Точка энтропии

В один миг настала абсолютная белая пустота.       Звуки бури, энергия эфира, скрежет бетона — всё сменилось оглушительной тишиной, нарушаемой лишь тихим шипением Бэна, чьи системы медленно перезагружались в этой новой, стерильной реальности.       Мияби стояла, сжимая в руках Бесхвост. Лезвие, ещё секунду назад пылающее багровой энергией, теперь было холодным и почти невесомым. Она смотрела на него молча, и в её памяти всплывали все ужасы, через которые ей пришлось пройти, чтобы снова держать его в руках. Кровь, боль, потери — всё это теперь казалось далёким сном.       Она медленно перевела взгляд на свои ножны. Её пальцы дрожали, когда она вернула меч в ножны — точное, выверенное движение, ставшее финальным аккордом этой долгой истории.       — Рихтер? — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, словно она боялась нарушить хрупкий покой.       Она обернулась туда, где он был мгновение назад.       И увидела его.       Он лежал на «земле» — белой, бесконечной плоскости — обессиленный, но живой. Его грудь равномерно поднималась, а сквозь сомкнутые веки просачивался знакомый изумрудный отблеск его глаз. На руке не было и следа эфирного кристалла — только бледная кожа и шрамы, как отметины прошлого.       Мияби бросилась к нему, опустилась на колени и приподняла его голову. Её пальцы дрожали, когда она провела по его рыжим волосам, смахнув с них несуществующую пыль.       Он дёрнулся, его рука непроизвольно сжала её запястье — слабо, но достаточно, чтобы она выдохнула с облегчением.       — Ушастая… Тут это… — внезапно прохрипел Бэн, его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине.       — Что?.. — она повернулась к нему, не отпуская Рихтера.       — Смотри…       Бэн своей лапкой указал вглубь белой пустоты.       Там стоял белый силуэт.       Высокий, безликий, словно высеченный из мрамора или слепленный из света. Он не имел черт, не выражал эмоций — просто существовал, нарушая своей неподвижностью идеальную гармонию пустоты. Его «взгляд» был устремлён на них — не враждебно, не доброжелательно, просто… наблюдающий.       Мияби замерла, вглядываясь в незнакомца. Он медленно, почти плавно, сделал шаг в их сторону. Его движение было бесшумным, неестественно плавным, как у манекена, ожившего против своей воли.       Бесхвост в ножнах вдруг загудел — тихо, но ощутимо.       — Какая трагичная судьба… — голос силуэта прозвучал как эхо из ниоткуда, лишённое эмоций, но полное невыразимой тяжести.       — Кто ты такой? — спросила Мияби, её пальцы инстинктивно сжали рукоять Бесхвоста, хотя меч был уже в ножнах.       Внезапно силуэт изменил форму. Белая субстанция сжалась, вытянулась, обретая черты — и перед ними возникла женщина в строгой военной форме, с фуражкой, отбрасывающей тень на лицо со шрамом на носу. Её глаза были пусты, как у марионетки.       — Высшая сила управляется не глазами бога, а нечто гораздо высшим, тем, о чём мы даже мыслить не можем, — раздался женский голос, чётко произнося фразу, будто зачитывая доклад.       Мияби покачала головой, усталость и боль прорывались сквозь её сдержанность:       — Я не понимаю… Я устала от этих игр…       Силуэт сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума. Его (её?) белое лицо было так близко, что Мияби могла разглядеть мельчайшие детали — идеальную кожу без пор, отсутствие дыхания.       — Это не игра, — прозвучало без колебаний, голос потерял гендерную окраску, став просто инструментом.       — Отправь нас домой, пожалуйста, — Мияби прижала Рихтера к себе, её просьба прозвучала не как требование, а как мольба, выстраданная всем их путём.       И снова трансформация. Силуэт сжался, перестроился — и теперь перед ними стоял мужчина в потрёпанной броне, со шлемом с забралом на голове. Его лицо скрывалось в тени, но поза была узнаваема — усталая, но непоколебимая.       — Дом? — голос стал грубее, с хрипотцой, будто испорченной связью. — На войне все мысли о доме… — в этих словах звучала горькая ирония и бесконечная усталость.       Внезапно Силуэт взмахнул рукой — плавно, почти небрежно, будто смахивая пыль с полки. Но сила, что обрушилась на Мияби, была сокрушительной. Её отбросило от Рихтера, как щепку ураганом. Она ударилась о невидимую преграду, воздух вырвался из лёгких с хриплым выдохом.       Прежде чем она успела подняться, Силуэт поднял Рихтера. Его тело повисло в воздухе, безвольное, хрупкое. Ещё одно движение — и Рихтера швырнули в разверзнувшуюся перед Силуэтом пустоту. Не портал, не дверь — просто разрыв в реальности, мерцающий, как мираж, и поглотивший его без звука.       — Что ты сделал?! — крик Мияби был полон ярости и отчаяния. Она рванулась вперёд, выхватывая Бесхвост из ножен. Лезвие засверкало в белом свете, направленное на Силуэта.       Тот медленно опустил руку и повернулся к ней. Его безликая маска казалась почти разочарованной.       — Ты так и не усвоила урок… — его голос прозвучал тихо, но каждое слово било точно в цель, леденея душу.       И тогда пространство под ногами Мияби начало рассыпаться. Белый пол превратился в дым, затем в пепел, а потом и вовсе исчез. Она просто рассыпалась на частицы, словно её отправили в другое место.

