинком, и его крик перекрыл грохот битвы:

— В БОЙ!

      Толпа перепрыгивая препятствия, понеслась на своего противника превратившись в смертоносный поток. Они неслись вперёд с безумными глазами, подбадривая друг друга дикими воплями. Некоторые стреляли на ходу, другие размахивали импровизированным оружием — эта атака была хаотичной, но оттого не менее страшной.       Маркус и Владимир переглянулись — и в следующее мгновение пулемёт уже рычал в их руках, выплёвывая свинцовый дождь. Первые ряды атакующих буквально разлетелись на куски, но сзади подходили новые.       Мияби и Рихтер синхронно подняли головы на знакомый грохот. Даже не видя поле боя, они по нарастающей ярости стрельбы поняли — ад вернулся с новой силой. Рихтер с трудом приподнялся на локте, его пальцы судорожно сжали пистолет. Мияби уже встала в полный рост, её клинок жаждал новой крови. Внезапно, Рихтер теряя силы упал. Он отмахнул от себя Мияби       Рихтер сжал зубы, кровь сочилась сквозь пропитанную кровью повязку на его боку, когда он, собрав последние силы, попытался оттолкнуть Мияби:       — Иди! Уходи! Я прикрою здесь. Дам вам время.       Её глаза вспыхнули яростью, как два изумруда, опаленные пламенем. Рука, подобно стальному капкану, вцепилась в его плечо с такой силой, что он невольно ахнул от боли:       — Даже не думай! — голос Мияби звенел, как натянутая тетива, готовая выпустить смертоносную стрелу. — Мы прошли через этот ад, выжили вопреки всему, чтобы в конце всё бросить, сдаться без боя?! Если нам суждено пасть — так с оружием в руках, защищая своих, защищая то, во что мы верили! Мы не крысы, загнанные в угол!       Рихтер замер, словно пораженный молнией. Его пальцы судорожно сжали приклад винтовки, побелевшие костяшки выдавали внутреннее напряжение. В глазах, на мгновение погасших, вновь вспыхнуло то самое упрямство, тот несгибаемый дух, который когда-то сделал его командиром, повел за собой людей. Без слов он рванул затвор, металлический лязг стал жестким ответом на ее вызов.       Мияби гордо выпрямилась во весь рост, словно принимая неизбежную судьбу. Её клинок, испещрённый зарубками, словно летопись бесчисленных битв прошедших за этот день, вспыхнул багровым отблеском в свете заходящего солнца, когда она уверенно шагнула на середину моста. Оттуда открывался жуткий, леденящий кровь вид:       Маркус и Владимир, прижатые к земле шквальным огнём, отчаянно отстреливались, словно пытались остановить лавину. Бэн, словно маленький, неутомимый дьяволенок, то и дело выскакивал из-за разбитой баррикады, перезаряжая оружие, посылая пули в наступающих врагов. И волна солдат в темной униформе, надвигающаяся как неумолимый прилив из кромешной тьмы, готовая поглотить их всех.       Внезапно мост содрогнулся, плиты под ногами затряслись, как палуба тонущего корабля, попавшего в шторм. Толпа солдат Алмазной дивизии, невзирая на опасность, невзирая на собственные потери, продолжала яростно рваться вперед, одержимые жаждой победы, но Мияби, с ее острым чутьем воина, почувствовала неладное, почувствовала приближение чего-то ужасного.       Из-под моста, словно потревоженный рой разъяренных насекомых, полезли эфириалы. Мелкие, сгорбленные, с искаженными злобой лицами, с горящими безумным огнем глазами, они цеплялись за металлические балки, словно проклятые души, выползающие из ада, вооружившись чем попало — обломками труб, ржавыми ножами, острыми осколками стекла. С визгом и шипением они набросились на ничего не подозревающих солдат, вгрызаясь в плоть, словно голодные звери, сбивая с ног, превращая стройные ряды в хаотичную, кровавую бойню.       Мияби обернулась к Рихтеру. Их взгляды встретились в этом хаосе — и она тихо улыбнулась ему. Не победной улыбкой, не боевым оскалом, а тихо, печально, с легкой грустью, будто уже знала, чем это все закончится, будто прощалась с ним навсегда. Рихтер хотел закричать, умоляя ее остановиться, схватить ее за руку, удержать — но его тело, израненное и обессиленное, не слушалось, превратилось в камень. Он лишь увидел, как ее одинокая фигура, словно призрак, растворяется в густых клубах дыма, уходя в самое пекло, в эпицентр безумия.       Оставшись один на один со своей болью и бессилием, Рихтер, сцепив зубы, отчаянно пытался подползти хотя бы к центру дороги, к той черте, за которой бушевал ад, дабы хоть как-то помочь своим товарищам, оказавшимся в окружении. Но подлая, глухая рана в груди, словно безжалостный палач, не позволяла ему даже согнуться, погружая тело в мучительную, невыносимую боль, лишая его воли. Дернувшись от очередной пронзительной вспышки боли, Рихтер, стиснув зубы, уперся спиной об полуразрушенную баррикаду, что возвышалась рядом, словно безмолвный свидетель его агонии. Тяжело дыша, ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, он увидел перед собой покореженную радиостанцию, которая всем своим жалким видом говорила, что еще может помочь Рихтеру остановить это безумие, остановить эту бессмысленную бойню, лишь связавшись с самим полковником Дюраном. Воспоминания о частоте, которую он настраивал в машине, словно яркая вспышка молнии, пронзили его измученный мозг, вырывая из глубин памяти цифры, что навсегда выбились в его сознании, словно клеймо.       Собрав волю в кулак, преодолевая боль, словно поднимаясь на Голгофу, Рихтер с трудом подхватил покореженную радиостанцию, его пальцы неуверенно скользили по кнопкам, пока он, наконец, не переключил частоту на командную.       В динамике раздалось зловещее шипение, словно дыхание преисподней, которое заставило измученное сердце Рихтера содрогнуться от ужаса. Руки затряслись, словно в лихорадке, сердце в груди забилось яростно, судорожно, сквозь боль отчаянно пытаясь вырваться наружу. Он понимал, что полковник, его командир, тот, кому он доверял, сейчас на связи.       — Сколько еще людей погибнут, полковник?       В ответ, вместо знакомого голоса, раздался ледяной, зловещий шепот:

Твои друзья умрут,

Весь город утонет в огне,

А ты…

останешься один.

Никому не нужный…

неудачник.

      Радио замолчало. Рихтер медленно опустил его, пальцы скользнули по запотевшему корпусу, оставляя кровавые отпечатки. Где-то рядом гремели выстрелы — резкие, отрывистые, но звучавшие словно за толстой стеной. Он поднял взгляд к оранжевому горизонту, где закат растекался по небу, как свежая рана. С трудом повернув голову в сторону моста, откуда они пришли, он увидел, как по направлению к нему двигается обезумевший эфириал, за которым следовал еще один, и еще. Собрав последние силы, Рихтер, сквозь адскую боль, поднял свою винтовку и, стиснув зубы, выпустил несколько коротких очередей, убив тварей. Однако все новые и новые существа, словно охваченные паникой, продолжали бежать в сторону Рихтера, спотыкаясь, падая, оббегая его самого, словно он был центром чего-то ужасного. Внезапно, словно почуяв неладное, Рихтер повернул голову в сторону, и среди хаоса обломков, в багровом свете заката, он увидел то, что не должен был увидеть, то, что он давно похоронил в глубинах своей памяти… Темный, зловещий силуэт девушки тирена-лисицы, той самой, что преследовала Мияби, медленно, почти крадучись, приближался к нему. Она не появлялась с тех пор, как Мияби, словно в бреду, бросилась навстречу тьме, и казалось, что на фоне развернувшейся трагедии, Рихтер и Мияби вовсе забыли о ее существовании. Но сейчас, представ перед Рихтером вновь, заставив его сердце бешено заколотиться, однако не сломив его волю, он знал, что нужно делать в таких ситуациях. Машинально вскинув винтовку, он нацелился прямо в ее зловещие глаза, готовый выпустить смертоносную пулю, как вдруг автомат подло защелкнул затвором, словно издеваясь над ним — патроны в магазине закончились.       Она медленно, почти крадучись, подходила к нему, словно опытный охотник, преследующий раненого зверя, стараясь не спугнуть его последней надеждой. Рихтер, бессильно бросив бесполезный автомат под ноги, просто обреченно наблюдал, как один из самых главных его страхов, материализовавшийся в этой зловещей фигуре, неотвратимо приближается к нему, когда у него больше не осталось ни средств, ни сил для борьбы.              — Вновь ты… — прохрипел Рихтер, его голос был слабым, словно предсмертный шепот. — Заканчивай уже с этим… Я проиграл. — В этих словах звучало не отчаяние, а скорее усталое смирение с неизбежным.       Но силуэт девушки-лисицы лишь продолжал медленно надвигаться, словно не слыша его слов, словно не существовало ничего, кроме своей цели, искажаясь, словно сотканный из тьмы и кошмаров, словно он был не из этой реальности, а явился из другого, зловещего, потустороннего мира. И вот, встав прямо перед его лицом, Рихтер, словно глядя в кривое зеркало, мог видеть свое собственное отражение в непроглядной темноте её лица, в ее пустых, мертвых глазах, лишенных всякой человечности и тепла.       Она медленно согнулась на колено, сровнявшись взглядами с Рихтером, глядя прямо в его душу. Она лишь положила холодную, словно лед, руку на его израненную грудь, прямо на то место, где зияла вмятина в плите. От этого прикосновения Рихтера пронзила волна образов, воспоминаний, обрывков жизни, которые, словно пазл, сложились в единую картину, давая ему долгожданный ответ. Его взгляд задрожал, в нем отразился ужас и осознание. Он хотел дотронуться до таинственного силуэта, наконец-то поняв, кто она, что она, однако, сделав лишь одно слабое движение, он услышал резкий, прерывистый женский голос, словно эхо из другого мира.       Голос эхом раскатился в сознании, будто камень, брошенный в чёрный колодец памяти:

      — Тебе нужно попасть на семьдесят пятый этаж… Дюран находится именно там.

