Часть 4

Следующие пару дней становятся настоящим адом. Сначала мы снимаем интервью у меня дома, что в целом неплохо, но орущий через камеру Лаки Фликерман цепляется за каждую вещь в интерьере, чтобы вывести меня из себя. Кружка с ромашками? Подруги подарили? Цветы в вазе? Ну уж точно поклонник, да? Большой диван, кстати, собираетесь тут с друзьями на вечеринки? Ну не говорить же ему, что все мои друзья уже почти перешагнули рубеж сорокалетия? Не считая Поттера, конечно, но о нем лучше не вспоминать на интервью. Повезло, что камеры не сняли, как мы судорожно обнимались в каморке со швабрами после Игр. Макгонагалл много раз рассказывала, что любовные истории — хит на телевидении Капитолия. Даже ее во время Игр пытались свести с трибутом из Второго, Златопустом Локонсом. При том, что на её руке уже было скромное обручальное кольцо от жениха, ждущего её дома. Макгонагалл немного покраснела, рассказывая, каким павлином был Локонс, и как его поклонницы желали ей смерти, видя его губы на костяшках её ладоней каждый эфир. Но на Арене Златопуст погиб одним из первых, встав посреди стадиона и крича что-то про мир во всем мире. Минерва во время своего Тура Победителей не раз вспоминала метнувшую в Локонса нож девушку добрым словом.  Лаки не дает мне побыть в своих мыслях дольше, чем несколько секунд. Расправляю свое зеленое с серебряным шитьем платье и тяжело вздыхаю через корсет. Стилистки постарались затянуть его так, чтобы небольшая грудь выпирала максимально возможно. И плевать, что легкие не могут раскрыться полностью. Лаки настойчиво повторяет свой вопрос, что-то про мой Дистрикт. Я сижу накрашенной куклой на диване, улыбаясь с зубами и киваю, как болванчик, на любые вопросы. Но в конце даже не кривя душой говорю, что мне не терпится снова увидеть Капитолий (добавляя про себя, что с весьма корыстной целью). Мимоходом шепнув Минерве свой план, я почти сразу оказалась в списке приглашенных на прием к Гринграссам, меценатам и спонсорам Игр. Дафна Грингасс, как я узнала, моя ровесница. Может быть, я сумею найти с ней общий язык. С Джинервой Уизли же получилось. Проснувшись после первой волны марафета от стука в дверь, я не сразу вспомнила про свою новую домработницу. Но она запала мне в душу с первого взгляда. Огненно-рыжая, с яркими карими глазами и молочной кожей. Гибкая, стройная, движущаяся с особой грацией и легкостью. По сравнению с ней я точно выгляжу как старое лохматое дерево (или как угадайте что — верно, книжный червь). Она стояла на пороге, закутавшись от ветра в серое пальто до колен, и постукивая изношенными, но вполне сносными сапогами. Строгое дерзкое лицо искренне мне улыбнулось, и следующий час я показывала ей дом и кладовую. Не знаю, сколько платят домработницам, но мою щедрость Джинни не оценила и попросила лишь одну серебряную монетку в неделю. Взамен я впихнула ей несколько пар вязаных носков своей любимой безымянной старушки (надо будет перед Туром к ней зайти и спросить имя) — и мы остались довольны друг другом.  Интервью заканчивается, мои стилистки что-то восторженно говорят и уходят в отдельный Дом Победителей, выделенный специально для них. Ну не в Дырявом же останавливаться, таким то фифам. Завтра с утра снимаем прогулку по Дистрикту, а вечером отправляемся в Капитолий. И несколько недель мне придется вспоминать все подробности моих Игр. Еще раз. Я плюхаюсь на стул на кухне и наливаю себе чашку чая, заботливо заваренного Минервой. Скоро мне придется налаживать отношения с кучей богатых капитолийцев, жаждущих увидеть свою звезду, «Золотую девочку». Но я по-прежнему слабо представляю мир с их