***

      Внезапно настала абсолютная тьма — густая, всепоглощающая, будто сама материя мира растворилась в небытии. И лишь Рихтер лежал смотря вверх в оазисе света, падавшего откуда-то свыше, не отбрасывающего теней. Набрав сил в руки, он приподнялся, огляделся, но вокруг не было ни пола, ни стен, ни неба — только бесконечная пустота, молчаливая и безвоздушная.       И тогда он увидел Его.       Силуэт абсолютно белого человека, стоящего в нескольких шагах. Не альбиноса, не призрака — нечто большее. Его кожа, одежда, даже волосы были лишены цвета, будто высечены из мрамора или слеплены из лунного света. Черты лица размыты, словно забытые воспоминания, но в них читалась вневременная безмятежность. Он не приближался и не отдалялся — просто был. Как монумент. Как вопрос без ответа.       Рихтер попытался сделать шаг, но ноги не слушались. Голос застрял в горле. Силуэт поднял руку — медленно, плавно, — и этот жест был одновременно и приветствием, и приговором.       — Всё кончено? — наконец выдохнул Рихтер, и его слова утонули в тишине, не найдя эха.       Силуэт не ответил. Он лишь слегка склонил голову, и в этом движении было всё: понимание, прощение, вечность. И Рихтер вдруг осознал — это не судья. Это свидетель. Тот, кто наблюдал всегда. С самого начала.       — Где Мияби? — прошептал Рихтер, обессилено спрашивая это «Ничто»       Свет вокруг начал меркнуть, словно последнее дыхание угасающей звезды. Тьма смыкалась, поглощая последний островок реальности, и Рихтер закрыл глаза, не в силах смотреть на силуэт этого существа. Воздух стал густым, тяжёлым, как будто само время замедляло свой ход.       Он услышал голос — не звук, а саму идею голоса, проникшую прямо в сознание, обходящую уши и говорящую напрямую с душой:       «Снаружи броня, а внутри — уставший воин»       — Я… это всё реальность? — голос Рихтера прозвучал хрипло, потерянно, будто он спрашивал не кого-то, а саму пустоту.       «Что есть реальность, и как определить её? Только от тебя зависит: живёшь ли ты в мире грёз, порождённом симуляцией, или будешь существовать в реальном мире»       — Я же… — Рихтер попытался обернуться, чтобы увидеть Мияби, пентхаус, Дюрана, Бэна, город — но вокруг была лишь бесконечная чернота, без направления, без границ. — Я же только что был… тут.       «Ну, почему же это не может быть правдой?» — голос звучал то ли с улыбкой, то ли с грустью, а может, и с тем, и с другим одновременно. «Ты всегда носил свою реальность с собой. Как панцирь. Как рану. Иногда легче поверить в симуляцию, чем принять, что боль — настоящая. Что выбор — настоящий. Что ты — настоящий»       Рихтер стоял в темноте, один, и чувствовал, как исчезает всё — пол под ногами, тяжесть собственного тела. Оставалось только сознание. И голос.       — Что мне делать? — прошептал он, и это был уже не вопрос, а молитва.       «Я вижу, ты выдержал все испытания. В обмен на твою храбрость, я дам тебе то, что ты пожелаешь»       Рихтер замолчал. Его взгляд утонул в абсолютном «никуда» — не в пустоте, а в бесконечном внутреннем пространстве, где не было ни верха, ни низа, ни времени. И тогда в его сознании вспыхнуло всё.       Не воспоминания — а сами моменты, живые, острые, как осколки стекла.       Первая встреча с Лидией — её глаза, полные доверия и надежды.       Владимир, заряжающий пулемёт с ухмылкой: «Живым вернусь — лапши мне ящик!»       Маркус, чистящий винтовку в полной тишине, его молчание красноречивее любых слов.       Бэн, ворчащий над разряженным пистолетом, но всегда прикрывающий им спину Рихтера.       Мияби… Последний человек который остался у Рихтера.       Он чувствовал тепло последнего костра перед штурмом, холод стали в руке, тяжесть потерь, которые уже не изменить.       Голоса. Боль. Взгляды. Боль. Решения и боль которые нельзя было отменить.       Он переживал всё это снова — не как наблюдатель, а как участник. Каждый миг, каждый выбор, каждую секунду отчаяния и ярости.       И сквозь этот вихрь прорвался один-единственный вопрос, чистый и ясный, как первый глоток воздуха после долгого удушья:       — Я… — его голос сорвался, но он продолжил, собрав всю волю. — Я хочу встретиться с Лидией вновь!       Тишина ответила ему. Но теперь она была разной — не пустотой, а безмолвным согласием. И где-то в глубине, далеко-далеко, он услышал — не звук, а ощущение — тихий щелчок, будто повернулся ключ в замке.       «Интересно. Однако, я могу дать тебе два варианта. Первый, я могу подарить тебе её тело. Но это будет просто блуждающий корпус без чувств и мыслей, пустая оболочка, что станет вечным напоминанием о том, чего ты лишился. Либо…» — голос сделал паузу, и пространство вокруг сжалось, будто становясь плотнее, «…я могу подарить тебе встречу. Всего на пять минут. Лидия будет настоящей — с её душой, памятью, всем, что ты любил. Но когда время истечёт, ты потеряешь её снова. Но, уже навсегда.»       Рихтер замер. Сердце бешено колотилось в груди. Первый вариант — жестокий дар, насмешка над самой идеей встречи. Второй… милость, что больнее любой пытки. Увидеть её снова. Услышать её голос. Прикоснуться к её руке. И знать, что с каждым биением сердца их время будет таять, как дым.       Он закрыл глаза, и перед ним всплыло её лицо — не таким, каким он видел его в последний раз, искажённым болью и израненной эфиром, а живым, улыбающимся, с искорками в глазах.       — Время, — выдохнул он. — Дай мне время с ней.       Тишина сгустилась, стала тяжёлой, как свинец.       «Как пожелаешь. Помни — пять минут. Ни секундой больше.»       *щелчок*       Внезапно силуэт, что был перед ним, растворился в воздухе, словно его и не было. Рихтер мотал головой, пытаясь осознать происходящее, чувствуя, как реальность уплывает из-под ног. И в этот миг, когда мир казался очередной иллюзией, за его спиной раздался голос. Голос, который годами звучал лишь в его кошмарах и самых сокровенных воспоминаниях.       — Рихтер?! Это правда ты?! — голос Лидии, живой, настоящий, наполненный изумлением и надеждой, пронзил тишину.       Рихтера затрясло. Он медленно, будто боясь спугнуть мираж, повернулся. И увидел её. Свою жену. Её шокированный взгляд, в котором неверие мгновенно переплавилось в безудержную радость. Её лисьи уши, трепетно подрагивающие от волнения. Её тело, её руки — всё, о чём он тосковал так долго, что уже перестал верить в саму возможность этого.       — Да… Это я, — выдохнул он, задерживая дыхание, словно боясь, что одно неверное движение всё разрушит.       Грудь сдавило невыносимой тяжестью — грузом всех прожитых без неё лет, всей боли, всего отчаяния. По его щекам, наконец, прорвались слёзы — тихие, очищающие. Они не сдержались. Они бросились друг к другу, и их объятие было таким сильным, таким чистым, словно они пытались не просто прижаться, а вновь срастить свои разорванные души. Он чувствовал её дыхание, её сердцебиение, тёплую шерш её щеки — всё это было реально. Она была жива. Она была здесь. И в этот миг всё — война, потери, боль — отступило, оставив лишь хрупкое, немыслимое чудо этого объятия.       — Что это за место? — голос Рихтера прозвучал приглушённо, словно он боялся нарушить хрупкую реальность происходящего. — Где мы?       — Буду честна с тобой, любимый. Я не знаю… — Лидия прижалась к его груди, её пальцы вцепились в ткань его куртки, будто опасаясь, что он исчезнет. — Я просто блуждала здесь и внезапно увидела тебя.       — Рихтер, а монстры всё ещё существуют? — спросила Лидия, её голос прозвучал тихо и неуверенно, словно она боялась нарушить хрупкое спокойствие, но не могла не задать этот вопрос. Её пальцы слегка сжали его руку, ища опоры в его прикосновении.       Рихтер замер. Его взгляд ушёл вдаль, словно он снова видел те багровые вспышки, слышал скрежет когтей по металлу, чувствовал запах озона и страха. Он вспомнил слова Мияби, её надломленный шёпот: «Они были живыми…» Эфириалы. Не монстры. Не безумные твари. Существа, обречённые на страдание, как и они все. Слова Дюрана о том, что виновным в уничтожении батальона был он сам. Что он стал убийцей сотни невиновных. Что во всем был виноват Рихтер.       — Их нет… — его голос прозвучал глухо, подавленно, полный тяжести неподъёмной вины. Он не уточнял, кого именно — врагов, жертв, эфириалов.       Лидия почувствовала, как его рука задрожала в её ладонях. Она посмотрела на него, пытаясь прочитать в его опустошённом взгляде то, что он не решался сказать.       — Кого нет? — прошептала она, её собственное сердце заколотилось от тревоги. Рихтер медленно перевёл на неё взгляд. В его изумрудных глазах, обычно таких ярких, теперь плескалась лишь бездонная печаль от принятых им решений принятия страшной правды.       — Нас…       Она отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо, и её глаза расширились от внезапной догадки.       — Подожди… Ты умер?!       Рихтер лишь усмехнулся — горько, но с нежностью. Он провёл рукой по её волосам, ощущая их шелковистую текстуру, которую так долго помнил лишь в мечтах.       — К сожалению, нет. Я просто пришёл, чтобы увидеть тебя…       — Настолько сложно жить без меня? Что ты решил нарушить такие понятия, как смерть? — её голос дрогнул. — Тебе было тяжело?       Рихтер замолчал. Перед его глазами пронеслись все ужасы, все потери, вся боль, что он пережил. Слёзы навернулись на его покрасневшие глаза, а объятия стали ещё крепче, словно он пытался впитать её в себя, чтобы никогда больше не отпускать. И в этот момент его ноги подкосились, и он рухнул на колени. Лидия, не раздумывая, последовала за ним, и вот они уже сидели на холодной земле, прижавшись друг к другу так сильно, будто могли слиться воедино.       — Это было невыносимо, — его голос сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Каждый мой день я проклинал. Сколько раз я хотел покончить со всем этим…       — Ох, любимый. Перестань говорить глупости! — голос Лидии прозвучал твёрдо, почти матерински, но в нём сквозила бездна нежности. — Послушай меня!       Она взяла его лицо в свои ладони, заставляя его смотреть на себя.       — Меня больше нет с тобой. Но у тебя всё ещё есть то, чего, к сожалению, нет у меня. — её улыбка была печальной, но полной любви. — Жизнь.       — И она одна, та, которой ты ещё можешь насладиться, — добавила она, нежно вытирая его слёзы большим пальцем. — Для меня ты был всей моей жизнью, — прошептала она, её голос был полон искренности.       — А для тебя я лишь глава в твоей большой истории, — добавила она мягко, но убедительно. — Осталось ещё много вещей, которые ты должен и можешь сделать. Познакомиться с людьми. Прочитать тысячи книг. Выпить тысячи стаканов кофе. Переиграть во все игры. Пережить столько эмоций…       Она замолчала, давая своим словам проникнуть в его израненную душу.       — Ты должен жить, Рихтер. Не просто существовать, а жить — за себя, за меня, за все те моменты, которые мы не успели разделить. И когда настанет время, ты мне расскажешь все эти истории. Прошу, пожалуйста, не появляйся перед Мартой, я собирала её сердце девять месяцев не для того, чтобы его разбили за пятнадцать секунд… Я уверена, она уже взрослая девочка и появление одного из нас в её жизни лишь раскроет уже зажившие раны.       Глаза Лидии наполнились слезами, которые, наконец, прорвались наружу, скатываясь по её щекам и оставляя влажные дорожки на коже. Они блестели в призрачном свете этого места, отражая всю боль, всю тоску и всю любовь, которую она хранила все эти долгие годы разлуки. Она смотрела прямо в глаза Рихтеру, видя в них ту же бурю эмоций — отчаяние, надежду, бесконечную нежность.