      Рихтер зажмурился, пытаясь удержать этот образ — тёмный силуэт, уже начавший растворяться в воздухе, как дым на ветру. Его рука непроизвольно дёрнулась вперёд, пальцы сжали пустоту.       — Не уходи… — шёпот сорвался с пересохших губ. — Останься…       И тогда — силуэт положил ледяную ладонь на его грудь — снова прозвучало:

      — Живи, Рихтер… Живи.

      И в один миг силуэт рассыпался в прах, в пепел, поднимаемый порывом ветра, содрогающегося от близкого разрыва гранаты. Рихтер, задрожав всем телом, словно в ознобе, начал судорожно ловить ускользающие песчинки, желая продлить этот долгожданный и в то же время внезапный, мимолетный момент откровения. Боль отступила, словно ее никогда и не было, в израненной груди наступило неестественное спокойствие, но теперь, когда завеса тайны приоткрылась, когда Рихтер узнал правду, у него осталась лишь одна цель, одна неумолимая жажда: спасти своих товарищей и, во что бы то ни стало, встретиться лицом к лицу с полковником Дюраном, чтобы спросить с него за все.       

***

      Свист пуль рассекал воздух, сливаясь с грохотом разрывающихся гранат и диким, оглушительным гулом десятков голосов, кричащих от боли, от ярости, от отчаяния. В этом кромешном хаосе Мияби двигалась с леденящей душу, смертоносной точностью, её меч, словно воплощение самой смерти, описывал в воздухе стремительные, смертоносные дуги, не различая, кто перед ней — жалкий эфириал или боец батальона, оказавшийся на ее пути. Для ее клинка все они были лишь мишенями, лишь преградами на пути к заветной цели. Каждый взмах оставлял за собой кровавый шлейф из брызг тёмной энергии и алых, горячих кристаллов превращая пространство вокруг в жутковатый, кровавый калейдоскоп смерти, где смерть была единственным танцором.       Маркус и Владимир, прижавшись спинами друг к другу, словно два последних, обреченных бойца, вели методичный, беспощадный огонь из своих винтовок, их лица были мокрыми от пота, залитыми пороховой копотью, выдающими их усталость и напряжение. Когда эфириалы подбирались слишком близко, они, не желая тратить драгоценные патроны, хватали оружие за стволы и обрушивали приклады на полупрозрачные головы, превращая их в клубящийся туман, в ничто. Каждый удар сопровождался хрустом ломающихся костей или странным, звенящим звуком, будто разбивалось хрупкое, хрустальное стекло.       Бэн, казалось, полностью слился со своим автоматом, его маленькая, юркая фигурка постоянно двигалась, уворачивалась от пуль, падала, поднималась вновь, оставляя за собой дорожку из пустых, отстрелянных гильз, свидетельниц его яростной борьбы. Его глаза на дисплее горели странным огнём — смесью животного страха и неистовой, безумной решимости.       — Ушастая слева! — его пронзительный крик едва пробился сквозь грохот боя, заглушая собой звуки смерти.       Мияби даже не повернула головы — её тело, словно отточенный механизм, само отреагировало на это короткое, но важное предупреждение. Она сделала молниеносный, смертоносный выпад, и её меч, подобно молнии, пронзил очередного эфириала, который, словно разбитая ваза, наполненная чёрным дымом, буквально рассыпался на глазах, не оставив ни следа. Осколки его хрупкой, эфемерной сущности ещё секунду висели в воздухе, прежде чем окончательно исчезнуть, оставив после себя лишь горький, едкий запах озона и что-то ещё — что-то, что напоминало тихий вздох облегчения, будто смерть и была освобождением.       Бой постепенно затихал, как ураган, выдыхающий последние порывы ветра. Противников становилось все меньше, и сквозь рассеивающуюся толпу уже проглядывал ослепительный проблеск горизонта, словно щель в захлопывающихся вратах ада. Мияби, продолжая автоматически наносить удары, вдруг осознала — они побеждают. Ее меч взметался и опускался с безжалостной точностью, оставляя за спиной не просто падающие тела, а рассыпающиеся воспоминания о тех, кто еще минуту назад был живым человеком. Каждый взмах клинка словно стирал кого-то из книги бытия, превращая в бледный призрак прошлого. И вот финальный удар — меч рассек воздух с воющим звуком, оставив после себя лишь гулкую тишину. Мияби замерла, ее грудь тяжело вздымалась, а в ушах звенела странная пустота. Она медленно повернула голову влево — никого. Вправо — та же мертвая тишина. Пальцы, обожженные кристаллами и покрытые кровавыми подтеками, вдруг разжались, выпуская рукоять меча. Оружие с металлическим лязгом ударилось о белоснежный бетон, и этот звук эхом разнесся по опустевшему полю боя. Ее руки, покрытые шрамами и ожогами, дрожали, отражая состояние души — такое же израненное и обожженное. Перед глазами всплывали образы — лица тех, кого она лишила жизни, глаза, полные ужаса и недоумения. Насилие. Убийства. Смерти тех, кто так отчаянно цеплялся за жизнь. Груз этих воспоминаний сдавил грудь тяжелым камнем, и Мияби рухнула на колени, будто под тяжестью невидимой ноши. Маркус и Владимир, опустив дымящиеся стволы, озирались вокруг, их лица были измождены и пусты. Бэн, заметив, как Мияби пала на колени, сделал шаг в ее сторону, но затем замер, понимая, что сейчас ей нужно побыть одной. Его взгляд скользнул туда, где лежал Рихтер, но вместо раненого командира он увидел лишь мелькнувшую рыжую вспышку — это он, живой и невредимый, спешил к Мияби и впал на колени рядом с ней.       — Рихтер! — голос Мияби прорвался сквозь слёзы, которые она больше не могла сдерживать, они текли по её лицу, смешиваясь с пороховой копотью и кровью, оставляя чистые дорожки на грязной шерсти. — Но как? В тебя же попали, неужели всё прошло?!       Её дрожащие пальцы потянулись к его груди, ища рану, но нашли лишь рваную ткань куртки. Рихтер молча смотрел в её рубиновые глаза — эти бездонные озёра боли и надежды, в которых отражалось всё пережитое. Его лицо, покрытое слоем грязи и сажи, вдруг озарилось той самой мальчишеской улыбкой, которую Мияби так любила — солнечной и беззаботной, словно они снова были теми наивными детьми, а не израненными войной солдатами. Не говоря ни слова, он резко потянул её к себе, его сильные руки обхватили её хрупкие плечи, прижимая так крепко, будто хотел защитить от всего зла этого мира. Мияби сначала вздрогнула, затем вцепилась в него, её пальцы впились в его спину, а лицо уткнулось в плечо, смазывая кровь и грязь новыми слезами. Её ладонь легла на его затылок, запутавшись в рыжих прядях, будто она боялась, что он снова исчезнет, если отпустит. В этом объятии, крепком и безмолвном, они наконец осознали — кошмар закончился. Они победили. Не нужны были слова — только тепло друг друга, только стук сердец, сливающихся в один ритм. Они спрятали свои измождённые лица друг у друга, создав маленький островок покоя среди этого ада, позволяя Бэну, Маркусу и Владимиру стать лишь молчаливыми свидетелями их счастья.       — Эх, мальчик мой, взрослеет! — просипел Бэн, его пиксельные глазки подрагивали, а маленькая лапка торопливо вытирала воображаемую слезу на экране дисплея.       Маркус и Владимир, обычно непроницаемые как каменные глыбы, переглянулись, и в этом беглом взгляде промелькнуло что-то тёплое, почти человеческое — словно первые лучи рассвета, пробивающиеся сквозь толщу льда. В этот миг они были не просто выжившими солдатами, а людьми, наконец-то позволившими себе почувствовать.