точки зрения, ведь мисс Уизли оказалась ближе ко мне, чем я думала. Ожидать очередную напыщенную аристократку, вынужденную браться за черную работу (Драко в женском обличие), было ошибкой. Джинни была настоящим бойцом, о чем она сама призналась мне, вертя в руках мой кухонный нож. Она не могла участвовать в Играх, да и не хотела, но всегда смотрела за подготовкой трибунов и пыталась повторять. Дочь богатых капитолийцев облазила все деревья в парке, училась вязать узлы на маминой пряже, запоминала все целебные растения и коренья. Она дружила с мальчиками и защищала слабых. «Шестеро братьев?» — спросила я, ухмыльнувшись, и Джиневра мне довольно кивнула. Мы обсудили с ней пока только Игры, но они оказались весьма плодотворной темой с моим опытом. «Хоть где-то пригодилось то, что мы убивали людей, можно чувствовать вину чуть меньше» — ехидно подметил внутренний голос. Я показывала ей свои книги, но она осталась равнодушной. Жаль. Но я давно научилась не требовать от жизни всего и сразу. Зато Джинни понравился букет на столе в гостиной. Признание, что это первый букет в моей жизни, далось необычайно легко. Услышав далекие крики, я вскакиваю со стула и бегу на улицу, по пути натягивая первые попавшиеся ботинки и куртку. Шнурки не завязываю, а прячу за край, проталкивая к пятке на ходу. Почему-то жажда помощи стала моим инстинктом, хотя во время Игр я бы скорее побежала прочь. Кружка с чаем остается недопитой —настоящий грех, зная, чьими руками он приготовлен. Но никогда еще я не слышала таких воплей боли и безнадеги, даже во время публичных порок. Кажется, даже пальцы на ногах поджимаются, пока мои ботинки скользят по грязи в сторону домов. Ответ я получаю быстро, в виде столпа черного дыма от шахтерского района. Нет, не может быть. Последний раз подобное случалось много лет назад, я тогда едва пошла в школу и плохо помнила общий траур. Сердце камнем падает вниз, когда я добегаю до толпы, скопившейся возле миротворцев. Они равнодушно повесили объявление и отошли. Черным маркером по картону крупно написано: «Взрыв, завал, шахты закрыты». Женщина впереди меня падает на колени, хрипя что-то о своем дорогом Коллине. Я вижу столько перекошенных лиц, и мне становится невыносимо. Мужчины и женщины вокруг начинают плакать, омывая слезами черную от угля землю у шахт. Толпа толкает меня то в одну сторону, то в другую, а я лишь стою и тупо гляжу на табличку. Параллельно слушаю, что говорят люди вокруг. И в конце-концов начинаю щетиниться от ярости. Мало того, что чертовы бюрократы не закупали достаточно птиц для контроля углекислого газа от угля (что я считала живодерством, но не по сравнению с человеческими жертвами). Так еще и шахты закрыты на несколько недель, якобы для «служебного расследования». Но те, кто на умер в шахтах, умрут от голода на поверхности. Это был главный способ выживать для большей части семей Дистрикта. Через ботинок напарываюсь на толстый камешек и от едва ощутимой боли мои мысли проясняются. Нельзя так просто это оставить, сейчас же зима. Я вижу, как маленький мальчик рыдает вместе с мамой, припав к мерзлой земле и целуя её синими губами. Из груди рвется рык отчаяния, свежий маникюр вжимается в ладони. Решение приходит по щелчку пальцев, словно оно уже было в моей голове. Ярость рассеивается, заменяемая азартом и даже… весельем? Я вдруг ухмыляюсь, просчитывая, сколько золота скопилось в моих закромах, в небольшом тайнике в новом чертовом доме. Каждой семье Шлака точно достанется по несколько монеток. А если добавить к этому те товары, что валяются неиспользованными где-то в кладовке — продукты, пряжу, ткани, безделушки — то получится продержаться до открытия Шахт. Даже такой маленький бунт над Капитолием приносит нереальное блаженство, аж до сладостной дрожи. Но нужно действовать быстро, пока все миротворцы ушли готовиться к разгребанию шахт. Шлак я знаю в деталях, чуть ли не в каждом доме малютка Грейнджер помогала по хозяйству ради краюшки хлеба. Чуть более ста домов, несколько на отшибе. Вновь вонзаю ногти в ладонь, пытаясь просчитать маршрут. И прихожу к выводу, что мне нужен помощник. Морщинка между моих бровей разглаживается — кажется, я знаю, кому могу довериться. Вижу белую макушку в толпе людей, бездумно разглядывающих объявление о закрытии, и бодро иду к ней. В кармане куртки скрещиваю пальцы, чтобы он точно мне не отказал. — Драко, привет! Заработать хочешь? Драко изумленно поворачивается, а вместе с ним несколько любопытных зевак. Ничего, придет и ваше время, дорогие. Малфой молчит, оглядывая мой наряд с головы до ног (чертово платье), а затем мы встречаемся взглядами. Я впервые за несколько недель смело смотрю в серые глаза, опьяненная своей идеей. Драко борется внутри, но выживание берет верх над гордостью и он хрипло спрашивает: — Что надо делать? — о размере оплаты не уточняет. Ну конечно, совсем забыла, Гермиона Грейнджер, самая богатая жительница Дистрикта 12. Да еще славящаяся своей помощью сердобольным. Поэтому он и избегал меня. Наверное. Я нетерпеливо хватаю Драко за руку, и мы быстро шагаем в сторону Деревни Победителей. По пути тонкое холодное запястье незаметно вырывается из моей хватки (я в целом не против) и поправляет край коричневой робы работника Дырявого. Тонкая рубашка, штаны из мешковой ткани и грубые ботинки, явно с ноги какого-нибудь старого миротворца. За пояс заткнута серо-бурая тряпка и почти лысая щетка для уборки. Я закусываю губу, представляя Драко моющим полы или убирающим номера для путан и их клиентов. Сердце немного колет от грусти. Но мне говорили, что он ушел в шахты, поэтому быть поломойщиком не так плохо. Быть живым лучше. Мы заходим в мой дом, и я сразу поворачиваю в кладовку, кидая в Драко то, что первым попалось под руку — плотный мешок из под картошки. Парень с изумлением смотрит, как из-под аккуратной половицы вдруг сверкает чистое золото. Сразу видно, Капитолийские монеты, не тронутые беднотой галлеоны и сикли. Драко медленно усаживается на колени, не в силах оторвать глаза от моего тайника. — Помоги мне сложить их в мешок, надо оценить, сколько мы за раз сможем поднять. Возможно, придется делать несколько ходок. Драко все-таки переводит взгляд на меня, его лицо — чистое изумление — заставляет меня рассмеяться. Я видела его фотографии из Капитолия до того, как его сослали. Особо ехидные одноклассники, те что побогаче и из городских, однажды принесли в школу старые газеты. С полос смотрел красивый юноша в костюме, на его плече лежала белая рука его отца, Люциуса Малфоя, известного аристократа и владельца фармацевтических заводов. Те инновационные мази, которыми меня обтирали после Арены, его рук дело. А мама Драко была настоящим заглядением — светская львица, чьи фото с балов регулярно мелькали в каждой из принесенных газет. Была (заглядением), сейчас она потухла и стала казаться гораздо старше. Я видела её совсем недавно, собирающей пожухлую траву на Луговине до первого снега. Но не решилась подойти. И горящие от золота глаза Драко вдруг напомнили мне его образ с газетных фотографий — статного, ухоженного, «золотого» мальчика. Он снова переводит взгляд на моё платье, которое из-за расстегнутой куртки можно было теперь рассмотреть во всей красе. Мои