— Я люблю тебя, Рихтер!

— Я люблю тебя, Лидия…

***

— РИХТЕР!

      Её собственный крик разбудил её. Мияби резко вскочила с узкой койки, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Она оказалась в абсолютно тёмной комнате, и первое, что ударило в нос, — это знакомый запах антисептика. Одиночная медпалата.       Взгляд метнулся к плотно закрытому окну. За стеклом, залитом струями дождя, ярко мерцали огни города — жёлтые, синие, красные — отражённые в мокром асфальте. Это был не сюрреалистичный пейзаж «нигде», не порождение силуэта. Это был Нью-Эриду. Узнаваемый, шумный, живой и мёртвый одновременно.       Тишину комнаты нарушало лишь ровное гудение аппаратов жизнеобеспечения — знакомый, почти успокаивающий звук, который она слышала сотни раз. Но сейчас он казался зловещим. Абсолютная тьма сгущала краски, превращая знакомые очертания шкафа, раковины и мониторов в угрожающие тени.       Рядом с кроватью стоял столик на котором были возложены цветы и подарки фанатов, сотни писем с пожеланиями и потухшие свечи.       Она провела рукой по лицу, ощущая влажность собственного пота, а не слёз. Она осмотрела свое тело и не увидела ни одной раны или царапины. Память в её голове пульсировала обрывками: Бесхвост, белый силуэт, Рихтер, падающий в пустоту… Было ли это сном? Галлюцинацией? Или…       Она сорвалась с койки, пошатываясь, и подошла к окну. Ладони прижались к холодному стеклу. Где-то внизу, на улицах, двигались огни машин. Всё как всегда. Слишком нормально. Слишком реально.       Она вернулась.       Но вернулась ли она вовремя?       И где Рихтер?       Её дыхание участилось. Она обернулась, вглядываясь в темноту комнаты, словно ожидая увидеть в углу тот самый белый силуэт или услышать его голос.       Но тишину нарушал только стук дождя по стеклу и ровный гул аппаратуры.       Она увидела две двери: одна — массивная, явно ведущая на выход, а другая — более лёгкая, с неплотно прикрытой створкой, за которой угадывалась ванная комната. Ноги подкашивались, пол под ногами казался зыбким, но она, слегка пошатываясь, направилась к выходу. Пальцы сжали холодную металлическую ручку, она дёрнула — дверь не поддалась, издав глухой щелчок заблокированного замка. Рядом, у стены мерцала небольшая панель с единственной кнопкой — «Вызов врача». Рука непроизвольно потянулась к ней, но она остановила себя. Вызов врача означал вопросы, суету, возможное наблюдение, лекарства, которые затуманят сознание. Она не могла позволить себе этого.       Не сейчас. Ей нужно было понять всё самой.       Развернувшись, она толкнула дверь в ванную. Та поддалась легко, беззвучно. Внутри пахло хлоркой и стерильной чистотой. Она нащупала выключатель. Щёлк. Яркий, холодный свет люминесцентных ламп вспыхнул, залив всё пространство безжалостным белым сиянием. Он был таким резким, что она на мгновение зажмурилась.       Перед ней была белая раковина из искусственного камня, а над ней — огромное зеркало во всю стену. Оно отражало не только её, но и всю крошечную комнату, делая её больше и беззащитнее.       Она замерла на пороге, словно перед пропастью. Сердце застучало где-то в горле. Боязнь увидеть своё отражение была иррациональной, но острой. Что, если она увидит не своё лицо? Что, если в зеркале останется её призрак из «нигде»? Или, что страшнее, — она увидит себя прежнюю, ту, что ещё не знала всей правды, и этот взгляд будет невыносим?       Сделав тяжелый вдох, она заставила себя сделать шаг вперёд. Ещё один. Холод кафеля проникал сквозь тонкую подошву больничных носков.       Она оказалась перед зеркалом. Сначала она не решалась поднять взгляд, изучая вместо этого свою тень на белизне раковины. Затем медленно, очень медленно, её глаза поднялись и встретились с её же отражением.       И она увидела себя. Настоящую. Следы усталости под глазами, бледную кожу, пересохшие губы. Волосы, выбившиеся из небрежного пучка. И — глаза. В них не было безумия или пустоты. В них была шокирующая, оглушающая ясность. И бесконечная, непрожитая еще боль.       — Ты проделала большой путь, чтобы всех нас спасти. — её шёпот прозвучал в тишине ванной комнаты, словно клятва, обращённая к самой себе. — Ты помнишь их имена, всех. И его.

— ТЕПЕРЬ ПОВЕРНУТЬ НАЗАД НЕЛЬЗЯ.

      И тогда вся ярость, вся боль, вся отчаяние, копившиеся неделями, месяцами, годами, вырвались наружу. С криком, рождённым где-то в глубине души, она со всей силы ударила кулаком прямо в лицо своего отражения.       Раздался оглушительный хруст — не стекла, а чего-то большего, будто треснула сама реальность. Зеркало не просто разбилось — оно рассыпалось тысячами осколков, которые с сухим звоном посыпались в белую раковину, словно слёзы, наконец-то пролитые.       Но за ним оказалась не стена.       Сквозь острые, зияющие края проступило тёмное, безвоздушное пространство, и в его глубине, на самом горизонте, одиноко сияла та самая белая дверь. Та, что вела туда, откуда не было возврата. В её ад.       Мияби не колебалась ни секунды. Она вскарабкалась на раковину, не обращая внимания на осколки, впивающиеся в ладони, и, обломав острые края, прыгнула в провал.       Падение длилось мгновение. Она приземлилась на твёрдую, холодную поверхность, уже знакомую ей до боли. Её уже не интересовало, что это за место, почему оно здесь, как устроено. Осталось лишь действовать.       Она поднялась и уверенно направилась к белой двери. Та была единственным источником света в этом абсолютном мраке. Подойдя вплотную, она увидела, что на двери была лишь одна-единственная надпись, выведенная ровным, безличным шрифтом:

      «Детская комната и уголок ожидания»

