Глава 5

      Какая безвкусица. Хоббс, этот мясник-дилетант, почти создал нечто значимое, но в последний момент всё испортила примитивная паника и плохой расчёт времени. Ганнибал вёл машину сквозь пелену дождя, и его внутренний критик был безжалостен. Неуклюжий, суетливый финал, испортивший всю прелюдию. Грубый выкрик и череда выстрелов вместо тихой, сакральной точки. Хоббс оставил после себя окровавленный хаос, требующий лишь уборки и протоколов. Творение превратилось в банальное место преступления.              Мужчина мельком взглянул на Медею. Она сидела неподвижно, съёжившись в комок на пассажирском сиденье. Её светлые волосы прилипли к мертвенно-бледной коже, а капли дождя на ресницах выглядели как застывшие слёзы. Взгляд был стеклянным, устремлённым в никуда, в точку за пределами реальности, где до сих пор, должно быть, булькала кровь и сверкало лезвие ножа. Она не дрожала сильно, её тело словно окаменело от холода, который шёл не снаружи, а изнутри.              Хоббс был неумелым подмастерьем, испачкавшим холст, грубая кисть случайно коснулась изображения, и на испорченном фоне девушка превратилась в фигуру, поглощенную трагедией. Лектер был ценителем, и не мог позволить такому изысканному произведению просто... испортиться. Медею нужно было сохранить, стабилизировать, поместить в правильную среду, где её новая, сломленная красота могла бы быть оценена по достоинству. Обычные руки утешителей и психотерапевтов лишь запачкали бы мисс Блум, покрыли толстым слоем банальных утешений и фальшивого сочувствия, скрыв истинную суть произошедшей с ней метаморфозы.              Не меняя выражения лица, Ганнибал плавно протянул руку и увеличил мощность отопления в салоне «Бентли». Поток теплого воздуха мягко коснулся коленей девушки.              Тепло медленно просачивалось сквозь промокшую ткань брюк, но не согревало. Оно было чужеродным, искусственным, неспособным растопить лед, сковавший профайлера изнутри. Она медленно моргнула, и капли дождя, запутавшиеся в ресницах, стекли по щеке, смешиваясь с непрекращающимся призрачным ощущением липкой крови.              —Куда мне Вас отвезти, мисс Блум? — спросил доктор Лектер невозмутимо, прерывая напряжённое затишье. Это был вежливый, формальный вопрос, однако в нём отсутствовала альтернатива. Он не спрашивал, куда она хочет поехать. Он уточнял пункт назначения, который, казалось, был уже известен, ведь машина была в движении.              Что выбрать? Дом сестры? Алана засыплет её вопросами, окутает душащей заботой и будет смотреть на сестру с тем самым выражением профессионального беспокойства, смешанного с родственной тревогой, от которого хотелось бежать. Своя пустая квартира? Тишина была бы наполнена предсмертным хрипом дочери Хоббса, а собаки уловив беспокойство и смятение хозяйки, начали бы спросонок встревоженно лаять.              —В Вашем состоянии нельзя оставаться одной, — продолжил он тоном, не терпящим возражений. Интонация, которую используют врачи, дабы пациенты точно следовали предписаниям. —Шок требует наблюдения специалиста. Я отвезу Вас к себе. Мой кабинет — наиболее подходящее место, чтобы прийти в себя без лишних… проблем.              Сквозь ледяную корку шока пробился слабый, но настойчивый импульс. Не потребность самосохранения, а что-то другое. Образ. Бледное лицо девочки на носилках, тёмные волосы, раскинувшиеся на подушке, и едва заметное, почти эфемерное движение под окровавленной тканью на её груди. Дыхание. Биение сердца.              —Нет, — голос прозвучал хрипло, надтреснуто, словно слова выскальзывали осколками и царапали пересохшее горло. Медея повернула голову, и стеклянный взгляд наконец сфокусировался на безупречном профиле Ганнибала. — Отвезите меня в больницу.              Лектер не выказал удивления. Он склонил голову, демонстративно вздыхая.              —В больницу? Мисс Блум, Вам необходим покой, а не гул реанимационных коридоров.              —Девочка, — настойчиво повторила Медея, и в просьбе появилась нескрываемая стальная нотка, прорезавшаяся сквозь оцепенение. — Эбигейл Хоббс. Она была жива. Когда её выносили... она дышала. Я видела.              Она говорила это, скорее, самой себе, отчаянно цепляясь за мысль. Девочка должна выжить, а Медея должна увидеть её живой. Это была единственная осмысленная деталь в кровавом калейдоскопе последних часов. Единственное, что имело значение.              Глаза Ганнибала на мгновение сузились, превратившись в тёмные, непроницаемые щели. Он ожидал слёз, истерики, полного коллапса. Вместо этого психолог столкнулся с упрямством, рождённым на последствиях чужой трагедии. Это было неожиданно и, оттого, куда более интересно. Её желание было иррациональным, продиктованным скорее всего материнскими чувствами, но в нём была сила, которую нельзя было просто проигнорировать или подавить.              —Я должна убедиться, — не сдавалась мисс Блум, тон сменился на резкий и совершенно не вязался с её хрупким, измученным видом. Она отстранилась от спинки сиденья, повернувшись к нему всем корпусом. —Я должна увидеть, что она дышит. Что мы не опоздали.              —То, что имеет сейчас значение — это Ваше собственное состояние, —парировал Ганнибал, осуждающе покачав головой, низкий тембр оставался бархатным, однако руки сильнее сжали руль. —Ваше желание увидеть её — это классическая реакция. Проекция. Вы стремитесь искупить чувство вины. Поездка в больницу лишь усугубит травму. Вы увидите кровь, суету, боль. Это не принесёт Вам облегчения.              —Мне плевать на облегчение! — почти выкрикнула она, и в голубых глазах, до этого замутненных, вспыхнул холодный огонь. —Мне не нужен сейчас психологический анализ, доктор. Вы обещали помочь. Так помогите. Отвезите меня.              Медея смотрела на него в упор, не отводя взгляда. Впервые за всё время их недолгого знакомства она не избегала зрительного контакта. И Ганнибал увидел в льдистой радужке не страх, не мольбу, а вызов. Она не просила. Она требовала. Она цеплялась за эту поездку, как утопающий за соломинку, и он понял, что если сейчас откажет, то соломинка сломается. Мисс Блум могла замкнуться, уйти в себя так глубоко, что вытащить её оттуда будет куда сложнее. Стена упрямства, возведённая на фундаменте травмы, в данный момент была непробиваема для тонких манипуляций. Требовался другой подход.              Лектер молчал несколько долгих секунд, изучая хмурое лицо позади. Затем уголки губ едва заметно дрогнули, складываясь в подобие понимающей улыбки. Он признавал поражение в маленькой битве, чтобы обеспечить себе победу в войне.              —Хорошо, Медея, — Ганнибал в очередной раз мягко назвал её по имени, чтобы придать разговору звучание уступки, перемирия. —Я отвезу Вас. Но на моих условиях.              Она недоверчиво прищурилась, ожидая подвоха.              —Мы приедем в больницу, — продолжил ровным, диктующим тоном. —Вы не будете ни с кем разговаривать, кроме меня. Мы узнаем о её состоянии и немедленно уедем, если оно стабильно. После проведёте остаток ночи под наблюдением, потому что после психологической травмы проследить за Вашим состоянием — это мой врачебный долг. Без возражений и споров. Это цена поездки, ведь я обещал и Алане, и Джеку, что позабочусь о дорогом им человеке.              Медея молча кивнула, отводя взгляд. Она была слишком истощена, чтобы спорить, и отчаянно нуждалась в последнем, хрупком лучике надежды, чтобы отказаться от сделки, какой бы неравной та ни казалась.              Ганнибал свернул руль, меняя направление в сторону медпункта. Он выиграл и был доволен собой. Охотник всегда даёт добыче иллюзию выбора и короткую передышку перед последним броском. А Лектер был терпеливым. Он мог подождать. Больница была лишь короткой, необходимой остановкой на пути к настоящей цели.              