Глава 4

      Медея вошла вслед за доктором, и её тут же окутал плотный, почти осязаемый воздух цеха. Пахло горячим металлом, машинным маслом и въевшейся в бетонный пол пылью. Тусклый свет пробивался сквозь грязные окна под потолком, выхватывая из полумрака массивные, застывшие силуэты станков. Эхо их шагов тонуло в гулкой тишине огромного помещения.              —Гаррет должен быть на месте, он как раз заканчивает смену, поможет вам, —пролепетала женщина, которую, как выяснилось, звали Бетси. Она вела их вглубь цеха, её нервозность, казалось, лишь усиливалась в давящем пространстве. —Он наш лучший работник. Руки золотые.              Медея почти не слушала её. Её внимание было приковано к деталям, которые говорили громче слов. К развешанным на стенах инструментам, организованным с почти хирургической точностью. К чистоте вокруг одного конкретного станка, контрастирующей с общим лёгким беспорядком. Она чувствовала, как привычный холод подползает к позвоночнику, как знакомая тошнота начинает медленно подниматься из желудка.              —Вот здесь, —Бетси указала на тот самый, идеально прибранный винторезный станок. —Это рабочее место Гаррета.              Ганнибал наблюдал за Медеей, не за сотрудницей. Он видел, как расширились зрачки, как напряглась линия челюсти. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, движения стали медленными, почти сомнамбулическими. Она протянула руку, но не коснулась станка, пальцы замерли в нескольких сантиметрах от холодной, смазанной маслом стали.              И в тот же миг мир для неё раскололся.              Это была не картина, а череда ощущений. Гудение цеха стихло, сменившись ровным, гипнотическим гулом станка в голове. Запах масла стал острее, и к нему примешался другой, едва уловимый, сладковато-медный аромат, от которого заломило в висках. Она закрыла глаза. Картинки были нечёткими, рваными. Не ощущение, а видение. Сильные, уверенные руки, направляющие резец. Металлическая стружка, вьющаяся блестящими спиралями, как локоны. Чувство абсолютного контроля, спокойствия и сосредоточенности, не собственного, а чужого, пугающе ясного. Холодное, методичное удовлетворение от идеально выполненной работы, от ровной стружки, от совершенной линии среза. И под всем этим — тихий, едва уловимый трепет чужой агонии, подавленной, неважной. Ничего лишнего. Уважение к металлу и плоти. Уважение к тому, что даёт жизнь. Всё имеет свою ценность.              Медея резко распахнула глаза. Дыхание вырвалось из груди сдавленным хрипом. Мир вокруг неё качнулся, краски смазались. Она отшатнулась от станка, словно от раскалённой плиты, и наткнулась спиной на что-то твёрдое и неподвижное. На Ганнибала. Его руки мягко, но властно легли на худенькие плечи, удерживая от падения. Она ощутила его тепло сквозь тонкую ткань блузки, его едва уловимый аромат одеколона, который на мгновение перебил фантомный запах крови в сознании.              —Мисс Блум? —голос был тихим, почти интимным шёпотом у самого уха. В нём не было тревоги, лишь пристальное, хищное любопытство. Когда-нибудь, он был в этом уверен, она будет шокирована ещё больше от работ самого доктора Лектера. По крайней мере, ему очень хотелось в это верить. —Что вы видите?              Она судорожно сглотнула, пытаясь сфокусировать взгляд. На стене рядом со станком висела доска почёта. «Наши лучшие сотрудники». Несколько выцветших фотографий. Взгляд метнулся к одному из лиц. Мужчина средних лет, с простой, ничем не примечательной внешностью, усталой улыбкой и добрыми глазами. Подпись под фото: «Гаррет Джейкоб Хоббс. За преданность делу».              —Слишком чисто, —прошептала она, не отрывая взгляда от оборудования, дыхание вырвалось изо рта облачком пара. —Он всё вычистил, —сказала хрипло, всё ещё тяжело дыша. Голубые глазки метнулись к Лектеру, и он на секунду увидел отражение того ужаса, который мисс Блум только что пережила. —Он убирал улики. Я уверена, что это не просто перфекционизм. Это ритуал. Он возвращал своему алтарю первозданную чистоту.              Ганнибал слегка склонил голову, взгляд был полон тёмного одобрения. Он опустил руку с плеча и теперь не отпускал её запястье, большой палец мерно поглаживал нежную кожу около учащенного биения пульса, словно настраивая расстроенный и драгоценный инструмент.              —Алтарю, —повторил он почти с наслаждением. —Какое точное слово. Значит, наш убийца рабочий?              Бетси, стоявшая в стороне, переводила испуганный взгляд с одного на другого. Она ничего не понимала, но ощущала себя лишней в этой странной, напряжённой сцене, разыгрывающейся между доктором и девушкой. Ганнибал медленно повернул голову к ней, и от его спокойного, внимательного взгляда женщине стало не по себе. Он же полностью проигнорировал её замешательство.              —Вы сказали, что это станок Хоббса. —Медея резко обернулась к сотруднице. —Что он заканчивает смену. Где он?              —Он... —Бетси замялась, пальцы нервно сжали край кардигана. —Видимо, отпросился домой пораньше к дочери…              Медея замерла, отвернулась от испуганного лица женщины к Ганнибалу. Воздух в лёгких внезапно закончился. Он ушёл. Он почувствовал их. Он дома. С дочерью. С той, ради которой он создавал свой кровавый спектакль.              —Его домашний адрес. Немедленно, —голос Лектера прозвучал ровно и холодно. В нём не было паники, только абсолютная, непреклонная власть, которая заставила Бетси вздрогнуть и, спотыкаясь, броситься к шкафчику с личными делами сотрудников.              Ганнибал протянул Медее свой телефон, уже открыв контакты. Жест был спокойным, почти будничным, но в нём читалось неоспоримое право дирижировать этим хаосом. Лектер не просто помогал — он плёл сеть, чтобы привязать её к себе, сделать зависимой от его «помощи».              —Звоните Джеку, мисс Блум.              Она взяла холодный, тяжёлый аппарат. Пальцы едва слушались —дрожали мелкой, нервной дрожью, отказываясь сгибаться и полностью обхватить гладкий корпус.              —Джек, —поприветствовала хрипло и сдавленно. —Это Гаррет Джейкоб Хоббс, я уверена. Миннесотский сорокопут — это он. Он ушёл с работы. Он сейчас дома со своей дочерью…              На том конце провода воцарилась секундная тишина, а затем послышался резкий скрип отодвигаемого стула и отрывистые команды. Погоня началась. Только Ганнибал предпочёл бы слово охота. Охота началась, и его гончая взяла верный след.              Дождь превратился в безжалостный ливень. Дворники «Бентли» работали с остервенением, разрезая потоки воды на лобовом стекле. В салоне снова воцарилась тишина, но на этот раз она была наполнена неловкостью и предвкушением. Медея обхватила себя руками, пытаясь унять тревогу после очередного проникновения в сознание.              —То, что вы почувствовали там... у алтаря, —начал Ганнибал, не отрывая взгляда от мокрой дороги, и Медея вздрогнула от того, как мужчина произнёс последнее слово — с удовольствием аристократа или скорее признанием искусствоведа. В любом случае, тошнотворное бурление в животе лишь усилилось. —Это было не просто видение. На мгновение вы были им.              Она не ответила, лишь сильнее вжалась в сиденье. Отрицать было бессмысленно. Мисс Блум чувствовала, как её собственное «я» тонет в этом мутном осадке чужой агонии и чужого, ледяного восторга. Там, где потрошитель видел творение, сотканное из боли и воли, она ощущала лишь грязную, жирную кляксу, оставленную на её душе. Хотелось выскрести её, смыть ледяной водой, выжечь. Но грязь была уже внутри.              —Это мерзость, гадость и грязь. —наконец прошептала она, поёжившись от холода. —И только.              —Искусство редко бывает чистым, Медея, —голос стал мягче, любезнее. Он впервые назвал её по имени — доктор снимал очередной защитный слой. —Иногда оно требует погружения в самые тёмные воды, чтобы достать со дна редкую жемчужину. Вы нашли её. Теперь главное успеть забрать её из раковины, пока та не захлопнулась навсегда.              Они свернули на тихую пригородную улицу, состоящую из одинаковых, аккуратных домов с идеально подстриженными газонами. Картина американской мечты, фальшивая в своей безупречности. У одного из домов уже мигали красно-синие огни, беззвучно окрашивая мокрый асфальт и стены. Джек Кроуфорд стоял под козырьком, фигура была напряжена, как сжатая пружина.              —Хорошая работа, Блум, —бросил он, едва они вышли из машины. В интонации слышалось облегчение и профессиональное удовлетворение, но взгляд, которым он окинул её промокшую, бледную фигуру, был полон беспокойства.              Дверь дома была приоткрыта. Никаких криков, никакой борьбы. Только тихая, звенящая мелодия, доносившаяся из глубины дома. Джек жестом приказал группе захвата войти. Они двинулись по коридору, увешанному семейными фотографиями. Счастливая семья Хоббс. Вот они на пикнике, вот на рождественском ужине. Вот Гаррет с дочерью-подростком, обнимает её за плечи. Улыбается своими добрыми, усталыми глазами.              Источник музыки был на кухне. Мелодия становилась громче, каждая нота вибрировала в груди. Они замерли у дверного проёма, и мир сузился до залитой светом комнаты.              