      Открыв дверь, её охватила ослепительная вспышка света. Не боль, не дезориентация — скорее, резкая смена кадра, словно плёнка в проекторе перемоталась назад к единственному ключевому моменту.       Когда зрение адаптировалось, она обнаружила себя стоящей в том самом коридоре.       Узком, с голыми бетонными стенами, освещённом тусклыми аварийными лампами. Здесь пахло пылью, металлом и озоном. Здесь они с Рихтером забирали аккумуляторы для убежища. Здесь он остановил её у этой двери, схватив за запястье. Его голос, полный редкой, почти животной тревоги, эхом отозвался в её памяти.        « — В этом месте нельзя открывать двери. Никогда не знаешь, какой ужас может быть стабилизирован за ними. Иногда, лучше не стучаться в закрытые двери.»       Она оглядела себя. На ней была её привычная одежда — поношенная куртка, темная юбка, ботинки с каблуком. Всё так, как было тогда. И в её руке — Бесхвост в ножнах.       Знакомый вес, привычное давление на пояс. Он был здесь. Реальный.       Она обернулась. Та дверь была прямо за ней. Закрытая. Неистовая. Та самая.       Выйдя на улицу она увидела тот привычный пейзаж.       Белые улицы этого проклятого города.       Она не могла поверить в произошедшее. Её крики растворялись в тишине пустынных улиц, не встречая ни ответа, ни эха. «Бэн! Рихтер!» — звала она, но лишь ветер шелестел цельными вывесками, которых здесь… не должно было быть.       Словно подкошенная, она упала на колени. Пальцы вцепились в асфальт — не потрескавшийся от взрывов, а ровный и чистый. Воздух пах не гарью и смертью, а свежестью. Это было так нереально, что мозг отказывался принимать реальность. Всё пережитое — бой, боль, Бесхвост, Силуэт — казалось дымным кошмаром, который рассеивается с первыми лучами солнца.       Она подняла голову и оглянулась.       Улицы были знакомыми, но — иными. Не разрушенные, не изуродованные войной. Фасады домов сверкали чистым стеклом. Ни воронок, ни следов пуль, ни брошенной техники. Тишина. Но не мёртвая, а мирная.       Сердце учащённо забилось, когда она поднялась и пошла вперёд, к открытому месту, откуда видела башню.       И она увидела её.       Величественную, неповреждённую, сверкающую на солнце стеклом и сталью. Ни взрывов, ни дыма, ни багрового свечения Бесхвоста. Обычное здание в обычном городе, который жил — так, как будто войны никогда не было.       Пустота в её груди сменилась ледяным недоумением.       Где Бэн? Где Рихтер? Где раны, борьба, жертвы?       Проходя по улицам, она увидела их убежище. Оно стояло нетронутое, как будто и не было лет сражений, — стены целы, окна не выбиты, дверь аккуратно закрыта. Но у входа, на ступенях, будто чья-то невидимая рука рассыпала кассеты. Десятки плёнок в пластиковых коробках, разбросанные в хаотичном порядке, блестели на солнце, как осколки забытого времени.       Она замерла, сердце заколотилось. Это было знакомо. Слишком знакомо.       Одна из кассет лежала особняком — её корпус был треснут, а лента вырвалась наружно и тянулась к порогу, словно чёрная река, ведущая в прошлое.       Она медленно наклонилась, поднимая ту, что была ближе всего. На ней не было названия, только потёртая надпись, сделанная от руки: «THIS IS HOW I AM.»       Холод пробежал по спине.       Это была не просто случайность. Это был знак.       Она подняла взгляд на дверь убежища. Она знала, что за ней — не привычные стены, покрытые картами и пометками, не запах пороха и консервов. Там было что-то иное. Что-то, что оставили для неё. Бесхвост тяжело висел у её пояса, напоминая, что всё это — не сон.       Внутри каркаса многоэтажного дома, зияющей пустыми глазницами окон, царила тишина, настолько густая, что казалась материальной. В абсолютно белых стенах, в сером, выцветшем от времени, мире. В комнате, за проёмами, лишенными стекол, простирался океан, устремляющийся к горизонту. Его поверхность мерцала, словно усеянная сотнями осколков стекла, а единственным движением в этом безмолвном пейзаже был танец извивающегося куска шторы, пойманного ветром. Комната, усыпанная вещами старого мира, походила на забытую сокровищницу реликвий, столь важных для Нью-Эриду, но не такими важными для одинокой фигуры, что медленно поднималась в эту комнату. Стук каблуков резал абсолютную тишину, и казалось, что его было слышно абсолютно везде. Природа этого звука здесь казалась невозможной. Лишь шум океана и шелест извивающейся шторы, что крепко держалась за карниз. Посреди комнаты стоял старый телевизор с запылившимся экраном, рядом смирно лежал не менее пыльный видеомагнитофон. Скрип двери, словно вздох старика, нарушил мёртвую тишину. По пыльным, скрипучим под ногами, доскам, с характерным скрипом и стуком каблуков зашла одинокая невысокая девушка, с черными ушами и в синей куртке, словно призрак. Держа в руках большую картонную коробку кассет, изъеденную временем и пылью, она медленно положила её у входа, словно отдавая дань тишине, достав лишь одну кассету. Закрыв за собой дверь, с глухим стуком, девушка не торопясь, с неумолимым ритмичным стуком каблуков подошла к телевизору и протерев его своей черной перчаткой, словно стирая пыль забвения, включила его. Телевизор запустился без колебаний, с пугающей готовностью, и начал показывать лишь белый шум, словно насмехаясь над надеждой. Приподняв перед собой кассету, с торжественностью, девушка внимательно прочитала лишь одну фразу на её ребре, словно заклинание:

«THIS IS HOW I AM»

«— Вот такой я человек.»

«— Ну, такой вот я…»

«— Человек?..»