Бентли бесшумно подъехал к парковке возле отделения неотложной помощи. Для Ганнибала лечебное учреждение было воплощением дурного вкуса и хаоса. Суета, громкие голоса, безликие белые стены и писк аппаратуры – всё это было грубым посягательством на гармонию, которую он так ценил. Он вышел из машины, обошел её и открыл дверь для Медеи с той же нерушимой элегантностью, с какой открыл бы дверь в оперный театр. Нельзя опускаться до уровня беспорядка.              Девушка выскользнула из тёплого кокона салона. Каждый звук, каждый отблеск света бил по натянутым до предела нервам. Профайлер стояла на мокром асфальте, покачиваясь, и на мгновение ей показалось, что она сейчас упадёт, но рука Ганнибала крепко подхватила под локоть — не просто поддерживая, а властно направляя вперёд, в самое сердце больничного улья.              —Подождите здесь, — снисходительно приказал он, усаживая спутницу на жесткий пластиковый стул в углу приемного покоя, подальше от основного потока медсестёр, бегающих туда-сюда с препаратами. И всё же неподалёку, чтобы девушка могла слышать его около регистрации. И была в поле зрения.              Она послушно села, обхватив себя руками. Здесь собственная боль казалась незначительной, растворяясь на общем фоне чужих страданий. Но одна мысль билась в голове, не давая сильно отвлекаться на посторонних: «Она жива?».              Ганнибал подошёл к стойке регистрации. Его дорогой костюм, идеальная осанка и уверенность создавали вокруг брюнета невидимое поле, заставлявшее людей обращать на мужчину внимание. Угрюмая медсестра средних лет, что-то быстро печатавшая в компьютере, подняла на него усталый взгляд, вздыхая.              —Добрый вечер. Мы по поводу Эбигейл Хоббс, которую доставили к вам около часа назад. Я — доктор Ганнибал Лектер, её лечащий психотерапевт, —представился он с обезоруживающей лёгкостью, и Медея отметила про себя, как быстро он присвоил себе роль, вплетая ложь так искусно, что она сама на мгновение поверила. —Это Медея Блум, консультант ФБР, она нашла девушку. Нам просто необходимо знать её состояние. Джек Кроуфорд в курсе нашего визита.              Упоминание ФБР и имени Кроуфорда подействовало безотказно. Медсестра, кратко взглянув на них поверх очков, застучала по клавиатуре. Медея затаила дыхание, приподнимаясь со стула и подходя к стойке. Секунды ожидания растянулись в вечность.              —Её только что перевели из операционной в реанимацию, —наконец сообщила женщина, не отрывая взгляда от монитора. —Потеря крови была значительной. Состояние стабильно-тяжёлое. Она в коме.              Кома. Слово повисло в воздухе, сухое, лишённое эмоций — медицинский диагноз. Не «мертва», но и не «спасена». Неопределённость, которая была хуже самой страшной правды. Медея почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она ухватилась за край стойки, чтобы не упасть. Так вот она, её редкая жемчужина, найденная на дне тёмных вод, —тусклая, надтреснутая, запертая в раковине безмолвия.              Она жива. Но она не проснулась. Они не опоздали. Но и не успели.              Ганнибал положил руку на спину — тот же собственнический, успокаивающий жест, что и в доме Хоббса. Он почувствовал, как под ладонью пробежала мелкая дрожь. Лектер осторожно наклонился к её уху, дыхание было тёплым на холодной коже девушки.       —Вы слышали, Медея? Она жива. Вы дали ей шанс. Это всё, что мы могли сделать на сегодня, — заключил он. Голос, низкий и размеренный, действовал почти убаюкивающе, усмиряя панику. —Я выполнил свою часть договора. А теперь, — большой палец мягко прочертил линию вдоль позвоночника, отчего девушка вновь вздрогнула, —Вам нужно восстановить силы.              Он неторопливо, но напористо отодвинул мисс Блум от стойки и повёл к выходу. Медея безвольно подчинилась. Больничный коридор расплывался перед глазами. Её миссия, давшая силы на последний рывок, была окончена, оставив после себя лишь звенящую пустоту и глухую, ноющую боль в голове.