***

      Перейдя на второй пост, который оказался совершенно пустым, словно призрачный корабль, брошенный своей командой, они поднялись на укрепления, оставленные солдатами в спешке перед атакой. Заброшенные мешки с песком, разбросанные ящики с боеприпасами и перевернутые пулемёты создавали жутковатую картину внезапного бегства. А за постом, как мираж в пустыне, перед ними возник главный вход в высотную башню — последний рубеж их долгого и кровавого пути. Мияби и Рихтер, остановившись на мгновение, переглянулись, а затем их взгляды синхронно устремились на руины города, раскинувшиеся по ту сторону моста. Разрушенные здания, окутанные золотистым светом заката, казались теперь такими далёкими и безмолвными, будто весь ужас войны остался где-то в прошлом.       — Знаешь, когда всё, что происходило там, теперь далеко, кажется, что страшного в этом ничего и не было, — произнёс Рихтер, поправляя свои растрёпанные волосы, в которых ещё застряли песчинки и осколки.       Его голос звучал спокойно, но в глубине глаз всё ещё плавали тени пережитого. Мияби, скрестив руки на груди, ответила:       — В конце мы всегда вспоминаем, как всё начиналось. — Её голос был тихим, как шелест осенних листьев, но твёрдым.       — Мы прошли этот путь вместе… Хорошее было время, — продолжил Рихтер, и в его словах звучала странная ностальгия по тем дням, когда они только начинали этот поход, ещё полные надежд и сил.       — Если мы закончим с этим, время станет ещё лучше, — уверенно сказала Мияби, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что вёл их сквозь все испытания.       Рихтер усмехнулся в ответ, кивнув, полностью соглашаясь с её словами. Они оба оставили своё оружие где-то на поле боя — теперь оно было им не нужно, как костыли выздоравливающему. Город вокруг них затих, погрузившись в непривычную тишину, а кроваво-красный закат, окрашивающий руины, казался теперь не предвестником новых бед, а последней страницей в книге их испытаний, готовой перевернуться.       Бэн с характерным механическим пощелкиванием подошел к Рихтеру и Мияби, его пиксельные глазки хищно сверкали в свете заката.       — Ну что, чувырлы? Готовы подняться наверх, туда, куда даже ваша самооценка не могла подняться? — просипел он, и его искусственный смех прозвучал как треск перегретой шестеренки.       Рихтер, не отрывая взгляда от башни, медленно повернул голову к маленькому роботу, и на его усталом лице появилась едва заметная улыбка.       — Знаешь, Мияби, — произнес он, нарочито задумчиво почесывая подбородок, — я думаю, кот дома мне не нужен. Этого оболтуса мне вполне хватит.       Мияби не смогла сдержать смех — чистый, звонкий, как колокольчик после долгого молчания. Ее плечи дрожали, а глаза блестели от искреннего веселья.       — Как скажешь, — сквозь смех ответила она, бросая Бэну игривый взгляд.       Маленький робот замер на мгновение, его дисплей мигнул несколько раз, будто он обрабатывал эту информацию, а затем выдал серию возмущенных писков:       — Эй! Я вам не домашний питомец! Я — смертоносная боевая машина! Хотя… если у вас будет Сабе-е-еза-а… Я подумаю. — Его голос перешел в задумчивое жужжание, заставив Рихтера и Мияби переглянуться и снова рассмеяться.        В этот момент, несмотря на предстоящее испытание, они чувствовали себя почти как в старые добрые времена — просто друзьями, делящимися шутками перед очередным приключением.       Внезапно тишину разорвал странный гул — гильзы, разбросанные по земле, задрожали, словно живые, подпрыгивая и сталкиваясь друг с другом с тонким металлическим звоном. Пыль на поверхности моста заволновалась, образуя причудливые узоры, будто невидимые пальцы чертили по ней предупреждающие знаки. Сначала никто из отряда не обратил на это внимания, пока Рихтер краем глаза не заметил, как одна из гильз медленно скатилась с мешка с песком, её медленное движение казалось неестественным в этой внезапно наступившей тишине. Его взгляд мгновенно остекленел, лицо стало каменным. Без единого слова он поднял руку, заставив всех замолчать — в воздухе повисло напряженное ожидание, нарушаемое только нарастающим гулом.       Мияби первой последовала его взгляду, её уши напряглись, улавливая далёкие, но достаточно тяжелые звуки. Когда они подняли головы над укреплениями, перед ними открылась картина, от которой кровь застыла в жилах.       — Вперед! Вперёд! — пронзительный крик солдата с автоматом разрезал воздух. Он отчаянно махал рукой, подзывая остальных, его голос дрожал от адреналина и неконтролируемого страха.       И тогда на них обрушился весь ужас разом: металлический лязг, сотрясающий землю, как будто пробуждался древний железный великан; пулеметные очереди, прошивающие блуждающих эфириалов, превращая их полупрозрачные тела в клубы черного дыма; механический гул орудийной башни, напоминающий скрежет зубов разъяренного механического зверя. Все эти звуки неслись к ним от начала моста — того самого места, откуда Рихтер и Мияби начали свое роковое наступление. Но самым страшным видением был танк — он двигался с чудовищной, неумолимой медлительностью, его стальные гусеницы, изношенные временем, но все еще смертоносные, перемалывали все на своем пути: обломки, тела, даже саму землю под собой. Солнечный свет скользил по его белой потерной броне, выхватывая из копоти и царапин выцветшую надпись: «Герта» и символ Хризоберилловой дивизии. Все это казалось зловещей насмешкой судьбы, клеймом предательства, напоминанием о том, что война никогда не отпускает по-настоящему.             Рихтер почувствовал, как рука Мияби непроизвольно сжимает его плечо — в этом жесте было и предупреждение, и просьба о поддержке. Они обменялись взглядом — в их глазах не было страха, только холодная решимость и понимание, что Герту им уже не победить — это не просто машина, а олицетворение их прошлого, их ошибок, что выдавливает их из этого мира.       Рихтер резко развернулся к Мияби, его голос прозвучал чётко, перекрывая нарастающий гул приближающейся техники:       — Мияби, бери Бэна и бегите к главному входу! Мы с парнями задержим их… Хоть ненадолго…       Его слова оборвались, когда «Герта» внезапно выплюнула из своего орудия смертоносный заряд. Оглушительный грохот разорвал воздух, взрывная волна ударила прямо в основание второго поста, подняв в воздух обломки и пыль. Земля содрогнулась, как живое существо, заставив Рихтера, Владимира и Маркуса в мгновение ока рухнуть на колени. Губы Рихтера сжались в тонкую линию, когда он, превозмогая звон в ушах, поднял голову и встретился взглядом с Мияби.       — Я добегу до вас! — прокричал он сквозь грохот, и в его глазах горела непоколебимая решимость.       Мияби, на миг застывшая словно изваяние, резко кивнула — этот жест говорил больше любых слов. В одно движение она подхватила Бэна, который уже начал возмущённо пищать, но тут же замолк, увидев выражение её лица. Они рванули прочь, оставляя за спиной трёх воинов, готовых принять последний бой. Рихтер медленно поднялся, а за спиной слышался характерный звук — Владимир и Маркус перезаряжали оружие, их лица стали каменными масками. «Герта» ревела, приближаясь, её гусеницы скрежетали по бетону, а ствол орудия медленно наводился прямо на них. Но они уже знали — каждое мгновение этой задержки даёт Мияби и Бэну драгоценные секунды для побега. И этого было достаточно.       Рихтер, стиснув зубы от нарастающего гула приближающегося танка, обернулся к своим боевым товарищам.       — Ну, как в старые добрые? — произнес он, и в его голосе звучала горькая ирония, смешанная с неизбывной усталостью.       Маркус и Владимир переглянулись — этот взгляд длился всего мгновение, но в нем уместилась целая история их совместных сражений, потерь и немногих побед. Без слов, с почти механической синхронностью, они кивнули друг другу, словно подтверждая некий давний договор. Владимир, тяжело поднявшись во весь свой богатырский рост, твердым шагом подошел к Рихтеру и решительно толкнул его автоматом в грудь, отправив назад. В этом жесте не было агрессии — только непоколебимая решимость и какое-то почти отеческое напутствие. Маркус тем временем уже занял позицию за ближайшим укрытием, его винтовка легла на импровизированную подставку из обломков. Они не собирались идти дальше — их путь заканчивался здесь, у этого полуразбитого укрепления, под гусеницами «Герты». В их глазах читалось странное спокойствие — не страх перед смертью, а скорее облегчение от того, что наконец-то можно перестать бежать. Рихтер, пошатнувшись от толчка, понял все без слов. Его пальцы судорожно сжались, но он знал — это их выбор, их последний бой, и отнять у них эту возможность значило бы предать все, за что они сражались и за что пробуждались. Где-то вдали уже слышались спешные шаги Мияби и Бэна, удаляющиеся к башне — к надежде, к возможному спасению. А здесь, на этом проклятом мосту, оставались только они — два солдата, решивших встретить смерть лицом к лицу, чтобы дать другим шанс на жизнь. Владимир и Маркус уже не прятались — они стояли во весь рост, как будто бросая вызов самой судьбе, их тени растянулись по разбитому бетону, сливаясь в одну — большую и несокрушимую.       Рихтер застыл, будто корнями врос в потрескавшийся бетон, его пальцы бессильно разжались, и автомат с глухим стуком упал на землю. Воздух сгустился, наполняясь невысказанными прощаниями и грузом тысяч совместно пережитых моментов. Владимир, опираясь на свою винтовку, сделал шаг вперед, его могучее тело, израненное в бесчисленных битвах, выпрямилось во весь рост.       — Живи, Рихтер, — впервые прозвучало сквозь сжатые зубы, и каждый слог давался ему с усилием, словно он вытаскивал их из самой глубины своей израненной души, прощаясь не только с товарищем, но и с частью себя самого.       Его голос, привыкший рубить с плеча, теперь был тихим и хриплым, как шелест опавших листьев под сапогами. Маркус, всегда скупой на слова и эмоции, не стал смотреть в глаза Рихтеру, его взгляд был прикован к приближающемуся стальному монстру, но одно-единственное слово, вырвавшееся из его губ, прозвучало как клятва и как приговор одновременно:       — Живи.       Это было не пожелание, а приказ, завещание, последняя воля тех, кто остаётся, чтобы уйти. В этом слове была вся их общая история — Знакомства, обучения, дожди пролитых гильз, горькие дымы костров, незаживающие шрамы и немногие моменты тишины между боями, взгляды. Рихтер почувствовал, как что-то сжимается в груди, горячее и острое, но слёз не было — только пустота, огромная и бездонная, как ночное небо над руинами. Он кивнул, коротко, почти неразличимо, и это был не просто жест — это было обещание. Обещание помнить. Обещание не сломаться. Обещание донести их волю до самого конца. Развернувшись, он побежал, не оглядываясь, потому что знал — любая пауза, любой взгляд назад станет предательством их жертвы.       Продолжая бежать, догоняя удаляющиеся силуэты Мияби и Бэна, Рихтер услышал, как за его спиной начался бой. Звуки этого боя были иными — не яростными и хаотичными, как прежде, а размеренными, почти ритуальными. Четкие одиночные выстрелы Маркуса, будто метроном, отсчитывающий последние мгновения жизни, и глухие очереди Владимира, напоминавшие удары молота по наковальне судьбы. Каждый выстрел отдавался в сердце Рихтера раскалённой иглой, но он не замедлял шаг, зная, что каждая секунда его бедра — это дар, оплаченный их кровью. В воздухе повисла странная, звенящая тишина между залпами, будто сама война затаила дыхание, отдавая дань уважения последнему стоянию двух воинов. Где-то вдали уже слышался яростный рев «Герты», её орудие било почти в упор, но выстрелы его товарищей не смолкали, становясь лишь реже и точнее. Рихтер бежал, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеет не только его тело, но и душа, наполняясь грузом этого последнего подвига. Он знал — они не просто отвлекают врага. Они пишут финальную строку в своей истории, и каждый выстрел — это слово в их прощальной поэме о войне, верности и жертве. А он должен был успеть — ради них, ради Мияби, ради всех, кто остался позади. Его дыхание стало ровнее, шаг твёрже, и где-то в глубине сердца зажглась новая решимость — холодная, как сталь, и несокрушимая, как память о тех, кто остался на мосту.