      Прочитав лишь название, знакомые фразы, которые она слышала от человека, что жил в этом месте, как вспышка проносятся в голове девушки, заставляя её содрогнуться. Вставив кассету в магнитофон, тот с характерным звуком завёл её во внутрь. Отойдя от телевизора, девушка села на скрипучий и пыльный диван, словно находя в нем временное убежище, устремляя свой взгляд в тёмный экран телевизора, с затаённой тревогой ожидая, когда он начнет показывать содержимое кассеты. Видя лишь свое отражение. Отражение Мияби.       В этот миг её сознание пронзила острая, неоспоримая истина — она не просто перенеслась в другое место, она откатилась во времени. Это было не просто прошлое, а та самая точка, та развилка, где колесо судьбы ещё только готовилось сделать свой первый скрипящий поворот. Рихтер с его усталой улыбкой, Бэн с его пиксельной яростью, весь их батальон, ставший жертвой и затем могилой — их здесь не было. Они существовали лишь в её памяти, в шрамах на её душе, в тяжести Бесхвоста у пояса, который был теперь не только оружием, но и метрономом, отсчитывающим секунды до ещё не наступившего апокалипсиса.       Её руки задрожали, но не от слабости — от колоссального давления ответственности, обрушившейся на неё. Она была единственным хранителем памяти о грядущем кошмаре, живым предостережением, которого никто ещё не услышал. И это осознание было страшнее любого врага. Но следом, холодной и стальной волной, пришло другое понимание: если их здесь нет, значит, они появятся. Не сейчас, но потом. История, жестокая и неизбежная, готовилась повторить свой виток.       Она посмотрела на рассыпанные кассеты — эти немые свидетели её личной войны, её потерь и её надежд. Они не были случайностью. Это был знак, вызов, брошенный самой тканью реальности. Башня на горизонте стояла нетронутой, сияя стеклом и металлом, словно насмехаясь над её болью. Но это сияние было теперь не символом мира, а мишенью, указателем на место будущей битвы.       Внезапная, оглушительная тишина этого ещё не испорченного мира стала для неё громче любого грохота сражения. Она звенела в ушах зловещим предупреждением, шептала о битве, которой ещё не было, но которая уже жила в ней одной. Она была первой. Она была раньше. И этот шанс — опередить судьбу, переписать приговор — был теперь её единственным оружием. Её пальцы сжали корпус кассеты, и хрупкий пластик затрещал, подчиняясь её воле. Она не позволит истории утонуть в крови снова. Даже если для этого ей придётся стать тем самым кошмаром, который остановит войну ещё до её начала. Тишина улиц была обманчива; она была лишь затишьем перед бурей, и Мияби теперь была её глазом.       Прошли дни.       Недели.       Месяцы.       Она жила в ловушке времени, как призрак, обречённый наблюдать за разворачивающейся трагедией, которую она уже видела однажды. Она стояла на той самой крыше, где когда-то пульсировал Бесхвост, но теперь здесь была лишь пустота и ветер. Она прошла пустыню, что раскинулась на окраинах, ощущая песок на губах — тот самый песок, что в её памяти уже был смешан с пеплом. Она блуждала по улицам города, которые постепенно наполнялись чужими голосами и звоном чуждой жизни, бесконечно размышляя о причинах своего существования в этом искажённом прошлом. Ночи заставляли её плакать от бессилия, а утра заставляли искать, искать, искать — смысл, выход, его.       И тогда она стала свидетельницей появления батальона. Не прибытия — именно Появления. Из ниоткуда, разрывая тишину грохотом несуществующих двигателей, на пустом месте материализовались люди. Они падали из пустоты, как спелые плоды с дерева иной реальности, ошеломлённые, растерянные. За ними возникла техника, ящики с оборудованием, всё то, что она помнила по кошмарным рассказам Рихтера.       Она наблюдала со стороны, прячась в тенях переулков, замирая на крышах, становясь частью пейзажа. Её глаза выискивали среди этих людей одного — рыжие волосы, изумрудные глаза, знакомую походку. Она видела, как они строили лагеря, возводили баррикады, как пытались понять, где оказались, как их командиры отдавали приказы, обречённые на провал. Она видела, как росло напряжение — тихое, как ропот перед землетрясением. Солдаты и командование. Те, кто хотел выжить, и те, кто цеплялся за уставы мёртвого мира.       И вот неизвестный боец с рыжими волосами и глазами цвета зеленого поля вышел вперёд. Его голос, впервые зазвучавший громко и уверенно, объявил мятеж. Он вёл за собой тех, кто устал от бессмысленных приказов, кто видел смерть товарищей и не желал новой. Он был её Рихтером — и в то же время не им. Это был ещё тот юноша, в чьих глазах горел огонь ярости, а не пепел усталости.       Начался хаос. Тот самый, что она помнила по рассказам. Машины, врезающиеся в стены, крики, выстрелы, друзья, стреляющие в друзей. Она видела, как горела «Герта», как над лагерем взметнулось знамя мятежа — окровавленное, самодельное, символ отчаянной надежды и начала конца. Она видела, как все теряло краски.       И сквозь это пламя она наконец увидела его. Он был так близок, что она почувствовала запах дыма и пота, исходящий от него. Сердце её рванулось вперёд, месяцы тоски и одиночества кричали в ней одним-единственным порывом. Она вышла из тени, протянула к нему руку — не с оружием, с мольбой, с признанием, с надеждой.       Но его глаза, те самые изумрудные глаза, встретили её не узнаванием, а ненавистью и подозрением чужака. Он не видел в ней спасителя, союзника, того, кто прошёл через ад ради него. Он видел угрозу. Призрак. Ещё одного врага в этом аду.       Он навёл на неё оружие.       И начал стрелять.       Пули пролетели в сантиметрах от её лица, вонзились в стену за её спиной. Она застыла, не веря, не понимая, ощущая, как внутри всё рушится — надежды, вера, сама воля к борьбе. Он стрелял не чтобы убить — он стрелял, чтобы отогнать призрак, не вписывающийся в его картину войны.       И она отступила. Снова в тень. Снова в одиночество.       Прошли дни.       Месяца.       Года.       Она стала тенью, призраком этого проклятого места, безмолвным свидетелем его медленной агонии. Она видела, как погибали последние люди батальона — не в героическом бою, а тихо, бессмысленно, от ран, отчаяния или собственных рук. Она видела, как Рихтер остался один. Как он бился в истерике каждую ночь, сжимая голову руками, будто пытаясь выдавить из себя память, боль, само сознание. Его рыдания разрывали тишину, и она, стоя в темноте, чувствовала каждый его вздох как собственный.       Она снова пыталась подойти. Выходила из мрака, медленно, без угрозы, протягивая руку не с оружием, а с… чем? С надеждой? С прощением? Но его глаза, дикие и пустые, видели в ней лишь очередную галлюцинацию, порождение безумия. Раздавались выстрелы. Пули свистели мимо, и она отступала, растворяясь во тьме, с новой раной на душе.       Потом пришёл Бэн. Он появился ниоткуда — просто возник на пустынной улице, маленький и потерянный. И она увидела, как с его приходом Рихтер расцвёл. Не полностью, не навсегда — но в нём появились островки света. Они смотрели кассеты, те самые, что были разбросаны у убежища. Исследовали город, как дети, открывающие новый мир. И каждый раз, когда она, ободрённая этой переменой, пыталась выйти к ним, её встречали не пониманием, а страхом и свинцом. Рихтер сжимал пистолет, его рука дрожала, но палец был на спуске. Бэн молчал, его дисплей мерцал тревожным светом. И она отступала.       Прошли дни.       Недели.       Свет в Рихтере снова начал угасать. Он смыкался в себе, уходил в тишину, и становилось ясно — ещё немного, и он сломается окончательно. Исчезнет. Исполнит своё давнее желание «пропасть».       И вот, в очередной раз, он вышел на улицу с Бэном. Но на этот раз он взял лишь пистолет. С одной пулей.       Сердце Мияби сжалось ледяным комом. Она следила за ним из своей засады, готовая рвануться вперёд в нужный момент, чтобы остановить его, отнять оружие, крикнуть… но крикнуть что? Что она из будущего? Что он должен жить ради битвы, которая ещё впереди?       Это звучало бы как безумие.       И тогда случилось нечто. В небе, над башней, возникла вспышка — ослепительная, молочно-белая, словно сама реальность надорвалась и на мгновение распахнула двери в иную бездну. Грохота не было — лишь тихий, влажный хлопок, и дверь захлопнулась. Но что-то из неё выпало. Некий предмет, тёмный и угловатый, кувыркаясь, полетел вниз, в район старых складов.       Рихтер и Бэн замерли, уставившись в небо. Затем их взгляды синхронно опустились к точке падения. На мгновение в глазах Рихтера мелькнуло нечто забытое — не надежда, нет, но любопытство. Острый, животный интерес к необъяснимому.       И они побежали. Не прочь от чего-то, а к чему-то.       Мияби, не раздумывая, ринулась следом, оставаясь в тени. Её сердце бешено колотилось. Это было новое. Это была перемена. Игла на их сломанном компасе дрогнула.       И она увидела себя. Мияби увидела, как Рихтер, совершенно забыв о собственной безопасности, спас ее саму, как он, почти обессиленный, нес ее на руках, спасаясь от надвигающейся тьмы.       Мияби пыталась разобраться в собственных воспоминаниях, пытаясь отличить реальность от видений, но они словно смешивались, переплетаясь в причудливый узор.       Она впервые появилась перед другой Мияби на пляже, как случайно столкнулись в парке. И наконец, тот момент, когда Мияби, решив подтолкнуть их к решительным действиям, хотела помочь другой Мияби найти ее ножны. Но, сама того не осознавая, она завела ее прямиком в ловушку тьмы. Чувствуя невыносимую вину за свои поступки, за то, что подставила другую Мияби, она скрылась, перестав наблюдать за происходящим. Но вдруг, словно в ответ на ее отчаяние, небо рассекли алые тучи, и солдаты батальона, которых она считала павшими, восстали из мертвых. Их глаза горели мертвым огнем, и они двигались с одной единственной целью — убить Рихтера и тех, кто был с ним до самого конца.       Следуя за отрядом, в этой кровавой бойне, Мияби увидела раненого Рихтера на мосту, лежащего почти бездыханным, и впервые, преодолев свой страх, смогла подойти к нему.       Она знала, что Рихтеру жизненно необходимо попасть на семьдесят пятый этаж, чтобы не нарушить этот порочный круг, эту бесконечную петлю страданий.       — Живи, Рихтер… Живи, — прошептала она, словно молясь, и приложив свою ладонь к его кровоточащей ране, почувствовала, как ее собственное тело начинает рассыпаться.       Словно возвращаясь из состояния единицы в ноль, она растворилась в воздухе, вернувшись в тот самый момент, когда она, не понимая, что происходит, оказалась у Бесхвоста, обхватив его рукой. Столько лет прошло, а она вновь здесь, потерянная, уставшая, не понимающая абсолютно ничего из происходящего. И тут, словно предвестник чего-то неизбежного, появляется та самая Мияби, от которой она столько времени скрывалась, возвращаясь из мира теней.       «Ты пришла меня сменить? Или заменить?»       Мияби стиснула зубы, чувствуя, как её собственная кровь смешивается с энергией Бесхвоста.       — Я пришла закончить это, — выдохнула она, и её слова рассекли гул как лезвие. — Для нас обеих.       И вдруг Мияби увидела, как слева от неё, в самой стене времени, бесшумно распахнулась дверь. Не та, что вела в убежище или на улицу, а иная — портал из сгущающегося тумана и мерцающего света, словно сама реальность признавала её право быть здесь, прямо сейчас. Она знала, что ждёт ту, другую её — ту, что сейчас схватила бесхвоста: боль, борьба, годы потерь и медленное восхождение к надежде.       Зная это, она медленно привстала с колен. В её движениях не было ни страха, ни спешки — лишь холодная, выстраданная ясность. Она не бросилась вперёд, не попыталась что-то изменить. Она приняла свою роль не как проклятие, а как долг.       Она направилась к двери неспешным, твёрдым шагом. Каждый её шаг отдавался эхом в тишине, будто отмечая веху на пути, который ей одной был ведом. Она шла не чтобы избежать судьбы, а чтобы встретить её. Чтобы убедиться, что всё идёт так, как должно. Чтобы в нужный момент — не сейчас, не здесь, но потом, в самом конце — сделать то, ради чего её сюда вернули.