Гаррет Джейкоб Хоббс стоял к ним спиной. На нём был белоснежный, без единого пятнышка фартук. Перед ним, на кухонном стуле, сидела дочь, девушка с тех же фотографий. Она была жива, но её тело окаменело. Глаза, огромные, тёмные колодцы ужаса, были прикованы к лицу отца. По щеке бежала одинокая слеза, оставляя мокрую дорожку. Одной рукой Хоббс нежно, почти благоговейно, держал её за подбородок, приподнимая голову, а в другой сжимал длинный, тонкий охотничий нож. Свет лампы плясал на безупречно чистом лезвии, которое он только что протёр салфеткой. Он не смотрел на них, он смотрел на дочь с безграничной, чудовищной любовью, в которой плескалось тихое безумие.              —ФБР! Бросай нож! —взревел Джек, прерывая гипнотическую сцену.              Хоббс медленно повернул голову. В его глазах не было ни страха, ни удивления. Только глубокое сожаление, что его прервали.              —Вы не понимаете, —голос был спокоен, почти нежен, и от этого спокойствия по спине Джека пробежал холод. —Я должен сберечь её. От всего этого. Она — самое чистое, что у меня есть.              И в тот же миг, с плавностью, отточенной годами практики, он провёл лезвием по нежной шее дочери. Это было не резкое движение, а ритуальное, почти мелодичное. Грянул выстрел, потом ещё один. Тело Хоббса дёрнулось и тяжело рухнуло на кафельный пол. Но было поздно. Девушка захрипела, из глубокого разреза хлынула тёмная, почти чёрная на фоне белой кухни кровь. Она сползла со стула, зажимая рану руками. Вокруг воцарился хаос. Крики, команды Джека, топот ботинок. Медея стояла, оцепенев. Она не могла дышать. Картина перед глазами слилась с видением у станка. Запах пороха смешался с фантомным запахом машинного масла и горячего металла. Шум в ушах заглушил всё, кроме одного — булькающего звука, с которым жизнь покидала тело девушки.              Ганнибал Лектер не сдвинулся с места. Он был единственным островом спокойствия в море паники. Его взгляд хищно и жадно скользил от тела Хоббса к истекающей кровью дочери, а затем останавливался на застывшей фигуре Медеи. Он впитывал каждую деталь этой трагедии, каждую ноту ужаса, словно сомелье, дегустирующий редкое, терпкое вино. Это было творение. Его пьеса. И она играла главную роль.              Когда парамедики вбежали в дом с носилками, он подошёл к Медее и встал рядом, почти касаясь её плеча. Она всё так же смотрела на кровавую сцену невидящим взглядом.              —Вы спасли её, Медея, —тихо заключил Ганнибал почти ободряюще. —Она выживет, мы успели.              Согнутые пальцы, едва ощутимо, коснулись ткани рукава, проверяя реакцию. Не встретив сопротивления, мужчина с уверенностью положил ладонь на напряжённую вытянутую спину, между лопаток. Это было не грубое движение, а мягкое, настойчивое приглашение развернуться. Он плавно повернул её, становясь живым щитом между ней и ужасом, застывшим на кухне. Его рука не уходила, оставаясь тёплым, весомым пятном на спине — якорем в бушующем море шока, точкой опоры, которую Лектер только что создал и предложил. Слова Джека, крики парамедиков, суетливый топот ботинок по окровавленному кафелю — всё это было лишь белым шумом на периферии сознания, назойливым фоном для главного — властной руки, которая теперь держала мисс Блум, не давая снова обернуться. Не давая утонуть.              —Вы сделали всё, что могли, Медея, —участливо хвалил Ганнибал, настойчиво повторяя фразу снова и снова. Звук, который пробивался сквозь вату в ушах. —Теперь позвольте мне позаботиться о вас, не смотрите.              Но образы были уже не снаружи, они горели на внутренней стороне её век. Рука с ножом. Дуга, которую описало лезвие. Удивлённо-печальные глаза Хоббса. И фонтан алой жизни, бьющий из горла. Медея чувствовала липкость на коже, хотя не коснулась ни капли крови. Это была та самая грязь, о которой профайлер говорила. Теперь она пропитала её насквозь.              Ганнибал начал медленно вести её прочь из кухни, рука так и оставалась на спине, направляя, как заблудившегося ребёнка. Они прошли мимо Джека Кроуфорда. Тот оторвался от рации, лицо было серым от ярости и напряжения.              —Лектер, увезите её отсюда, —бросил он, взгляд на мгновение задержался на руке доктора на спине Медеи, но он был слишком поглощён происходящим, чтобы придать этому значение. —Мы займёмся... этим.              Этим, с горечью повторила мисс Блум в мыслях. Кошмаром, оставленным на полу кухни. Ганнибал коротко кивнул, и хватка на спине Медеи стала чуть крепче, ведя её к выходу.              Снова салон «Бентли». Снова тишина, нарушаемая лишь барабанной дробью ливня по крыше и размеренной работой дворников. Ганнибал завёл двигатель, но не тронулся с места. Он смотрел прямо перед собой, на залитую водой улицу, где суетились люди в форме.