***

      Рихтер с обожжённым лицом и изорванной формой, сквозь которую проглядывал помятый пулями бронежилет, и Мияби с изорванными колготками и потрепанными курткой с юбкой, наконец достигли главного входа в огромное здание. Со стороны оно казалось не таким монументальным, но теперь, стоя вплотную к его стенам, они ощущали его подавляющую величину. Белоснежные стены, сливающиеся с тёмно-синем горизонтом предвещающий ночь, казались неестественно чистыми на фоне окружающих руин. Каждая трещина, каждый след на поверхности выглядели как шрамы на лице незнакомца — чужие, но говорящие о боли, которую невозможно скрыть.       Рихтер повернулся в сторону блокпоста, откуда доносились приглушённые раскаты стрельбы и грохот тяжёлого орудия «Герты». Звуки казались далёкими, будто доносились из другого мира, но каждый выстрел отзывался в его теле горячей волной. Мысли путались, смешиваясь с воспоминаниями о лицах тех, кто остался позади. Он не мог поверить, что путь, который казался бесконечным, подошёл к концу. Но какою ценой? Этот вопрос жёг изнутри, как раскалённое железо.       Ступив на ступени, они начали подниматься к массивным дверям. Мияби, сжимая ножны бесхвоста, что костяшки пальцев побелели, сделала глубокий вдох. Её сердце билось в груди с такой силой, что казалось, готово было вырваться наружу. Она схватилась за холодные ручки дверей, ощущая под пальцами грубый металл, и, выдохнув, посмотрела на Рихтера. Он подошёл ближе, его тень слилась с её тенью, и в этот миг они стали единым целым — двумя израненными душами на пороге неизвестности.       — Вот мы и дошли… — прошептал Рихтер, его голос звучал хрипло, но в нём читалось облегчение, смешанное с горечью. — Столько времени прошло с тех дней, как я хотел «пропасть» отсюда, — добавил он, глядя в пустоту, где когда-то осталась часть его жизни.       — Этот день настал. Пойдём, — твёрдо произнесла Мияби, её глаза блестели решимостью, но в глубине таилась тень сомнения.       Они толкнули тяжёлые двери, и те отворились с тихим скрипом, словно приглашая их войти в новую реальность, где боль останется позади, а впереди будет только тишина.       Зайдя в холл и закрыв за собой массивную дверь, они оказались в полной тишине. Внезапность этой тишины была почти оглушающей — словно кто-то вырвал их из хаоса и поместил в вакуум. Грохот «Герты», треск выстрелов, крики — всё осталось снаружи, за толстым барьером, отделявшим войну от этого странного убежища. Их пыльные, изношенные ботинки ступили на густой красный ковёр, который поглотил шаги, словно стараясь стереть следы их присутствия.       Пространство вокруг было наполнено цветом, который сразу вызвал крайнее удивление у Рихтера и Мияби, ведь они впервые за долгое время встретили пространство, которое было полностью цветным. По обеим сторонам холла возвышались два огромных аквариума, уходящие ввысь до самого потолка. Они были наполнены водой, чистой, ярко-синей, и свет в зале исходил именно от неё — приглушённый, мерцающий, словно отражение лунного света на глубине. Вода была абсолютно неподвижна, и в её глубине не было ни единого обитателя — лишь пустота, холодная и безмолвная. Синие блики плавно скользили по стенам, создавая ощущение, будто они находятся на дне океана, в мире, забытом временем.       Вдали, в конце зала, виднелся лифт. Его полированные двери отражали сияние воды, словно заветная цель, будто бы ждавшая их всё это время. Он казался одновременно близким и недостижимым, как мираж в пустыне. Воздух в холле был прохладным и влажным, пахнущим старой водой и тишиной, которая давно никем не нарушалась. Рихтер, Мияби и Бэн стояли несколько секунд, не в силах оторвать взгляд от этой нереальной картины.       Рихтер медленно провел рукой по воздуху, словно пытаясь на ощупь определить плотность этой необычной тишины.       — Мы открыли дверь, не зная, что за ней стабилизировано, — произнес он, и его голос, приглушенный влажной атмосферой, звучал чуждо в этом пространстве, где даже воздух казался иным.       Его глаза скользили по гигантским аквариумам, в которых неподвижная вода напоминала застывшее время.       — Мияби, ты помнишь похожие места?       Мияби отрицательно помотала головой, её уши нервно подрагивали, улавливая малейшие вибрации в этом неестественно тихом зале. Её пальцы всё ещё сжимали ножны меча, но теперь это было скорее по привычке — здесь, в этой кристаллизованной реальности, угрозы казались призрачными и далёкими.       — И я не помню, я здесь ни разу не был, — ответил он, его голос приглушенно отражался от влажных стен. — Но сути по всему, оно стабилизировано так, как нужно. В его словах звучала не столько уверенность, сколько попытка убедить себя, что эта внезапная перемена несёт что-то хорошее.       Бэн, нервно перебирая лапками по красному ковру, прервал их разговор своим характерным механическим ворчанием:        — Пойдемте уже, нам в лифт надо… — Его пиксельные глазки беспокойно бегали по залу, словно он пытался просканировать эту аномалию и найти в ней скрытые угрозы. Он подёргивал ушами, явно чувствуя себя неуютно в этой подавляющей тишине, нарушаемой лишь мягким гулом систем жизнеобеспечения аквариумов.       Лифт в конце зала казался теперь ещё более загадочным — его полированные золотистые поверхности отражали синеватый свет воды, создавая иллюзию, что он сделан из золота или хрусталя. Двери были закрыты, но на панели горел мягкий зелёный свет, приглашающий, манящий, словно говорящий, что это именно тот путь, который им нужен.       Рихтер сделал первый шаг по красному ковру, и его ботинки бесшумно утопали в густом ворсе. Каждый шаг вперёд казался одновременно и возвращением к чему-то забытому, и шагом в совершенно неизвестное. Мияби последовала за ним, её уши медленно покачивались в такт шагам, а глаза внимательно изучали каждую деталь этого странного места, пытаясь найти хоть что-то знакомое в этом царстве синего полумрака и безмолвной воды.       Дойдя до лифта, Рихтер протянул руку и нажал на кнопку вызова. Раздался мягкий, почти музыкальный сигнал, и полированные двери бесшумно раздвинулись, открывая внутреннее пространство, отделанное тёплым деревом и матовым металлом. Они вошли внутрь, и на мгновение их охватило ощущение нереальности — после часов, проведённых среди грохота и хаоса, эта тихая, стерильная кабина казалась порталом в другой мир. Перед ними панель управления с рядами кнопок, каждая из которых была помечена цифрами, уходившими далеко вверх. Сотня этажей, сотня возможностей, но только одна имела значение. Мияби замерла, её взгляд прикован к самой верхней кнопке, отмеченной числом «100». Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как сердце учащённо бьётся в груди. Это был тот самый момент, ради которого они шли через кровь и потери. Её палец, дрожащий от напряжения, медленно протянулся к кнопке и нажал на неё.       Двери лифта плавно закрылись, словно запечатывая их в капсуле времени. Тихий гул механизмов наполнил кабину, и они почувствовали лёгкое давление под ногами — лифт начал подниматься. Стены кабины были настолько бесшумны, что казалось, они парят в воздухе, а не движутся вверх.       За стеклянной стеной лифта мелькали этажи — сначала медленно, потом всё быстрее. Они видели пустые коридоры, заброшенные офисы, тёмные залы, где когда-то кипела жизнь. Каждый этаж был как страница из книги, которую они листали слишком быстро, чтобы прочитать.       Бэн притих, его дисплей мерцал в такт движению, а Рихтер и Мияби стояли плечом к плечу, их отражения в полированных стенах казались призрачными и невесомыми. Воздух в лифте был наполнен напряжённым ожиданием — они знали, что впереди финал их пути, и каждая секунда подъёма приближала их к развязке, которая изменит всё.       Внезапно, как вспышка перед ними открылась панорама всего города. Они медленно развернулись, словно по команде, чтобы в последний раз взглянуть на место, которое когда-то было адом, безумием, домом, а теперь превратилось в могилу. Город пылал внизу, как гигантский погребальный костёр — бои уже закончились, но огни пожаров всё ещё полыхали, окрашивая ночное небо в багровые и оранжевые тона. Дым поднимался к небу густыми столпами, словно души погибших, не желающие покидать землю.       В вышине висела луна, но её свет был искажён — сквозь дымку эфира она казалась раненой, покрытой тёмными пятнами, как глаз, затянутый пеленой. Ночь опустилась на город, мягко укутывая его пеплом и тенями. Очередной день окончился, но не принёс с собой покоя — только тяжесть неизбежного финала.       Рихтер не отрывал взгляда от разрушенного белого города, его лицо было неподвижным, но в глазах бушевала буря.       — Дюран заслуживает смерти, я это знаю, — произнёс он, и каждый слог звучал как приговор, высеченный в камне. В его голосе не было ненависти — только холодная уверенность, рождённая годами боли и потерь.       Мияби стояла рядом, её плечо почти касалось его плеча. Она смотрела на тот же ад, но её взгляд был иным — полным вопросов, на которые не было ответов.       — А что заслуживаем мы? — спросила она тихо, и её слова повисли в воздухе, как дым, поднимающийся от пожаров.       Этот вопрос был не столько к Рихтеру, сколько к ней самой — к судьбе, которая привела их сюда, на вершину башни, с руками, испачканными кровью, и сердцами, полными ран. Что они заслужили? Мир? Прощение? Или вечное бремя памяти о тех, кто остался навсегда внизу?       Лифт продолжал подниматься, унося их прочь от огня и пепла, но не от вопросов, которые теперь будут преследовать их всегда.       Стеклянные стены отражали их бледные лица, за которыми пылал уничтоженный город. Мияби говорила тихо, но каждое слово падало с весом камня, брошенного в бездонный колодец.       — Я убила стольких людей здесь…» её голос дрогнул, став похожим на шелест пепла. — Истребляй!