***

      Выйдя из двери, Мияби упала на колени, подкошенная не физической, а душевной усталостью. Воздух вырвался из её лёгких тяжёлым, прерывистым выдохом. Перед ней сидел Рихтер — такой же разбитый, с мокрым от слёз лицом и пустым, опустошённым взглядом. Они были двумя островами в океане боли, неспособными пошевелиться, неспособными даже заговорить. Тишина между ними была густой, звонкой, наполненной всем, что они пережили и не смогли высказать.       И сквозь эту тишину прорвался хриплый, надломленный голос Мияби:       — Рихтер! Я… Я была твоим призраком… — она подняла на него взгляд, полный усталости и какой-то горькой правды, которую больше нельзя было скрывать.       Рихтер медленно кивнул, его пальцы сжали комья земли, словно он искал в них опоры.       — Я знал это… знал, — его голос прозвучал тихо, но уверенно, без тени удивления.       — Как? — в её вопросе прозвучало недоумение, смешанное с облегчением от того, что ему уже не нужно ничего объяснять.       Он медленно поднял на неё взгляд, и в его изумрудных глазах, помутнённых слезами, читалась невыносимая тяжесть прожитых лет.       — Ты мне сама об этом сказала…       Они смотрели друг на друга — два изломанных существа, связанные нитями времени, боли и какой-то необъяснимой необходимости. И в этом молчаливом признании не было обвинений. Было лишь горькое принятие.       — Как будем выбираться? — внезапно раздался писклявый голос за их спинами. Бэн, появившийся словно из ниоткуда, разводил лапками, его дисплей мерцал любопытством и лёгкой паникой.       — Есть вариант, — твёрдо проговорила Мияби, и её пальцы сомкнулись на рукояти Бесхвоста. Лезвие, извлечённое из ножен, замерло в воздухе, пульсируя тусклым багровым светом. — Пробьём здесь дно.       Рихтер, всё ещё бледный и потрясённый, уставился на неё:       — Как? — в его голосе звучало не недоверие, а отчаянная надежда на чудо.       — Так же, как и в «нигде» если природа города позволяет такие функции для клинка, то почему бы их не «повторить»? — объяснила Мияби, её взгляд был прикован к точке на полу, где сходились тени. — Бесхвост вновь потеряет контроль, однако вонзить его должен тот, у кого остались действительно яркие и воспоминания из «настоящей» жизни. — Её глаза метнулись к Рихтеру. — Чтобы при его извлечении нас выбросило не в хаос, а в Нью-Эриду. Настоящий Эриду. Рихтер?       Он покачал головой, его плечи опустились под тяжестью лет, проведённых в этом месте.       — Я не могу это сделать. Я слишком долгое время здесь пробыл. Мои воспоминания… они слишком призрачны.       — Я тоже не могу, — добавила Мияби, сжимая рукоять так, что костяшки побелели. —Потому что меч мой, и он лишь вновь освободит мои страхи. Он выплеснет наружу всё, от чего я бегу.       Их взгляды синхронно упали на Бэна. Маленький баунбу замер, его сенсоры замигали в замешательстве.       — Бэн? — их голоса прозвучали почти в унисон.       — У тебя же остался фрагмент, — продолжил Рихтер, подходя к нему. — Тот самый, где тебя в пустыне суют в мусорный бак. Помнишь?       Бэн фыркнул, его вентиляторы зашумели громче:       — Да, и чо? — он скрестил лапки на груди, выражая протест.       — Тебе нужно воткнуть Бесхвост в землю, — твёрдо сказала Мияби, протягивая ему меч. — Именно ты. Потому что это воспоминание — не о боли. Оно о унижении, да. Но именно оно — самое настоящее, самое живое, что у нас есть прямо сейчас. Оно о том, что ты выжил. Что тебя не сломали. И это — та самая якорная точка, что может вытянуть нас отсюда.       Бэн замолчал. Его дисплей погас на секунду, затем засветился снова — уже ровным, решительным светом. Он медленно протянул лапки и взял Бесхвост. Лезвие казалось огромным в его маленьких руках, но он держал его уверенно.       — Ладно, — просипел он. — Но если нас разорвёт на куски — я вас воскрешу просто чтобы убить снова.       Он развернулся к указанному месту, его маленькое тело напряглось до предела. Бесхвост, казавшийся неподъёмным в его лапках, внезапно стал лёгким, словно сам стремился к точке удара. С тихим, но яростным моторным гулом, Бэн вонзил лезвие в пол.       Раздался не грохот, а чистый, высокий треск, словно лопнула огромная стеклянная сфера. И тогда Бесхвост вспыхнул. Но это был не привычный багровый кошмарный огонь, пожирающий всё вокруг. Это пламя было холодным, пронзительно-синим, как полярное сияние в безвоздушном пространстве, как вспышка далёкой квазарной звезды. Оно не жгло — оно очищало, озаряя пространство призрачным, мерцающим светом.       Мияби и Рихтер застыли, не в силах пошевелиться. Они не испытывали страха — лишь благоговейный трепет. Они наблюдали, как синее пламя лизало поверхность, не оставляя следов, но стирая саму материю этого ложного места. Пространство вокруг начало звенеть, вибрировать, словно натянутая струна, готовящаяся лопнуть. Внезапно вокруг поднялась огромная стена синего пламени окружающая их.       Бэн не отпускал рукоять, его дисплей залило сиянием того же оттенка. Он смотрел в эпицентр пламени, и в его пиксельных глазах читалась не гордость, а готовность. Он был ключом. Якорем. Тем, чьё самое унизительное воспоминание стало точкой опоры для их возвращения домой.       И в этот миг они все почувствовали — не увидели, а именно почувствовали — как где-то в глубине синего огня рождается дверь. Не та, что ведёт в другую ловушку. А та, что ведёт наружу. К настоящему воздуху, к настоящему небу.       — Рихтер, пора! — голос Мияби прозвучал резко, почти отчаянно, разрезая гул синего пламени. Она протянула руку к мечу, её пальцы дрожали от напряжения.       Но Рихтер не двинулся с места. Он стоял непостижимо спокойно, его лицо было освещено холодным сиянием Бесхвоста, но в глазах не было ни страха, ни надежды — лишь глубокая, неизбывная усталость и принятие.       — Без меня, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика.       Мияби замерла, будто получила удар в грудь. Она смотрела на него, не веря, отказываясь понимать.       — Помнишь, я говорил, что чтобы уничтожить этот город, нужно убить всех наблюдателей? — он сделал паузу, давая ей осознать вес этих слов. — Если мы уйдём все, то город некому будет стабилизировать. Он рухнет. А следовательно, от чего мы уйдём, если этого места больше не будет? Наш побег обесценится. Мы просто… исчезнем. Как будто нас и не было.       — Не говори ерунды! Мы уходим! МЫ! Я, ты и Бэн! — в её голосе звенела паника, мольба, ярость против несправедливости.       Рихтер медленно покачал головой, его взгляд стал пронзительным, почти учительским.       Он посмотрел на бушующее синее пламя, на Бэна, вцепившегося в рукоять, на трещины, расходящиеся по реальности.       — Кто-то должен остаться. Держать эту дверь открытой. И… закрыть её за вами.       — Но ведь… Лидия… — голос Мияби сорвался на шёпот, в нём плескалась последняя, отчаянная надежда, попытка убедить его идти с ними.       Рихтер посмотрел на неё с бездонной, неизбывной грустью. В его глазах не было упрёка, лишь горькая ясность, купленная ценой бесконечных циклов боли.       — Ты же сама поняла, что её здесь и не было… — его слова прозвучали тихо, но каждое из них падало как камень. — Мы были одни. С самого начала. Всё это… — он медленно обвёл рукой пространство, охваченное синим пламенем, — …было лишь отголоском. Тенью, которую моё сознание цеплялось, чтобы не сойти с ума окончательно. Но теперь я вижу. Вижу всё чётко.       Он сделал шаг назад, к краю бури, и синий свет окутал его, словно поглощая.       — Она была моим якорем к тому, что я считал реальным. Но мой долг — здесь. Не к призраку прошлого, а к вам. К тем, кто может уйти и жить дальше.       Его взгляд встретился с взглядом Мияби — твёрдым, полным решимости, лишённой всяких сомнений.       — Теперь ты всё знаешь. Помни, я не умираю, я просто остаюсь здесь.       — Рихтер! Пожалуйста! Не нужно! — её крик был поломанным, отчаянным, но он уже не мог его остановить. Это был не выбор — это была судьба, выстраданная и принятая.       — Бэн! Давай! — голос Рихтера прозвучал твёрдо, как команда, отдаваемая в последний раз. В нём не было страха, лишь спокойная решимость.       Бэн опустил голову, его дисплей на мгновение погас, будто в немой скорби. Он всё понимал. Понимал цену этого приказа.       — Прощай, мальчик мой… — просипел он, и в его механическом голосе прозвучала несвойственная ему глубокая печаль.       И он рванул клинок.       Синее пламя взревело, поглощая всё вокруг. Пространство затрещало, поплыло, стало прозрачным. И в этот последний миг, перед тем как реальность разорвалась, взгляды Мияби и Рихтера встретились.       Она увидела его изумрудные глаза — не пустые, не полные ужаса, а наполненные тихим прощанием и… благодарностью. В них отразились все их встречи: первая стычка в убежище, тихие разговоры за столом, его редкая улыбка сквозь, его рука, протянутая в самый отчаянный момент. Всё это останется с ней. Навсегда.       Он же увидел в её рубиновых глазах тот самый огонь, что пленил его при первой встрече — непокорный, яростный, живой. Жажда действий и рвение к жизни. И в этом огне он увидел её будущее. Её жизнь. Ту, за которую он хотел бы отдать свою.       И он понял. Он не умрёт. Он останется здесь — пастухом без стада, вечным стражем пустого города, который стал братской могилой для сотен душ батальона и его друзей. Его существование будет ценой их свободы.       Пространство разорвалось.       Ослепительная вспышка синего света…       …и тишина.

