Часть 5

Я грею руки своим дыханием, когда стою у дома и провожаю спину Драко взглядом. До самой ночи мы раздавали монеты, бережно стуча в каждую хлипкую дверь и обнимая хрупкие тела благодарных женщин. Никто не нападал на нас, не пытался отнять больше, не умолял. И это вселяло надежду в моё сердце. Отчаяние не перебороло человеческое достоинство, хоть и бой на ринге был неравный. Когда меня крепко обняла маленькая девочка с двумя косичками, а ее старшая сестра просила убитую горем мать очнуться и поблагодарить…. Что ж, тогда они увидели первую слезу Гермионы Грейнджер, победительницы Голодных игр.  — Как твое имя? — шепнула я малышке, гладя её по светлой голове. — Примроуз. Но все зовут меня Прим. Есть такой цветок! — гордо ответила малютка, перебирая подол моего капитолийского платья. — Знаю, он один из моих любимых, — я вспоминаю кружку с чаем на своем столе.  Старшая сестра Прим смотрит на меня глубокими серыми глазами, не такими светлыми, как у Драко, но все равно красивыми. А затем девочка откидывает косу с плеча на спину и тоже меня обнимает. Я прижимаю ее в ответ и вдруг ловлю на себе взгляд Драко. Ледяные глаза смотрят пристально, но не показывают, что чувствует их хозяин. Ну и ладно. Я покрепче обнимаю девочек. Их мама сидит на стуле у окна и смотрит куда-то вдаль, взгляд невидящий, пустой. Светлые волосы спутались в колтуны по обе стороны её лица, а руки сжимают подол платья до побеления костяшек. Вроде бы спокойная, но чем больше смотришь на нее, тем сильнее чувствуешь напряжение внутри. Убитая горем жена шахтера. Уговариваю себя не плакать. Прим видит, что я вытираю глаза в попытках остановить уже почти начатое, и несет мне что-то с кухни. Это бутерброд из свежего хлеба с козьим сыром и яблоком. Прим гордо говорит, что папа обменял целую белку, чтобы получить хлеб, но сестра тут же её подталкивает в плечо и шепчет, что это секрет, который не нужно никому говорить. Я киваю старшей, вспоминая, сколько ударов плетью предрекали миротворцы Драко за кражу никому не нужной древесины. За нелегальную охоту наказание может дойти и до расстрела. Когда понимаю, что в этой семье расстрелять за охоту уже некого, к горлу опять поступают рыдания. Бутерброд уносится обратно на кухню. Драко отводит меня в сторону и внезапно достает из кармана почти чистый носовой платок. Я судорожно, но осторожно принимаю его и глажу хлопковую ткань. Несколько ниток выбились из герба, вышитого на краю, но буквы М и С все еще разглядеть можно. Драко кивает на мою благодарность и отворачивается. Утыкаюсь лицом в платок, но он пахнет лишь только мылом. Слезы в этот раз не доходят до глаз, я медленно дышу тканью, а Драко стоит и не двигается, будто охраняя меня. Или не желая видеть слез. Наивная, да? Монеты кончаются, когда мы обошли уже почти весь Шлак, останавливаясь у более крепких домов. Усатый мужик с огромным животом (наполовину выглядывающим из-под рубашки) кричит мне, что ему не нужны подачки, а его жена почти в меня плюет. Дверь у них прошита сталью, поэтому когда мужчина шмыгает носом и захлопывает её передо мной, все крыльцо дрожит. Я хватаю Драко за плечо и тяну его в сторону другого жилища, потому что вижу, как мой напарник сдерживает агрессию, двигая челюстью. Не дай бог опять наживет себе проблем. Отойдя подальше, Драко скрипит зубами и выдает неожиданное: — Держу пари, пузо он нажрал на твои призовые для Дистрикта.  Молчание, секунда, две... И я начинаю истерически смеяться от контраста тяжелого лица Драко и его шутки. В глазах у меня вновь встают слезы, но побороть хохот не удается никак. Я держусь руками за живот, сгибаюсь и пытаюсь судорожно дышать. Никогда так не смеялась, разве что Гарри доводил меня до громкого смеха, пародируя наших учителей или особо мерзких парней из приюта. Однажды Поттер откопал в помойке за Дырявым старый вонючий парик и пришел ко мне, натянув его на голову. Он был так похож на нашего мэра, тоже щуплого мужичка с густыми кудрями, что наша директриса Кэрроу вначале даже испугалась, что началась внезапная проверка сверху. Гарри наказали за это лишением еды на три дня, но тогда я молча пододвигала ему половинку своей порции, кусая губу, чтобы не улыбаться от воспоминаний. Когда меня понемногу отпускает, я вытираю слезы с лица и вижу, что Драко перестал хмуриться и снова пристально на меня смотрит. — У тебя вот тут под глазом черное, тушь? — он легко стучит кончиком указательного пальца по уголку своего правого глаза. Повторяю его движение и действительно, пальцы становятся черными. Я на секунду останавливаюсь, а потом начинаю яростно тереть глаза. Чешутся, заразы, что ж у них за косметика? Тушь, смешанная со слезами, сходит очень хорошо, и вскоре все мои пальцы покрыты ею. — Ну и что ты собираешься с этим делать? — я вижу, как Драко силится не улыбаться, сжимая губы в попытке повторить свое обычное презрительное лицо. Моё сердце стучит еще сильнее, проснувшееся от хохота, но я чувствую на себе взгляд и резко оборачиваюсь. Жена толстяка глядит на меня в окошко, показывая разные неприличные жесты руками. В душе мгновенно появляется мерзкое чувство, словно она испортила что-то очень интимное. Момент, когда Драко Малфой был открыт мне и почти улыбнулся. Знаю, звучит глупо, но в моем небольшом мирке, оставшимся таким и после Игр, эта улыбка занимала много места. Сразу после медвежих объятий Гарри, приготовленного Минервой чая и болтовни Сэй. Женщина кривляется и трясет своими черными блестящими кудрями. Она не оставляет мне выбора. Я подбегаю к их дому и пишу на двери матерное слово своими черными пальцами. Внутри все поет, поскольку идеи Гермионы Грейнджер сегодня безупречны. Капитолийская тушь с удовольствием остается на светло-коричневой поверхности. Мне хватает пальцев только на самое короткое слово, и тут же я слышу топот с той стороны двери.  — Драко, бежим! — кричу ему и радуюсь, что начала бегать еще во время марафона от Котла до дома, хоть вспомнила, что это такое. Платье недостаточно длинное, чтобы мешать, но довольно объемное, поэтому я на всякий случай хватаю подол и уношу ноги в сторону Деревни Победителей. Драко, держащий на вытянутой руке почти пустой мешок с золотом, следует за мной.  — Паскуда, вонючая падаль, да я же тебя закопаю! — визжит жена толстяка, подпрыгивая на месте в своем черном неопрятном платье. — Реджи, что ты стоишь, как тролль? Толстяку не хватает задора или здоровья, чтобы броситься за нами следом, поэтому он решает проблему по-другому и начинает орать на жену в ответ. Мы с Драко бежим все дальше и дальше, я чувствую адреналин в крови и безумный азарт от своей выходки. Ноги гудят в сапогах, в волосах ветер, а корсет платья за день немного растянулся и позволяет свободно дышать. Внезапно мою голову посещает мысль, которая бы никогда не приходила Гермионе Грейнджер без стороннего вмешательства: «Пусть еще докажет, что Победительница Игр ему дверь испортила. Свои не сдадут!». Мы добегаем до Деревни, и я радуюсь, что Победительниц было всего две, потому что мой дом один из первых, самых близких к воротам. Я вновь хватаю Драко за руку, чтобы у охраны не возникло сомнений. Миротворец на входе удивленно поднимает брови, но пропускает нас. Хорошо, что без вопросов, у меня так сильно колет в боку и сбито дыхание. Я бы едва сказала ему пару слов за минуту. Аллея припорошилась снегом, и тонкие яблони между домами наклонились еще ближе к земле. Глаза слезятся от ярких фонарей, ведь в Шлаке освещенность была минимальная — по слабой лампочке на каждой из опор линии электричества. Я смотрю по сторонам, хватаясь за каждую мелочь в попытке растянуть момент. Вот у Минервы в окне второго этажа уютно горит свет, наверное, читает перед сном. Впереди между домов показывается еще один миротворец, шаркающий ботинками на патрулировании. Легкий стук за моей спиной. Я оборачиваюсь на Драко, когда он бережно ставит мешок на ступеньки моего крыльца. Пристально смотрю на мешок, делая вид, что думаю о его содержимом. Мои ногти находят знакомый заусенец на большом пальце и радостно его ковыряют. Неловкая пауза с тяжелым дыханием и слезами в уголках глаз, которые вытираешь уже украдкой, проклиная ветер и свет. Ступенька скрипит, когда он переступает с ноги на ногу. — Грейнджер, — хрипло говорит Драко, когда я наконец поднимаю на него глаза. Сердце все еще стучит, но виной тому не бег в пару километров. Он вдруг улыбается мне кончиком рта, ехидной усмешкой, но в моем животе словно разгорается пламя. — Спокойной ночи.  Я выдыхаю, глядя в серые омуты, и чертыхаюсь мысленно от того, что по ним снова ничего не понять. Это все аристократическая выдержка? Или это я читаемая как открытая книга (и еще раз — книжный червь). Мы смотрим друг другу в глаза, и я боюсь, что он прочитает мои мысли. Такое возможно? В Капитолии могли разработать что-то и похуже, переродки тому подтверждение. Может быть, аристократов учат психологии или чему-то подобному? Может, поэтому, они так легко общаются между собой, угадывая настроение и намерения собеседника? Где бы достать такой учебник… Я тряхнула головой, прикрывая лицо волосами и отгоняя лишние мысли. Из моего рта раздается что-то еще более хриплое, и я прочищаю горло: «Спокойной ночи, Драко». — Ты когда уезжаешь? — его вопрос заставляет огонь в моем животе ужалить сердце. Такие странные ощущения, драккл их раздери. Мои ногти доковыривают заусенец до мяса. Миротворец у ворот делает три шага вправо. — Завтра, — шепчу я.  — Удачи, — отвечает мне он и поворачивается к выходу. Его спина идеально прямая даже после целого дня труда, но ноги шагают нетвердо, даже суетливо. Белокурые волосы слегка измазаны чем-то черным, но ветер все равно с радостью подхватывает их и кружит в легком танце вокруг его головы. Если бы я была художником (а краски у меня были, спасибо Котлу), то я бы нарисовала то, что видела. Ареол волос делал его похожим на ангела. Миротворец хмыкнул и выпустил его из ворот в темноту дороги. Я подхватываю мешок со ступенек и захожу домой. Скидываю ботинки и разминаю уставшие ноги. Прямо в многострадальном платье плюхаюсь на диван, куртка летит куда-то в сторону вешалки и даже долетает. Включаю торшер, в свете которого так люблю читать, но сейчас у меня уже нет сил. Шаль на краю словно ждала меня, кутаюсь в нее и откидываюсь на спинку дивана. Мои губы бормочат: «Удача и так на моей стороне».