— Убей их всех!

— Напитай клинок…

— О̸С̸В̸О̸Б̸О̸Д̸И̸Ш̸Ь̸С̸Я̸!

      — Я попала сюда потому что убивала. Здесь меня преследовали те, кого я убивала. — Её пальцы бессознательно сжали складки куртки, будто пытаясь стереть невидимую кровь.       — Голоса из Бесхвоста направляли меня… Очищение и есть освобождение… Опустошение, и есть очищение, — прошептала Мияби, и слова повисли в воздухе, как приговор.       — А освобождение… — добавил Рихтер, его голос был глухим, будто доносился из-под толщи руин.       — И есть опустошение, — заключила Мияби. Пауза стала тяжёлой, насыщенной всеми несказанными словами между ними. — Я здесь потому, что вовремя не остановилась. Я здесь оказалась потому, что когда надо было остановиться — я шла.       В этих словах была вся её история — не оправдание, не раскаяние, а простая, страшная правда. Она не просила прощения. Она констатировала факт, как констатируют погоду или время суток.       Лифт продолжал подниматься, унося их от прошлого, которое, однако, цепко держалось за их пятки, как тени. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели на отражение своей вины в стекле, на горящий город, который стал монументом их выборов. И в этом молчаливом признании было нечто более горькое, чем крик, и более пронзительное, чем слезы. Они понимали друг друга без слов. Они были двумя сторонами одной медали — убийцей и солдатом, зашедшими слишком далеко, чтобы искать оправдания. Здесь не могло и быть хорошего конца.

      — Когда я впервые потерял Маркуса и Владимира… — голос Рихтера приглушённо прозвучал в нарастающей тишине лифта, словно доносясь сквозь толщу лет. —Перед уходом они сказали мне: «Ты походи здесь. Ты силён, пока ты дышишь».              — Я встал. Я поднялся. Я был ранен там, где невозможно было выжить.       Лифт, словно золотой саркофаг, распахнул двери на последнем этаже, и перед ними открылась картина, заставляющая сердце сжиматься. Алый, как запёкшаяся кровь, ковёр тянулся к единственной двери — выходу на лестницу, ведущую к крыше. Мияби и Бэн шагнули вперёд, их тени скользили по стенам, готовые разорвать этот кошмар на части.       Воздух здесь был другим — густым, наполненным тишиной, которая звенела в ушах громче любого взрыва.       — Мы близко, Рихтер. Скоро всё кончится. Нам осталось лишь вытащить Бесхвоста, и дыра в пространстве отпустит нас, — голос Мияби звучал твёрдо, будто закалённая сталь, но в её глазах читалась усталость, накопленная за недели пребывания здесь. Она потянулась к ручке двери, но вдруг замерла, осознав: за спиной — тишина. Не слышно было ни шагов, ни дыхания. Её рука дрогнула, и она медленно обернулась.       Рихтер стоял в кабине лифта, его палец замер над кнопкой. Он не смотрел на неё — его взгляд был устремлён куда-то вглубь себя, туда, где клубился страх, сжимавший горло железной хваткой. Дрожь пробежала по его телу, дыхание стало прерывистым, неровным, словно он пытался вдохнуть то, чего уже не существовало.       «Нет» — беззвучно шевельнулись её губы, и она рванулась вперёд, но он медленно поднял глаза, и в них она увидела пустоту, которую не могла заполнить никакими словами. — Я уже не знаю, чего на самом деле добиваюсь, — его голос прозвучал тихо, но каждое слово било точно в цель. В сознании вспыхнуло воспоминание: знамя батальона, трепещущее на ветру, лица тех, кто больше никогда не засмеётся. — Кручусь на месте, пытаясь поймать себя за хвост…       — Рихтер! — её голос прозвучал как удар, но он уже не мог до него дотянуться. — Ты был со мной с самого начала. Твоя вера, твоя жажда жизни — они не давали мне свернуть с пути!       — Я давно потерял веру в справедливость. Всю жизнь я сражался, убивал, отправлял хороших людей на смерть. Ради чего? — он нажал кнопку, и двери начали медленно сходиться, словно последний занавес в их общей истории.       Мияби бросилась вперёд, её кулаки забились о стекло, отчаянные, беспомощные.

      — Отомстить Дюрану… Это всё, что у меня осталось.

      — Вернись! Хватит! Ты имеешь право оставить прошлое здесь и жить дальше! — но он уже не слышал. Или не хотел слышать.       Её пальцы разжались, и ладонь прижалась к холодному стеклу, словно пытаясь удержать то, что уже нельзя было вернуть. Рихтер усмехнулся — горько, почти невещественно — и приложил свою обгоревшую руку в изорванной перчатке напротив её ладони, как бы прощаясь через преграду, которая стала между ними непреодолимой.       — Когда этот ужас рассеется… Надеюсь, такие, как ты, построят мир лучше, — его голос стал тише, будто тонул в далёком эхе. — Мияби… Если тебе нужно кого-то винить — вини меня.       Лифт дрогнул и начал спускаться, унося его вниз, в пустоту, оставляя её одну на пороге финала, с ладонью, прижатой к холодному стеклу, и сердцем, разорванным на части.