***

      — Полковник! Силы мятежников уничтожили передовой лагерь, Алмазная дивизия вступила в бой на третьей улице и готовится к глухой обороне. Связи с ротой охраны у аккумуляторного склада нет из-за чего, стоит предположить, что мы находимся в полукольце. Что прикажете делать?       Голос солдата, чёткий и напряжённый, прорвался сквозь пелену забытья. Мияби на миг увидела размытую сцену: абсолютно белый кабинет, строгий стол, за которым сидел полковник в безупречной офицерской форме. Его лицо было скрыто в тени, но поза выдавала железную выдержку. Перед ним стоял молодой солдат с планшетом, ведущий доклад.       — Что с «Гертой»? — спросил полковник, его голос был низким и властным.       — Последний доклад от них был после встречи с отрядом из Обсидиановой дивизии. Их командир напал на танк. Впоследствии экипаж не выходил на связь. Полагаю, мы потеряли технику.       Полковник молча кивнул, принимая удар.       — Что с планом отхода?       — Единственный вариант — прорыв по суше. Разведка нашла аномалию, похожую на Тёмную стену. Через неё можно войти в пространство каверн. Штаб полагает, что это и есть выход.       — Особенности? — полковник поднял взгляд, и его глаза, холодные и проницательные, будто уставились прямо сквозь время на Мияби.       — К сожалению, тем скачки эфира, что происходят на границе Тёмной стены… ваш организм не справится, полковник. Бронемашина роты «Е» готова к выдвижению, экипаж прошёл инструктаж, однако для вас это может стать смертельным походом.       — Скачкам эфира, говоришь? — полковник медленно поднялся. — Если мятежники дойдут сюда и не найдут мое тело, вопросов останется гораздо больше. Он сделал паузу. — Скажи, у нас же есть устройство, способное переписать память. Сделать её копию.       Солдат замер.       — Так точно, полковник. Но разрешите уточнить… Во что её переписывать?       Полковник обошёл стол и подошёл прямо к Мияби — вернее, к тому месту в пространстве, где она видела эту сцену. Его невидящий взгляд был устремлён в пустоту, но казалось, он смотрит ей прямо в душу.       — В этого Банбу, — прозвучало твёрдо. — Так же, вы поедете в составе экипажа этой машины. Это мой личный вам приказ. По возвращении доведите до моей дочери, лейтенанту Изольде из отдела обеспечения, всю информацию о произошедших здесь событиях и о всех результатах исследований этого места.       — Сэр, я вас не оставлю здесь! — в голосе солдата прозвучала преданность и боль.       — Конечно, не оставите. Поэтому я и говорю — вы уезжаете отсюда. Вольно, солдат. Пришлите сюда уполномоченных людей и оставьте меня.       — Есть, сэр!       Сцена начала расплываться, цвета смешались в молочную муть. Мияби поняла — она видит воспоминание Бэна. Это был его прошлый код, его предназначение, вшитое в него самой волей полковника.       И вот теперь её сознание переносится в следующую сцену. Тряска. Гул двигателя. Она или Бэн… сидит в тесной, забитой ящиками с провизией и оборудованием бронемашине. Сквозь узкое бронированное стекло видно, как машина на полной скорости несётся к гигантской, свёрнутой воронкой аномалии. Она похожа на рану в самой реальности — вывернутую наизнанку каверну, из которой сочится кислотный свет и искривляется пространство.       Это был не выход. Это была ловушка. Или… начало.       Она стояла, ощущая ледяную тяжесть этого откровения. Всё это время Бэн был не просто верным спутником или хранителем воспоминаний. Он был живым сосудом, ковчегом, в котором плыло через хаос и время сознание самого Полковника Дюрана. Его воля, его приказы, его холодный, стратегический ум — всё это было заключено в пиксельном дисплее и корпусе маленького робота, прячась за язвительными шутками и показной брюзгливостью.       И самый горький, самый сюрреалистичный парадокс заключался в том, что ни Рихтер, ни сам Дюран на тот момент ещё не знали природы друг друга.       Бэн оказался точкой пересечения их судеб, о которой они сами не подозревали. Он был слепым посланником, несущим в себе семя будущего конфликта, который уже разгорался в его памяти.       Рихтер ненавидел Дюрана, даже не подозревая, что тот всё это время был рядом — в теле своего единственного друга.       Дюран отдавал приказы против Рихтера в последнем штурме, не зная, что его собственное сознание наблюдает за ним через сенсоры его же «орудия». И теперь Мияби держала в руках эту взрывоопасную истину. Она знала, что Бэн — это не просто свидетель, а активный участник, живой мост между прошлым и будущим, между мстителем и его мишенью.       Что ей теперь делать с этим знанием? Раскрыть правду Рихтеру и рискнуть сломать его окончательно уже не получится. Его нет. Или молчать, позволив истории идти своим чередом, зная, что в финале их ждёт не катарсис, а лишь осознание.       Бэн смотрел на неё своим бездушным дисплеем, но за этим взглядом теперь угадывалась вся трагическая тяжесть его миссии. Он был не просто машиной. Он был полем битвы.       — Я думал, что в прошлой жизни был собакой… — Бэн опустил голову, и его голос прозвучал так по-человечески расстроенно, что сердце Мияби сжалось. В этой фразе была не просто досада на ошибочное предположение, а вся глубина шока от осознания своей истинной природы — он был не питомцем, не машиной, а контейнером для чужой воли, для чужой войны.       И словно в ответ на его смятение, пространство перед ними вспыхнуло новым воспоминанием. Ярким, шумным, переполненным эмоциями.       Машина, наконец, вырвалась из аномалии. Не в белый, мёртвый мир, а в место, полное цвета и жизни. Перед ними раскинулась пустыня, но не монохромная — песок отливал золотом и охрой под ослепительным солнцем, а на горизонте темнели силуэты нефтяных скважин. Это был знак цивилизации, надежды.       Солдаты, измученные неделями в аду, высыпали из машины с ликованием. Они падали на колени, целуя горячий песок, смеясь и плача от облегчения. Они выжили. Они были свободны.       Но эйфория длилась недолго.       На горизонте появилась пыль. А затем — рой мотоциклов. Незнакомцы в лоскутной одежде, с самодельным оружием. Увидев людей в военной форме — форму врага, оккупантов, — они без раздумий открыли огонь.       Началась хаотичная перестрелка. Крики радости сменились воплями ужаса и боли. И тогда Мияби увидела сцену. Тот самый солдат — верный, исполнительный — схватил Бэна. Его лицо было искажено решимостью и отчаянием. Он сорвал с себя красную куртку и надел её на банбу, пытаясь скрыть его металлический корпус, замаскировать под что-то живое, незначительное.       — Сидите тихо! — прошипел он, его глаза умоляли. — Не издавайте ни звука!       И затем, оглядевшись, он засунул Бэна в ржавый мусорный бак, стоявший у обочины, и захлопнул крышку.       Вспышка памяти померкла.       Теперь Мияби понимала всё. Откуда у Бэна эта красная куртка — не трофей, не проклятие, а последний дар, символ жертвы того солдата. И откуда это травматичное воспоминание о мусорном баке — не унижение, а акт спасения. Солдат спрятал не машину. Он спрятал последнее наследие своего полковника, надеясь, что однажды оно выполнит свою миссию.       И спустя время, Бэн открыл бак.       Скрип ржавой крышки прозвучал оглушительно громко в мёртвой тишине. Его сенсоры, привыкшие к темноте, медленно адаптировались к ослепительному солнечному свету. То, что он увидел, заставило его процессор на мгновение замереть.       Разобранная машина. Броня была сорвана, словно консервная банка, внутренности — провода, обломки сидений, ящики с провизией — были раскиданы по песку. Всё ценное забрали.       