щеки, кажется, немного краснеют, когда его взгляд, блуждая по серебряному шитью корсета, натыкается на верхний край. Он сглатывает и сосредоточенно смотрит в тайника. Я заправляю за ухо лезущую в лицо прядь, щеки ощущаются очень горячими. — Что ты будешь с ними делать? — хрипло спросил Драко, все еще опасаясь прикасаться к моим монетам. Я же начинаю активно сгребать их охапками и кидать в мешок, чтобы заполнить неловкое молчание. Кажется, даже сломала пару ногтей от энтузиазма. Лаванда меня убьет. —  Мы раздадим их, Драко. Всему Шлаку. Всем, кто не может работать на шахте или потерял там кормильцев, — я снова смотрю в серые глаза, которые вдруг сощуриваются в усмешке. Тогда же Драко берет свою первую охапку и кидает в мешок. А потом улыбается мне краешком рта. — Ты просто ненормальная, ты знаешь? На твой запас весь Дистрикт сможет кормиться, Капитолий будет в ярости. Наши руки вновь соприкасаются, уже под полами, и на этот раз он не одергивает свою. Мой энтузиазм сменяется чем-то непонятным, когда я слышу его веселый голос. Губы пересыхают, и я облизываю их, прежде чем ответить. — В этом и смысл, понимаешь?  Драко кивает и активнее помогает мне. Мы наполняем мешок на треть, когда я чувствую, что нужно приложить усилия, чтобы поднять его. И восторженно ахаю, когда худощавый парень рядом встает и закидывает этот мешок себе на плечо. Бледные щеки озаряет румянец, и я чувствую, что снова краснею в ответ. Вместо этого я протягиваю ему горсть галлеонов.  — Пожалуйста, возьми их. Это не подачка из жалости или попытка унизить. Если тебе так проще, я плачу за помощь и за молчание — о тайнике и о моей благотворительности, — видя его колебания, я делаю максимально грустное лицо, — Пожалуйста, Драко. Драко в нерешительности забирает у меня монеты, перебирая их свободной ладонью, а я достаю с полки пушистую шерстяную шаль. Она стоила мне жалкий сикль у мастерицы в Котле, зато вместе с ней я получила такую благодарную улыбку, что не могла уснуть той ночью. Теперь мне нужна новая улыбка. Если и пользоваться его хорошим настроением, то до конца. — Это для Нарциссы. Пожалуйста, не отказывайся, скоро Новый год — мой аргумент крайне слабый, но я снова делаю максимально умоляющий вид и Драко вздыхает, ловко убирая монеты и шаль в мешочек, спрятанный под одеждой. Он уже успел оценить, насколько холодные зимы в наших краях — собранной на Луговине травы точно не хватит для обогрева. Сердце трепещет в радости и внутри разгорается жар. Он принял! Драко принял мою помощь! Я встаю, отряхиваю платье и шагаю к двери, поддерживая мешок помощника сзади. Вот тут он уже отмахивается, еще крепче перехватывая его рукой. Я одергиваю руки, поднимая их вверх в жесте проигравшего. Благосклонность закончилась, постараюсь больше не наглеть. Но губы трогает улыбка от осознания, что сегодня Нарцисса закутается в шаль. И скорее всего они будут ужинать чем-то более хорошим. Драко недоуменно смотрит на меня, и я замечаю морщинку между его бровей. Ну что ж, идем! Не успею переодеться, но, думаю, жителей Дистрикта 12 не будет волновать моё капитолийское платье, приправленное капитолийским золотом. — Вперед, первая остановка — Шлак. Драко выходит из дома довольно бодро, оставляя меня позади. Он кричит мне что-то про то, какая я медленная, а я смеюсь в ответ. В поисках шарфа, чтобы закутать открытое горло для долгой прогулки, я оглядываю гостиную, и мое сердце падает. Грязные ботинки оставляют следы на ковре, когда я подхожу ближе и беру в руки шаль, аккуратно уложенную на край дивана. Вздыхаю и убираю её обратно в кладовку. Нельзя требовать от жизни всего и сразу.