***

      На панели лифта тускло горела лишь одна цифра — «75». Рихтер неподвижно стоял, впиваясь в это число взглядом, словно в нём был заключён весь смысл его пути. Его пальцы судорожно впились в волосы, он медленно сполз по стене, облокотившись на холодный металл. В ушах звенела тишина, прерываемая лишь тяжёлым, срывающимся дыханием. Он смотрел на свои руки — иссечённые шрамами, в пятнах крови и копоти, руки, которые слишком много держали, слишком много отнимали.       Внезапно из динамика раздался голос — холодный, отточенный, как лезвие. Тот самый голос, что преследовал его все эти годы в голове.       — Молодец, Рихтер. Ты сделал то, что не смогла каверна. Ты уничтожил весь триста первый батальон.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Рихтер не шевелился, лишь его плечи слегка вздрогнули.       — Ну, ты уже начал ощущать себя героем? — продолжил голос, и в нём слышалась ядовитая насмешка. — Смотришь на эти руки и думаешь: «Это ради чего-то большего»? Они умерли не ради идеи, Рихтер. Они умерли потому, что ты повёл их на смерть. Потому что ты хотел мести. И где теперь твоя Мияби? Оставила тебя, как и все, кого ты принёс в жертву своему тщеславию?       Рихтер медленно поднял голову, его глаза были пусты. Где-то в глубине сознания всплыл образ Мияби — её решительный взгляд, дрожащие руки, прижатые к стеклу лифта в последней попытке удержать его. Её слова эхом отдавались в памяти: «Ты имеешь право оставить прошлое здесь и жить дальше!» Но как можно жить, когда прошлое стало единственной реальностью?       — Мальчик мой, она верила в тебя до конца, — голос Дюрана звучал почти с сожалением, что было хуже любой ненависти. — А ты подарил ей ещё одно предательство. Какой прекрасный подарок на прощание.       Лифт продолжал спускаться, но Рихтер уже не чувствовал движения. Он чувствовал только тяжесть — на плечах, на сердце, на душе. Голос Дюрана был лишь подтверждением того, что он и так знал.       Героев не бывает. Бывают только те, кто выжил. И те, кто остался лежать в пыли. А Мияби… Мияби теперь была там, наверху, одна против всего хаоса, который он помог создать. И самым страшным было осознавать, что её последний взгляд — полный не боли, а понимания — будет преследовать его вечно.       И вот раздался легкий, почти невесомый звонок, и лифт плавно остановился, словно сама судьба затаила дыхание. Рихтер медленно повернулся к расходящимся дверям, его движенья были тяжелыми, будто каждое стоило ему невероятных усилий.       Перед ним открылся коридор пентхауса — бесконечно длинный и пустынный, погруженный в полумрак. Стеклянные стены от пола до потолка открывали панораму всего разрушенного города, который теперь лежал у его ног, словно поверженный зверь. Огни пожаров мерцали внизу, как последние угольки в пепле былой жизни.       Воздух здесь был другим — холодным, стерильным, пахнущим озоном и одиночеством.       Где-то вдали тихо гудели системы жизнеобеспечения, их звук напоминал шепот забытых богов.       Рихтер сделал шаг вперед. Его ботинки отдавались глухим эхом по мраморному полу, нарушая неестественную тишину этого места. Он шел, не оборачиваясь, чувствуя, как за спиной закрываются двери лифта — последняя нить, связывающая его с тем, что он когда-то называл собой.       В конце коридора мерцал мягкий свет. Там ждал Дюран. Там ждал конец.       Но сейчас, в этот миг, Рихтер был совершенно один. Один со своей болью, своим выбором и тяжестью тех, кого он оставил позади. Даже воспоминание о Мияби казалось теперь далеким, как сон, который невозможно вернуть. «А может, её и не было вовсе?»       Он шел по этому коридору, и каждый шаг отдавался в нем пустотой. Здесь не было ни ярости, ни страха — только принятие. Принятие того, что путь пройден, что обратной дороги логически нет.       И где-то в глубине души, под грузом всех потерь, теплилась одна-единственная мысль: может, просто может быть, его жертва не будет напрасной. Вдруг Мияби сможет сделать то, что не удалось ему.       Но это уже была не его история. Его история заканчивалась здесь.       — Всё, готово, — прозвучал живой, почти уютный голос Дюрана из глубины коридора. Он был лишён металлического эха динамиков — тёплый, глубокий, словно старый друг, ждущий в гостиной. — Раз уж ты сюда зашёл, не желаешь ли послушать музыку? Ты так долго смотрел телевизоры, что музыка тебе явно не помешает.       Рихтер замер. Голос был настолько естественным, что казалось, будто его ждали именно здесь — с бокалом вина и пластинкой на проигрывателе. Не угроза, не насмешка, а… приглашение.       Из скрытых динамиков полились первые ноты — старый джаз, томный саксофон, обволакивающий пространство, как дым сигары. Звук был настолько чистым, что каждая нота казалась осязаемой. Он заполнял пустоту коридора, смягчая острые углы реальности. Рихтер медленно пошёл на голос. Его шаги теперь были тише, будто музыка забирала себе весь шум мира. Он прошёл мизер стеклянных стен, за которыми тлел город, — теперь это выглядело как декорация, спектакль, оконченный ещё до его прихода.       В конце коридора, в кресле у панорамного окна, сидел Дюран. Освещенный алыми кристаллами в парадной офицерской форме. Не тиран, не монстр — просто человек. В его руке покачивался бокал с тёмной жидкостью, а пальцы другой руки слегка отбивали ритм по подлокотнику. Его короткая ровная стрижка, ровные черты лица и гетерохромия в глазах, все это с болью вспоминалось Рихтеру.       Теплый свет лампы мягко струился сквозь полумрак пентхауса, касаясь фигуры Рихтера, будто стараясь смыть с него копоть и боль. Он шёл, прихрамывая — не просто от раны, а от неподъёмной тяжести всех этих лет, всех потерь. Каждый шаг отдавался глухой болью в висках, в сведённых судорогой мышцах спины, в растрёпанной душе.       Свет лампы выхватывал из теней его лицо — иссечённое мелкими шрамами, покрытое ссохшейся кровью у рта, с потрескавшимися губами. Под глазами залегли тёмные провалы усталости, глубже, чем любые раны. Кожа, обожжённая ветром и порохом, казалась серой, почти прозрачной — будто не плоть, а старая пергаментная карта, испещрённая всеми дорогами, которые он прошёл.       В его глазах не осталось ни огня, ни ярости — только плоская, бездонная усталость. Зрачки, расширенные адреналином и болью, едва реагировали на свет. Он моргнул медленно, тяжело, словно веки были сделаны из свинца.       Даже его дыхание было порванным — неглубоким, сдавленным, будто грудь до сих пор сжимала невидимая рука страха. Он нёс своё тело как чужую ношу — сгорбившись, втянув голову в плечи, будто ожидая удара, который уже не придёт.       И свет лампы, такой мягкий, такой ненужно нежный, лишь подчёркивал всю его изувеченность — не только физическую, но и ту, что глубже. Ту, что не заживёт никогда.       — Да что это такое? — прошептал Рихтер, и его голос прозвучал хрипло, будто сквозь пепел. Он стоял, неловко переминаясь на месте, его израненное тело отказывалось верить в эту внезапную тишину. Тёплый свет лампы мягко ложился на его лицо, подчеркивая следы усталости, боли и сломанных надежд.       Дюран медленно повернулся в кресле. В его руке бокал с вином покачивался ритмично, в такт музыке.       — Это — пауза, — сказал он просто, без намёка на насмешку. — Иногда даже вселенная устаёт от хаоса. Садись, Рихтер.       Он указал на второе кресло у окна, такое же глубокое, такое же пустое до этого момента.       — Война закончилась не потому, что кто-то победил. Она закончилась потому, что все устали. Даже я. Особенно я.       Рихтер медленно, будто сквозь сопротивление невидимой силы, сделал шаг вперёд. Его пальцы сжались в кулаки, но не от злости — от недоумения. Всё это было неправильно. Должен был быть бой, выстрелы, ярость. Не… этот тихий джаз, этот свет, этот человек, говорящий с ним как со старым знакомым.       — Зачем? — выдохнул он, всё ещё стоя. — Всё, что ты сделал… всё, что мы…       — Пережили? — Дюран допил вино и поставил бокал. — Иногда путь важнее цели. А иногда… просто нужно перестать идти.       Он посмотрел на Рихтера, и в его взгляде не было ни ненависти, ни торжества — только усталое понимание.       — Мияби жива. Она сделает мир лучше, как ты и хотел. А ты… ты заслужил передышку. Хотя бы на одну песню. Тебе нравится?       — Мне к чёрту не нужна эта музыка, — выдохнул Рихтер, и его голос звучал как скрежет камней. Он стоял, сжимая кулаки, но не для удара — чтобы просто удержаться на ногах.       Дюран отставил бокал. Его взгляд стал тяжёлым, проникающим.       — Просто к тебе приходит понимание. И это больно, верно? Итак… подведя итог всего времени, проведённого здесь, что ты скажешь?       — Это ты… — прошипел Рихтер, но в его голосе уже не было прежней уверенности.       — Нет. Ты, — отрезал Дюран. Его слова падали как удары топора. — Твои приказы убили более сотни невинных. Кто ответит за эти деяния?       Рихтер шатнулся вперёд, лицо исказилось от ярости и боли:       — Ты убивал, использовал людей! Бросал их на произвол тьме!       Дюран рассмеялся — коротко, сухо, без радости.       — Похоже, слухи о том, что я терроризировал свой же батальон, довольно сильно преувеличены.       — Невозможно… — голос Рихтера сорвался в шёпот. Рука непроизвольно потянулась к виску, будто он пытался остановить нарастающий хаос в голове.       — Уверяю. Возможно, — Дюран поднялся с кресла, его тень накрыла Рихтера. — Ты задаёшь не тот вопрос. Не как, а почему. Ты же должен был оправдать свой мятеж против меня. Оправдать всё, что сделал. Даже цену, которую пришлось заплатить другим.       Он сделал шаг вперёд, и его глаза стали ледяными:       — Ты не хотел правды. Ты хотел врага. И я стал им — удобным, понятным, чтобы ты мог спать по ночам. Но теперь ночь кончилась, Рихтер. И тебе некуда спрятаться.       — Я хотел спасти людей, — голос Рихтера прозвучал надломлено, словно он пытался убедить в этом не Дюрана, а самого себя.       — Ты не спаситель, — отрезал Дюран, и его слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. — У тебя другие таланты. Весь твой путь — от самой точки начала до этой комнаты — состоял лишь из убийств и разрушений. Пусть и ненамеренно, и ты преследовал благородные цели, однако твоё собственное эго не позволяло тебе вовремя остановиться. И развернуться к нам, ко мне! На все 180 градусов!       Дюран сделал шаг вперёд, его тень накрыла Рихтера, будто поглощая последние остатки его уверенности.       — Ложное чувство контроля над ситуацией заставило тебя втянуть в эту авантюру Маркуса и Владимира, которых ты в итоге и погубил сам, предварительно сделав их такими же преступниками, как и ты сам. — Голос Дюрана стал тише, но от этого лишь пронзительнее. — Ты продолжал считать себя сильным человеком отрицая то, что было перед тобой, но, когда правду отрицать уже нельзя было, ты создал свою. Решил всю вину возложить на меня. И тебе поверили. Потому что все всегда ищут простых ответов. И простых врагов.       Рихтер стоял, не в силах пошевелиться. Его руки дрожали, а в глазах отражалась пустота, которую больше нечем было заполнить. Каждое слово Дюрана било точно в цель, разрывая на куски все оправдания, все иллюзии, которые он так тщательно выстраивал годами.       — Ты не спасал людей, Рихтер. Ты спасал себя от правды. И ради этого готов был принести в жертву всех, кто тебе верил.       В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Рихтера. Он больше не мог отрицать того, что знал в глубине души всё это время.       — Мне нужно, чтобы ты увидел… что ты натворил… — голос Дюрана внезапно потерял холодную отстранённость, в нём зазвучала тяжесть, которую он нёс все эти годы. — Эриду должен был пасть давным-давно. У меня был приказ бросить всех этих людей, но чтобы сберечь их от эфира… я выбрал «проклятие». Отправил нас всех сюда.       Рихтер замер, его дыхание перехватило. Слова Дюрана врезались в него острее любого клинка.       — Но мы пытались всех спасти… — прошептал он, и это прозвучало как детская попытка оправдаться.       — Сколько осталось в живых сегодня? — голос Дюрана стал резким, как удар хлыста. — Сколько останется завтра? Ты верил, что сражаешься за жизнь. А на самом деле — порождал агонию. Заставил всех перестрелять друг друга.       Он сделал шаг вперёд, и в его глазах вспыхнуло нечто, что Рихтер никогда раньше не видел — не злоба, не презрение. Боль.       — Тогда я считал своим долгом защищать это место от тьмы, — продолжил Дюран, и каждый его слово падало на Рихтера каменной плитой.

— Но я ошибался.