И тела. Те самые солдаты, что ещё несколько часов назад ликовали, пав на колени от счастья, теперь лежали неподвижно, их формы уже почернели под палящим солнцем. Над ними кружили стервятники, издавая хриплые, торжествующие крики. Воздух гудел от мух и был сладковато-тяжёлым от запаха смерти.       Бэн молча смотрел на эту картину. Никаких эмоций — только холодный, безжалостный анализ. Его миссия провалилась ещё до начала. Полковник Дюран, чью волю он нёс, был мёртв вдвойне — и физически, и теперь метафорически. Не было никакой дочери-лейтенанта, никакого отдела обеспечения, никакого доклада. Был только бесконечный, безразличный песок и смерть.       Ему в этом мире делать было нечего.       Не было цели. Не было приказа. Не было даже тени смысла.       Медленно, механически, он выбрался из бака и направился туда, откуда пришёл — к зияющей, искривлённой аномалии, порталу в тот самый кошмар, из которого они только что с таким трудом выбрались. Это был не выбор. Это была капитуляция. Возвращение в ад казалось более логичным шагом, чем бесцельное существование в мире, который его отверг.       Бэн был не просто носителем памяти. Он был живым завещанием, и его «смерть» в том баке стала его вторым рождением — рождением легенды, которая привела его к Рихтеру и Мияби. Они же и вселили в него идею, что вернуться в родной мир это и есть человеческая ценность.       — Здесь всё и кончается? — голос Мияби прозвучал тихо, почти беззвучно, затерявшись в гуле угасающей реальности. Она смотрела на Бэна, на его поникшую фигурку, и в её груди клубилось тяжёлое, бездонное чувство вины. Это она привела его сюда. К этому финалу.       Бэн медленно поднял голову. Его дисплей, обычно яркий и выразительный, теперь был тусклым, как запылённое стекло.       — Знаешь, не знаю, — его голос лишился привычного писка, став плоским, механическим, по-человечески усталым. — Ушастая, я не могу мыслить сам, получается. Все мои действия — это действия какого-то старика… Его воля. Его расчёты. Его война.       Он сделал паузу, и в тишине было слышно, как трещит пространство вокруг них.       — Уж лучше бы я стал ракушкой. — в этих словах не было иронии. Была лишь горькая, абсолютная искренность. — Лежал бы на дне, ни о чём не думая. Ни за кого не отвечая. Просто… был бы.       Он говорил не о физической форме. Он говорил о праве на небытие. О праве быть просто собой — маленьким, сварливым, верным роботом, а не сосудом для чужой тоски, чужой мести и чужой памяти.       — Бэн, ты замечательный банбу. — Голос Мияби дрогнул, но в нём не было жалости. Только огромная, тихая нежность и принятие. — Я думаю, в тебе ничего не осталось от твого «прошлого» сознания.       Она медленно, почти ритуально, вложила Бесхвост в ножны. Скрип стали по кожи прозвучал как точка, поставленная в долгой и страшной истории.       — Это, видимо, наша последняя встреча.       Бэн издал короткий, шипящий звук, похожий на сдавленный вздох. Его дисплей мерцал, пытаясь выдать хоть какую-то насмешку, но вместо этого погас, оставив лишь тусклое свечение.       — Эх, чёт даже грустно как-то. — он помолчал, будто подбирая слова. — Знаешь, хочу извиниться перед тобой за все мои обидные фразы.       — Спасибо тебе, Бэн. — Мияби присела на корточки, её движения были медленными и полными уважения. Она обняла его, прижав к своей груди.       — Если встретимся, не бей меня. Лучше приюти.       — Обязательно.       И впервые за долгое время она почувствовала не холод металла, а мягкость его корпуса — тёплую, почти живую, будто под оболочкой скрывалось нечто большее, чем схемы и провода. Она чувствовала его лёгкую дрожь, слышала тихое гудение его систем, затихающее, как успокаивающееся сердце.       Это не было прощанием с оружием или инструментом. Это было прощанием с другом.       С тем, кто всегда был рядом, кто ворчал, но не предавал, кто смешил своими выходками в самые мрачные моменты и кто нёс в себе тяжесть, неподъёмную для любого живого существа.       Они стояли так в молчании, пока последние краски мира вокруг не начали блекнуть, растворяясь в белом свете. Но в этом финале не было боли. Была только благодарность за всё пройденное и тихая грусть по тому, что должно было остаться позади.       Момент тишины повис в воздухе, густой и полный, как предгрозовая тишина, когда мир затаил дыхание перед последним выдохом. А потом всё вокруг заколебалось. Горизонты, поверхность, само пространство начало распадаться на миллионы мерцающих частиц, словно картина, написанная на воде, внезапно тронутая ветром. Краски воспоминания — багровые отсветы Бесхвоста, белый кабинет Дюрана, золото пустыни — смешались и потекли вниз, растворяясь в нарастающем гуле.       Мияби почувствовала легкость, странную и почти невесомую, как будто её тело перестало подчиняться гравитации. Она парила в этом потоке уходящей реальности, не чувствуя ни страха, ни боли — только оглушающую пустоту.       А затем — резкий толчок.       Тяжесть обрушилась на неё всей своей массой, вдавливая в твёрдую поверхность. Воздух с силой вырвался из лёгких.       Она лежала в темной комнате через входную дверь которую просачивался белый свет безликого солнца. Облокотившись о холодную, шершавую стену, она держала руки на ушах. Звон в голове, в глазах медленно пропадала белая пелена, уступая место знакомым очертаниям.       Пахло пылью, сыростью и… реальностью.       Той самой, из которой её вырвало когда-то давно.       Она вернулась.       Одна, как и ушла.       Следы слёз на щеках ещё не высохли, а в кулаке зажата была ракушка — единственное, что осталось от Бэна и Рихтера.       Тишина вокруг была уже не звенящей, а земной, нарушаемой лишь боем города и собственным неровным дыханием.       Внезапный стук в дверь. Тяжёлый, металлический, властный. Он врезался в тишину, как нож в мягкую ткань. За ним — ослепительная вспышка света, залившая комнату безжалостным белым сиянием. В проёме возник тёмный, чёткий силуэт солдата в полной экипировке, его лицо скрыто за затемнённым забралом шлема.       Мияби среагировала на уровне инстинкта. Она вскочила с места, тело само вспомнило годы борьбы. Бесхвост оказался в её руке мгновенно, лезвие направлено на незваного гостя.       — Рихтер!? — её голос прозвучал хрипло, в нём смешались надежда и отчаянная готовность к бою.       Но ответил ей незнакомый, жёсткий голос, усиленный модулятором:       — Госпожа Хосими Мияби, не двигайтесь, мы пришли вам помочь! Опустите меч... Внезапно за спиной солдата появились ещё люди — два, три, больше. Они выстроились в чёткий боевой порядок, их винтовки пока не подняты, но готовы. Громкий, отрывистый обмен репликами: "— У неё меч!" "— Она вооружена! Статус?"       Голос первого солдата прозвучал снова, твёрже, но без агрессии:       — Пожалуйста, опустите меч. Мы заберём вас домой.       И эти слова... они прозвучали как последняя капля. Вся ярость, всё напряжение, собранное в ней для удара, вдруг утекло сквозь пальцы. Плечи её опустились, рука с Бесхвостом дрогнула и медленно опустилась вниз. Лезвие больше не угрожало — оно просто свисало, тяжёлое и бесполезное.       — Домой... — её шёпот был поломанным, потерянным. Она смотрела на солдат, но не видела их — она видела призраков прошлого, тени друзей, Рихтера, Бэна, Маркуса и Владимира, лица тех, кого не смогла спасти. — Нам всем надо домой...

Но здесь ли он у меня?...