      — Я должен был защищать его от тебя. От твоей слепой веры в героизм. От твоего упрямства, которое обрекло нас на бесконечный круг ада.       В воздухе повисла тишина, густая и тяжёлая. Рихтер смотрел на Дюрана, и вдруг всё перевернулось. Враг стал спасителем. Спаситель — палачом. А он… он был всего лишь инструментом в руках собственного неведения.       И самое страшное было то, что теперь он это понимал.              — Правда, Рихтер, в том, что ты хотел стать тем, кем не являешься… Героем. — Голос Дюрана звучал уже без насмешки, почти с сочувствием. — Оставшись наедине с собой, ты не знал, как действовать. Но вдруг тебе повезло — стать героем для очередного человека. Девушка, которой ты мог рассказать абсолютно всё что угодно, и вновь почувствовать себя спасителем. Но уже для неё одной.       Он медленно подошёл к окну, его силуэт чётко вырисовывался на фоне пылающего города.       — И поэтому я здесь. Не как твой палач. Как зеркало, Рихтер. Как напоминание о том, кем ты стал, пытаясь убежать от того, кем ты был. Ты не нёс правду Мияби. Ты нёс ей ту же сказку, что и себе. А когда иллюзии рухнули… ты пришёл ко мне. Не за ответами. За оправданием. Я здесь потому что тебя заглушило чувство вины. Ты сломался.       Дюран обернулся. В его глазах не было гнева — только усталая ясность.       — Я понимаю, правда бывает горькой. Но долго так продолжаться не может, — голос Рихтера дрогнул, но в нём уже не было прежней ярости. Тяжесть осознания давила на плечи, заставляя каждое слово звучать как признание.       Дюран медленно достал пистолет — не как угрозу, а как предложение. Он протянул его Рихтеру, рука ровная, взгляд спокоен.       — Если ты всё ещё верен своим убеждениям, стреляй.       — Нет, всё это… Твоя вина! — Рихтер внезапно рванулся вперёд, выхватывая оружие. Его пальцы сомкнулись на рукоятке, ствол дрожал, направленный прямо в грудь Дюрана. Дыхание стало частым, прерывистым, в висках стучала кровь.       — Если ты в это веришь, стреляй! — Дюран не отступил ни на шаг. Его глаза были пусты, будто он уже давно принял всё, что могло случиться. — Но пуля не изменит прошлого. Не воскресит мёртвых. Она только покажет, кто ты на самом деле. Убийца? Или трус, который боится посмотреть правде в глаза?       Рихтер замер. Палец на спусковом крючке дрожал. Перед ним стоял не монстр, не тиран — просто человек. Человек, который нёс свой крест так же, как и он. И в этой тишине, под аккомпанемент далёких пожаров, рушилось всё: гнев, ненависть, жажда мести. Оставалась только пустота.       — Я никого не хотел убивать…

      — Никто не хотел Рихтер.

*Выстрел*

      Пуля вошла точно в центр груди Дюрана. Он не упал сразу — лишь отшатнулся, упёрся взглядом в Рихтера, и на его лице не было ни боли, ни удивления. Только странное, почти обречённое понимание.       Кровь выступила на белой рубашке, как мак на снегу.       — Вот и всё… — прошептал Дюран, и его голос был уже другим — без металлической поволоки власти, без намёка на издевку. Просто усталый, почти человеческий. — Чтобы не случилось дальше, не будь к себе жесток. Ведь даже не смотря на то, что ты прошел. Ты можешь вернуться домой.       Дюран медленно опустился на колени и рассыпался на алые кристаллы.       Рихтер стоял с дымящимся пистолетом в руке, и мир вокруг него замер. Музыка из динамиков умолкла. Даже огни города словно погасли на мгновение.       Он ждал, что почувствует облегчение. Торжество. Справедливость.       Но пришла только пустота — холодная, бездонная, как космос.       — Мияби… Мияби… — его шёпот был едва слышен, словно молитва, обращённая в никуда. Но с каждым повтором имя обретало силу, наполнялось плотью, кровью, значением. — МИЯБИ!       Его крик разорвал тишину пентхауса, отозвавшись эхом в стеклянных стенах. Пистолет с грохотом упал на мраморный пол, скользнув в сторону, как ненужный и чужой предмет. Рихтер уже не видел ни Дюрана, ни своего отражения в потёмневших окнах. Он видел только её — её глаза, полные решимости и боли, её руку, прижатую к стеклу лифта в последней попытке удержать его.       «Ты имеешь право оставить прошлое здесь и жить дальше!»       Её слова прозвучали в памяти громче, чем любой выстрел.       Он развернулся и побежал. Ноги, ещё недавно подкашивающиеся от усталости, теперь несли его вперёд с яростью отчаяния. Каждый шаг по бесшумному ковру отдавался в висках бешеным стуком сердца.       Лифт. Надо было догнать лифт.       Он влетел в кабину, его пальцы ударили по кнопке последнего с силой, способной расколоть панель. Двери закрылись, и лифт рванул вниз с тихим гулом.       Рихтер стоял, опираясь о стену, его дыхание сбивалось. Он не думал о Дюране, не думал о прошлом. Он думал только о том, что сказал ей: «Я добегу до вас».       И теперь он добежит.       Даже если для этого придётся разорвать время.

***

      — Рихтер… — шёпот Мияби повис в воздухе, пока её ладонь скользила по холодным дверям уходящего вниз лифта. Она осталась стоять одна, если не считать маленькую фигурку у её ног в виде Бэна.       — Ушастая, к сожалению, у него были свои цели на этот поход, — пробормотал Бэн, положив свою механическую лапку на её ногу в редком жесте утешения. — Ты позволила ему побороться. Это был его выбор.       — Я просто хотела, чтобы в этом месте никого из живых уже не осталось. Нас не осталось. — Голос Мияби дрогнул, но не от страха, а от ярости против несправедливости всего происходящего. — Бэн, нам надо ему помочь!       — Отставить! — воскликнул Бэн, и его голос впервые прозвучал с абсолютной, не терпящей возражений твёрдостью. Его дисплей загорелся ярче, подсвечивая решимость в пиксельных глазах. — Тьма надвинулась над городом. Мы можем начать извлечение клинка, и я уверен, что Рихтер успеет дойти до нас! Рассуждай рациональнее! Если мы сейчас пойдём туда за ним, то не успеем извлечь клинок до полного слияния его с тьмой!       Мияби замолчала. Впервые за всё время она полностью согласилась с Бэном. Её плечи опустились не от поражения, а от принятия тяжелой правды. Она кивнула, коротко и резко, прежде чем развернуться к тому, что должно было стать их последним рубежом.       — Тогда мы сделаем это вовремя, — произнесла она, и в её голосе снова зазвучала сталь. — Чтобы мы вернулись ВСЕ!.       Бэн ответил тихим, одобрительным гулом. Они оба знали — сейчас любая ошибка будет стоить всего. Но и промедление тоже.       Резко поднявшись, Мияби подхватила Бэна и стремительно рванула к двери, ведущей на лестницу. Её пальцы с силой сжали ручку, и с глухим скрипом дверь распахнулась, ударившись о стену. Перед ними зияла тёмная лестница, узкая и крутая, уходящая вверх бесконечным спиральным завихрением. Ступени, поросшие тенью, казалось, двигались сами по себе, приглашая и угрожая одновременно.       Мияби и Бэн застыли на мгновение, их взгляды встретились в безмолвном диалоге. Затем, не произнеся ни слова, они бросились вверх. Шаги Мияби были лёгкими и быстрыми, словно она не бежала, а парила над ступенями, её уши мелькали в темноте как призрачные кисти. Бэн, отчаянно перебирая лапками, старался не отставать, его дисплей мерцал, подсвечивая путь в сгущающемся мраке.       С каждым витком свет с нижних этажей таял, пока их не окружила абсолютная тьма, нарушаемая лишь слабым свечением экрана Бэна и решительным блеском в глазах Мияби. Они не останавливались, зная, что каждая секунда на счету. И вот, уже стены и пол начали подсвечиваться тревожным алым свечением, исходящим с одного из верхних этажей. Сердце Мияби вздрогнуло — не от страха, а от щемящего, болезненного узнавания. Она почувствовала его ещё до того, как увидела — тяжёлое, мерцающее присутствие, от которого сжималось горло и немели пальцы.       Бесхвост.       Он был здесь. Не как объект, не как цель — как живая рана в самой реальности. Воздух звенел от его энергии, гудел низким, нечеловеческим гулом, который отзывался в костях. Красный свет пульсировал в такт, словно исполинское сердце, пробившееся сквозь бетон и сталь.       Мияби замедлила шаг, её рука непроизвольно сжала ножны.       — Он… близко, — её голос прозвучал хрипло, почти шёпотом, но в нём слышалась вся тяжесть пути, который привёл её сюда.       Бэн молча кивнул, его сенсоры зашкаливали от энергетических всплесков. Он прижался к её ноге, готовый к бою.       И вот пройдя последний пролет, перед Мияби и Бэном вздымалась массивная дверь, сквозь щели которой сочился тревожный багровый свет. Мияби сжала кулаки. Её пальцы впились в ладони так, что ногти оставили на коже красные полумесяцы. Она не колебалась ни секунды.       Резким, выверенным движением она выбросила ногу вперёд. Удар пришёлся точно в дверь. Сталь лязгнула с громким хрустом, и дверь с грохотом распахнулась, отлетев с петель.       Их глазам открылась крыша.       Не просто площадка под открытым небом — а эпицентр бури.       В самом центре в бетонное покрытие был воткнул Бесхвост. Он был не клинком, не предметом — а искривлением реальности, сгустком багровой энергии, что пульсировал, выжигая глаза. От него расходились волны искажённого воздуха, и красный свет лился на всё вокруг, окрашивая мир в цвета апокалипсиса.       Над городом, над руинами, клубились тучи, но они были не от дождя — они были из пепла и теней, и в них плясали молнии, алые, как кровь.       Мияби застыла на пороге, её силуэт чётко вырисовывался на фоне адского свечения. Ветер трепал её волосы и одежду, но она не шелохнулась.

      Бесхвост ждал.

      И она пришла.

      Чтобы забрать его. Или умереть.

      И вот, сделав первый твёрдый шаг, Мияби вышла на площадку, прикрывая лицо руками от ослепляющего багрового свечения. Потоки эфирной энергии били в неё с силой урагана, пытаясь сбросить с ног, отбросить назад — но её движения были выверенными и точными, как танец. Каждый шаг вперёд давался через сопротивление, будто она шла против течения разъярённой реки. Ветер выл, вырывая из груди воздух, но она лишь крепче вжимала пятки в бетон, не сдавая ни сантиметра.       Бэн молча шёл за ней, его маленькое тело едва противостояло шквалу. Он цеплялся за складки её одежды, его лапки скребли по поверхности, пытаясь не потерять равновесие.       Его дисплей мигал тревожными значками, но он не останавливался. « — Рихтер, с помощью Бесхвоста мы можем вернуться обратно. В теории, он и находится на том самом дне бездны, которую он пробил. Нам нужно его вытащить!»

« — Мы должны быть осторожны.»

      В голове Мияби вспыхнули обрывки памяти — яркие, как вспышки света в этой тьме. « — Кассета неисправна, сам с ней долго возился, — сказал он, словно оправдываясь за странное содержимое записи. — Любимая кассета.»

» — When i was fiftheen, the thought of an apocalypse never troubled me.»

» — THIS IS HOW I AM»

      — Единственное, от чего я не мог отказаться, даже перед лицом конца света… — голос Мияби прозвучал тихо, но чётко, заглушая вой ветра и гул энергии. Она начала цитировать ту самую запись запись, что нравилась Рихтеру. — это от заката на том пляже.       В голове Мияби, словно вспышка, пронеслись яркие, но теперь уже такие далекие воспоминания, связанные с пляжем. Таинственная ракушка, которую она нашла тогда, словно предвестник всех грядущих событий. Первая встреча с загадочным силуэтом Лидии, которая явилась из ниоткуда и исчезла так же внезапно. А потом, спустя время, когда она уже почти смирилась с одиночеством, встреча с Рихтером, что принес ей не только полотенце, но и новую надежду.       — Наблюдая, как солнце мягко скользит в объятия воды, — голос Мияби приобрёл странную мелодичность — или как фейерверки танцуют на полотне ночного неба…       И вот, сделав последний шаг к пульсирующему ядру Бесхвоста, Мияби замерла. Её взгляд упал на то, что заставило кровь застыть в жилах.       Тёмный силуэт тирена-лисицы.       Он стоял на колене, склонив голову, словно в немой мольбе или вечном поклоне. Одна его рука — высеченная из теней и багрового свечения — обхватывала рукоять Бесхвоста, сливаясь с ней. Другая была опущена к земле, пальцы впились в бетон, будто пытаясь удержать равновесие в самом сердце бури.       Это был тот самый призрак. Тот силуэт Лидии. Но она выглядела вывернутой наизнанку и поставленная на пути как последний страж.       Мияби не раздумывала. Рывком она рванулась вперёд, её пальцы сомкнулись на рукояти меча выше руки силуэта. Кожа касалась не холодного металла, а чего-то живого, пульсирующего, обжигающего холодом и жаром одновременно.       Энергия ударила в неё с такой силой, что кости затрещали, а в ушах зазвенело. Её тело согнулось, и она преклонила колено, чтобы не рухнуть. Ледяные вихри бесхвоста терлись об одежду, растрепавая волосы, обжигая кожу, но её хватка не ослабевала.       И тогда силуэт медленно поднял голову.       Из-под тёмных прядей на неё смотрело пустое черное лицо, словно дыра в пространстве — но не те, что помнили солнечные закаты и тихие улыбки. Это было лицо, в котором осталась только пустота апокалипсиса. Без надежды. Без сожалений. Без её имени.       Тихий шёпот донёсся до неё, не через уши, а прямо в сознание, голосом, который когда-то был её собственным: «Ты пришла меня сменить? Или заменить?»       Мияби стиснула зубы, чувствуя, как её собственная кровь смешивается с энергией Бесхвоста.       — Я пришла закончить это, — выдохнула она, и её слова рассекли гул как лезвие. — Для нас обеих.       Она смотрела в то место, где должны были быть глаза. Она понимала, что вот-вот вытащит клинок и все это закончится.       Внезапно силуэт резко повернул голову, будто уловив движение там, где ничего не могло быть — в гуще багрового хаоса, за пределами видимости. Его взгляд, пустой и бездонный, устремился в пустоту, застыв на мгновение в немом ожидании.       Бэн, вцепившийся в одежду Мияби, почувствовал, как напряжение вокруг достигло пика. Он видел, как пальцы силуэта разжались, отпустив рукоять Бесхвоста — медленно, почти нерешительно, словно подчиняясь незримому зову.       И тогда тенеподобная фигура сделала шаг. Не назад, не в сторону — вперёд, туда, куда был устремлен её взгляд. Шаг был лёгким, почти невесомым, будто она ступала не по бетону, а по границе между мирами.       В следующее мгновение её форма начала распадаться. Не с треском или вспышкой, а тихо, как пепел, уносимый ветром. Контуры поплыли, тени исказились, и всё существо рассыпалось на миллионы частиц алой энергии, которые смешались с пульсирующим светом Бесхвоста и исчезли, поглощенные им же.       На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом артефакта. Рукоять, которую секунду назад сжимала тень, теперь была свободна. Бэн недоверчиво моргнул своим дисплеем.       — Куда она…? — его голос прозвучал сдавленно.       Мияби стояла на колене, её пальцы всё ещё вцепились в рукоять. Она не сразу поняла, что произошло. Исчезновение силуэта было настолько внезапным и полным, что казалось — его и не было вовсе. Лишь лёгкое покалывание в ладони, где её кожа касалась места, которое занимала тень, напоминало о его существовании.       Она медленно подняла взгляд на Бесхвост. Теперь ничто не отделяло её от него. Ни тени, ни страха, ни сомнений.       Осталась только она. И клинок.       — Даже если завтра не будет лучше, — голос Мияби прозвучал твёрдо, словно она бросала вызов самой судьбе, не обращая внимания на исчезнувший силуэт. Её пальцы сжали рукоять Бесхвоста так, что костяшки побелели.       И тут позади раздался громкий топот ботинок — не тяжёлый, а стремительный, яростный, словно кто-то мчался сквозь сам ад, чтобы успеть.       Через мгновение, словно прилетевшее ядро, перед ней оказался Рихтер. Его одежда была в пыли и потрёпана, на лице — следы копоти и усталости, но глаза горели решимостью. Без слов он схватил рукоять Бесхвоста рядом с её рукой, его пальцы легли поверх её исцарапанных пальцев — тёплые, живые, настоящие.       — …я думаю, что хуже всё равно не будет, — с улыбкой, в которой читалось и облегчение, и боль, и бесконечная усталость, он допел фразу за неё.       Мияби вздрогнула. Её плечи напряглись, а затем расслабились, будто с них свалилась гиря. Одна-единственная слезинка скатилась по её щеке, оставив чистый след на запылённой коже.       — Рихтер! Мальчик мой! — воскликнул Бэн       — Рихтер… — её голос дрогнул, сдавленный между всхлипом и смехом. — Я боялась потерять тебя.       Он не стал отрицать, не стал успокаивать. Просто прижал лоб к её виску, их дыхание смешалось с гулом Бесхвоста.       — Глупая. Я же обещал добежать.       И в этот миг, с их руками на одной рукояти, с их сердцами, бьющимися в унисон, даже апокалипсис казался временным. Потому что они были вместе. И это значило больше, чем любое «завтра».       — Я видела Лидию… Она была здесь, — голос Мияби дрожал, слёзы катились по её лицу, смешиваясь с пылью.       Рихтер лишь молча кивнул, его улыбка стала мягче, почти грустной. Он не спрашивал, не сомневался. Просто верил. Как всегда.       — Приступим? — его вопрос прозвучал как начало последней главы.       — Начинаем! — воскликнула Мияби, и её голос приобрёл стальную твёрдость.       Их руки сомкнулись на рукояти Бесхвоста. Исполинское усилие сотрясло их тела. Меч медленно, с скрежетом рвущегося металла, начал выходить из бетона. С каждым сантиметром буря вокруг усиливалась, эфирные вихри били в них, как молоты, выжигая кожу и ломая кости.       Внезапно Мияби увидела, как на плече Рихтера проступил эфирный кристалл — мерцающий, ядовито-зелёный. Он рос с каждым движением меча, пожирая плоть, как язва.       — Рихтер! Твоя рука! — её крик был полон ужаса.       — Не прекращай, Мияби! Бэн, чего встал? Помогай давай! — Рихтер выкрикнул это через стиснутые зубы. Его изумрудный взгляд начал обретать кислотно-фиолетовый цвет, зеленоватые искры в глазах угасали, уступая место пустоте.       — Нет, нет! — Мияби чувствовала, как её собственная сила тает, но её пальцы не разжимались.       — Давай! — голос Рихтера стал хриплым, почти чужим.       Бэн, не раздумывая, вцепился в лезвие, его маленькое тело напряглось до предела. Искры посыпались с его дисплея, но он тянул, зная, что иного выбора нет.       Мияби, видя, как Рихтер медленно угасает, продолжила тянуть меч дрожащими руками. Сердце разрывалось на части, но останавливаться было нельзя.       И тогда Рихтер, собрав последние силы, процитировал плёнку, его голос прозвучал на удивление ясно, словно прощальное письмо:       — Когда ты читаешь это письмо, я думаю, что многое изменилось…       С последним словом меч поддался.       Ослепительная вспышка багровой энергии поглотила всё вокруг.              — как в тебе самой…

так и в мире.